Смех богов

«До некоторых ран дотянуться может лишь тот, кто будет рядом»

      Рейнард даже не удивился словам констебля. Для него в этой хитросплетённой истории лимит изумления и шока закончился давненько. Поэтому в эти секунды оглушающей тишины он ощущал по большей части болезненное облегчение и лишь немного потрясения. Мог разделить то страдание старшего. Все присутствующие видели и чувствовали, как тяжко ему далось начало этого признания о том, что мужчина хранил на душе долгих пятнадцать лет. Кирса насторожилась, ссутулилась, не зная куда себя деть. Одновременно и чуждая этому горю, но и принадлежащая ему. Встретилась взглядами с дядей, тот чуть кивнул молча с заботливым, поддерживающим выражением на лице. Ей стало поспокойней. Девушка постаралась бесшумно, незаметно вдохнуть и вернулась к созерцанию печальной картины, олицетворению крушения прошлого. Гантрам же подошёл ближе к Корблу, грудь которого часто и надсадно подымалась, а сам он продолжал излучать страдание всем видом, положил руку на плечо и осторожно спросил: — Тот день, да? — светло-карие глаза прищурились в сочувствии и серьёзности, хоть на него напарник и не смотрел.       Тот плутал где-то в омутах памяти, взор оставался затуманенным и невидящим. Долго эта пауза не затянулась. Он снова сдавлено всхлипнул, наконец опуская синие глаза прямо на Рейнарда. И они горели нескрываемой яростью, почти что ненавистью. Он ощерился, произнося следующие слова. — Я должен был сделать это много раньше. Я добил Рассела. Ударил в спину своему хозяину, которому клялся служить, и оставил подыхать на земле как бешеную собаку. Я должен был сделать это сразу, тогда бы Альдо выжил, — эта яркая вспышка эмоций умерла, вернулось мучение и такая усталость, констебль едва ли не пошатнулся. — Но я решился лишь под конец. Когда почти всё закончилось. И слуги, и та женщина. Её Рассел пробил копьём. Она истекала кровью, пока Реджинальд отбивался и убивал остальных. Я мог почувствовать его боль. Я видел, как Рассел сам сцепился с моим мальчиком, когда понял, что тот берёт верх. Они успели нанести друг другу несколько тяжёлых ударов, и Реджинальд побеждал и его. Мой храбрый мальчик. Один. Я не мог поступить иначе.       Корбл зажмурился и отвернулся, стараясь не показывать эмоции, но слёзы и так не проступили. Возможно, для него их давно не существовало, потому что часть него уже умерла в тот день.       Гантрам ободряюще сжал пальцы у того на плече, поддерживая таким жестом. Гардог же не почувствовал никакого отклика на такое откровение — убийство своего отца. Это ничего в нём не затронуло. В отличии от знакомой, тянущей тоски по брату, о кончине которого он теперь знал больше. Они не торопили старшего опекуна, не перебивали, поэтому тот вскоре продолжил. — Я ударил Рассела ножом, — констебль взглянул на левую руку, задумчиво поводил ей перед собой, потом отстранёно усмехнулся. — Так, чтобы он умирал не быстро. Но я опоздал, я слишком промедлил. Реджинальд ещё был жив, но уже не смог бы выкарабкаться с такими ранами. Он умер у меня на руках. Мы не говорили долго. Помимо прочего он просил меня приглядеть за тобой, Рейнард, за своим любимым младшим братом. А ещё… он успел невнятно рассказать, что у него и той женщины есть ребёнок. Дочь. Не захотел по каким-то причинам или просто не смог рассказать, где её найти. Я и не искал, решил, что так лучше. Оставить всё это в прошлом. С этим всем и трупами я вернулся в замок. И никому никогда не говорил об этом.       Корбл умолк, потёр лицо ладонями, возвращая себя в реальность, к насущной проблеме. Сенешаль нахмурился в размышлениях и убрал руку, чтобы не стеснять того, скупого на такие эмоции, лишний раз. Переглянулся ещё раз со своим воспитанником. Подумать было о чём, и в то же время оно ничего не меняло. Совсем ничего. Все четверо это понимали. Так что на лице маркграфа отражалось сдержанное понимание и сочувствие, но не гнев. В этом плане, они оба переживали больше за констебля, чем за то, в чём тот признался.       Тот столько лет нёс в себе этот груз. Скрывал эту боль и бессилие. Не мог ни отпустить, ни что-то исправить. И сейчас вынужден столкнуться с очередным последствием, сидящим на подоконнике. Явно больше, чем лысый мужчина мог стойко вынести в одиночестве. Рейнард чувствовал, что всё правильно, хоть и больно — они должны это разделить меж собой. Честно и открыто. Поддержать друг друга, как сплотились тогда после того, что случилось, а может, сейчас и куда сильнее. Потому что сейчас дверь прошлого закрывается — насовсем, никаких больше недомолвок между ними. Только они сами. И они нужны друг другу и Кирсе. И даже она нужна им всем, так или иначе. Он огладил её, грустную и напряжённую, взглядом серых глаз и по всем этим причинам, размышлениям нарушил тишину первым: — Это всё дело прошлого, верно, — парень кивнул, дождался внимания измученного Корбла. — И нет места обидам — не между нами. И я, и Гантрам знаем, что ты сделал как мог. Мы все тогда делали, что могли. И сейчас можем сделать больше именно благодаря этому.       По ходу речи он начал медленно идти, посматривая на своих дядек с той неотъемлемой любовью, пониманием и желанием изъяснить своё видение. Обогнул кровать, неспешно подошёл к девушке, что не произнесла ни слова с момента захода в замок. Она подняла руку, потирая плечо, опустила голову, так как теперь все смотрели именно на неё. В их глазах легко читались и осязались мысли, чувства. Не самые радостные и приятные. Потом всё же она набралась храбрости и подняла лицо, снова наблюдая за ними, изучая и в какой-то мере не отвергая ни незримую поддержку, ни покровительство, ни своё происхождение. Со всем этим им, так или иначе, придётся иметь дело. Гардог этому проявлению довольно улыбнулся, встал спиной к стене так, чтобы видеть двоих слуг, демонстративно положил ладонь на голову Кирсе, ласково погладил, принялся успокаивающе массировать. — Поэтому она будет жить здесь, и никто не будет ей указывать, что делать, — рассудительно кивнул он, подводя черту. — Это уже не ваши обязательства — просто примите, что она со мной, как часть меня, как часть брата. Будут проблемы — будем их решать, однако и создавать их не надо. Всё будет хорошо, ничего плохого в этом нет. Даже если это и не совсем нормально. Мы справимся и в этот раз. Таково моё решение.       Слова легли и осели значимым покровом. Сенешаль согласно кивнул, расслабился, а с губ Корбла сорвался рваный выдох и всё. Никаких споров, возражений, словно и не было недавнего намерения утверждать вбитые правила.       Воцарилась тишина, во время которой каждый осмысливал сказанное. Гардог переложил руку на шею и ключицу девушки, таким образом приобнимая, а когда её светло-зелёные глаза вопрошающе и осторожно скользнули к нему, тепло улыбнулся уголком губ, покачал головой и указал в сторону мужчин, приглашая наблюдать дальше за теми, кто уже начинает быть ей семьёй. Он-то знал их всю свою жизнь и мог предугадать, что последует. Молчание нарушил Гантрам, наклонив голову на левое плечо. — Ты мог бы рассказать мне об этом раньше, — заметил он, с укором и сочувствием обращаясь к напарнику. — Вдвоём мы бы решили, что лучше. Всё тогда летело вверх ногами, думаешь, я бы не смог понять? — Как я мог о таком рассказать? Опозорить Реджинальда ещё больше? — Корбл же закончил с исповедью и вернулся к прежнему тону: требовательному, возмущённому и негодующему. — Да и как ты мог, зная, что она его дочь, молчать эти месяцы и позволять так с ней обращаться! Почему мне не сказал? Ещё и участвовал, наверняка, я вас двоих знаю хорошо! Похотливые псы! Да и ты, Рейнард?! Как ты можешь, зная, что она твоя кровь, твоя племянница! В голове не укладывается. — Не ты ли пуще всех ратовал за то, чтобы её повесить, — как бы межу дел напомнил сенешаль, совершенно невинно рассматривая потолок. — Именно ты ликовал, когда она оказалась на третьем ярусе. Да и для чего ты хотел сегодня расставить всё на свои места?       Констебль подавился словами, что крутились у него на языке, ринулся к мужчине в светлой одежде и ухватил за грудки. Не чтобы сцепиться и ударить, а чтобы выместить эмоции. Теперь-то до него осознано и во всей красе дошло, что все эти дни под Рейнардом и, изредка, но тем не менее Гантрамом, лежало прежде всего дитя его любимого воспитанника.       Он начал трясти Гантрама, а так как ещё и превышал ростом, то чуть приподнял его за одежду. Нависал сверху вниз разъярённым и бессильным зверем. Сенешаль же со спокойным взглядом просто перехватил чужие предплечья, ослабляя хватку, однако и не выпутываясь. Позволил вымещать на себе эти эмоции таким образом. В какой-то момент под встряхивания и бормотание о том, как они вообще могли вот так всё делать, его терпеливые светло-карие глаза упали на непосредственного виновника получившейся ситуации. Кислое выражение лица говорило о многом и том, что констебль такой сложный человек, о том, что поделать ничего с этим нельзя, да и не стоит, и о том, что на очереди нерадивый воспитанник. И маркграф решил, что уже можно вмешиваться. Основа установлена, остальное детали. Пускай и эмоциональные — Ти-ише, Корбл, — довольно произнёс Гардог и примиряюще улыбнулся, не скрывая нахального проблеска, когда на него взглянули оба, — я бы делал это даже в том случае, если бы она родилась, выросла в замке у меня на глазах, и я бы качал её младенцем на руках. Я в этом, знаешь ли, не сомневаюсь как и в том, что братом-то сумел бы договориться. Она часть меня. Это больше, чем просто слова.       Эти фразы подействовали. На лице констебля отразилось возмущение, и он разжал хватку. Схватился руками за голову, застонал. Его уже самого потряхивало от бури чувств. Он начал метаться из стороны в сторону, пока Гантрам понимающе смотрел на него, мирно и без всякой обиды, поправляя рубашку. Наконец Корбла продолжило прорывать: — На чём только держится этот дом! Ни один, ни другой, да и отец не лучше. Как вам самим от себя не тошно? К чему бы вы привели всех нас, если правил вообще не было б?! Во что превратился бы замок! Постоянно какие-то проблемы без всякой серьёзности к будущему! Я тут один о благе рода думаю?! Это всё не игры одного дня, каждый день кирпич для будущего, не говоря уже о таких непростых вещах!       Мужчина выдохся и теперь загнанно стоял у камина, тяжело дыша. Синие глаза, оглядывающие их всех, сверкали яростью, непониманием, однако на их дне Рейнард прекрасно видел принятие такого положения дел. Это знал и Гантрам.       Кажется, что и Кирса в его поведении рассмотрела лишь остаточное сопротивление и эмоции, что сломали привычную сдержанность и строгость. Она почувствовала, как чужие пальцы соскользнули с её шеи — парень оттолкнулся от стены и пошёл к слугам. Подсознательное облегчение прошло моментально. Девушка насторожилась в ожидании следующего. — Жизнь продолжается, Корбл, — начал маркграф, и на лице прибавилось серьёзности, но не жестокой и не беспощадной, — как и тогда. И продолжается она независимо от представлений и ожиданий. Всё пойдёт на благо. Кстати, я хочу, чтобы ты обучал Кирсу тому же, что и Реджинальда. Всему. — Женщине-то это зачем? — несколько язвительно простонал констебль, с усталостью потирая лицо рукой. — Она дочь лорда, ей бы танцы, музыку и этикет учить. Науки мужское дело, и даже ты ими редко когда пользуешься. Хоть этому тебя некоторые научили.       Он зыркнул в сторону Гантрама, который на это лишь фыркнул. Рейнард усмехнулся, останавливаясь на равном от мужчин расстоянии. Продолжил говорить, завершать расстановку положений и полномочий. — И тем не менее ты это сделаешь, — он с уважением чуть кивнул Корблу. — Я думаю, ей это будет куда интересней всякой дребедени. Что сама думаешь, Кирса?       Парень обернулся через плечо, смотря на племянницу. Сенешаль и констебль последовали его примеру на этот раз без высказываний. Гантрам, который по сути был лишь балансиром сегодня и поддержкой своему воспитаннику, терпеливо ждал ответа девушки, зная, что это немаловажная часть этого, их общего взаимодействия. Несмотря на то, что в большинстве случаев о ней же говорилось так, будто бы она не сидела рядом с ними в одной комнате. Корбл же пристально изучал её взором, но делал это теперь не столь враждебно, а с каким-то страданием.       Кирсу захватило чувство неловкости — тот помимо всего остального искал сходства с её отцом. Она поджала губы, отвернулась от их глаз, заставила себя мыслями перейти на суть предложения, а не на эти смешанные ощущения. Оно виделось ей чудным, но и… привлекающим. Возникло слабое ощущение заботы Гардога — тот хотел, чтобы она могла узнать что-то новое, ограничил её от чужого влияния, оставил ей свободу. Как и сказал. Девушка перевела взгляд обратно на троицу и кивнула. Говорить ей по-прежнему не хотелось, поэтому она надеялась, что и такой ответ все легко поймут. Один, во всяком случае, точно понял. — Ты уяснил? — вкрадчиво спросил Рейнард, повернувшись обратно. — Да, — пробурчал констебль, однако без недовольства. — Завтра предложу тебе расписания. Сами решайте — у меня хватает работы и без этого. — Хорошо, — с довольством согласился парень и повернулся и к Гантраму, обращаясь теперь уже к ним двоим. — Я хочу, чтобы вы оба присматривали за ней не хуже, чем за мной или Реджинальдом. И в вас двоих я не сомневаюсь. Только вам двоим я могу доверять так же, как и себе.       Корбл только поморщился, прикрыл глаза, но кивнул, принимая всё окончательно так, как есть. Тон воспитанника, его вполне логичные, хоть и искривлённые слова и та связь, которая между ними росла не один год, помогали не просто смириться — отвести этому место в жизни, найти силы. Гантрам же кивнул с ободрением и пожал плечами: — Об этом ты мог не напоминать, — он улыбнулся и сам, взглянул на Кирсу с теплотой и облегчением. — Думаю, что нам стоит молчать о её родителях. Мы должны были знать, но никто другой.       Они все помолчали, и тишина наступила на них совсем по-иному. Знание не должно распространиться. Девушка тихонько пересела поудобней, прислушиваясь к самой себе, к своему отклику на всё это. Новое напрягало, но не ужасало в своей неизвестности. По крайней мере, не сильнее обычного. Одновременно своё положение виделось сложным и необъятным. В определённом смысле, даже внезапным. Однако она чувствовала уверенность Рейнарда и его присутствие, которое собой передавало надёжность, что поддерживала и давала силы сделать небольшой шажок вперёд.       Это уже приводило к другому — насколько она может доверять после того, что было? Да и вообще: что из этого подлинно внутри? Прошлое? Настоящее? Или истинны оба времени или же ни одно? Хотя пока парень с момента её поселения в этой комнате и не делал больше ничего действительно плохого. Всё старался решить мягко и ориентируясь на её мнение. И пока Кирса пыталась разобраться в этом, выделить суть, с которой сможет жить дальше, отделить саму себя от старых ран, Гардог прервал минуту раздумчивого покоя: — Кстати, Корбл. Ещё я хочу, чтобы ты осмотрел её.       Констебль удивился, вопросительно выгнул бровь, однако до того, как успел уточнить указание, в комнате впервые раздался новый голос: — Не надо, — девушка так встрепенулась его предложению, что даже не удержала свои слова несказанными.       На неё снова посмотрели все. На потерянную, немного испуганную девушку. Рейнард выдохнул, покачал головой и пошёл к ней, присел, заглядывая в побелевшее лицо. — Надо, ничего такого, чего бы тебе стоило бояться, — он протянул руку, поправляя ей волосы у виска. — Я хочу быть уверенным, что ты полностью здорова после того, как по моей вине ты несколько месяцев провела внизу. Я вижу, что ты не совсем в порядке, хоть и молчишь.       Кирса отвела глаза — от того, как он смотрел: мягко, со сдержанной твёрдостью, и любовью, от того, что он попал в яблочко; сделалось немного неуютно. Этот человек видел её всю такой, какой она есть на самом деле. И она сама готова попробовать пройти по предложенному пути. Хотя бы попробовать. Когда его поглаживающая ладонь скользнула к её щеке, знакомая по дурным образам, но и согревающая, а ещё и нежная, она собралась с духом и кивнула.