Смех богов

«Прямота слов сродни обоюдному клинку»

      Она молчала, и тот вязкий, спутанный ком эмоций, что сейчас гнездился у неё на душе, можно было ощутить и так. Нервозность, колючая злоба, растерянность, тревога мешались с прежним. Сгрудившаяся над столом фигурка молчала, и Рейнард чувствовал своё желание укрыть её от всего, дать ей всю защиту, стать этим щитом. Понимал, что та сейчас переживает то, что обычно отгоняет от своих дум. И тревожило её именно то, чего она не могла уразуметь, понять. А именно всей разницы в происходящем. Разумно боялась доверять дальше, уже мыслила о своём будущем, как делала это прежде. Оно оставалось для неё туманным, как, по существу, и он сам, сидящий рядом. Тот делал для неё — да. Тот говорил ей, что любит — да. Она это признавала, но если бы всё этим и заканчивалось. Всё оставалось сложным, и Гардог понимал её, желал стать ещё ближе к ней, чтобы она открылась. Поэтому ориентируясь на сказанное, на знания, через пару минут осторожно нарушил тишину. — Ки-ирса, — позвал мужчина, привлекая если не её взор, то её внимание к себе, добавил в тон уверяющей мягкости, — ты можешь меня не боятся. Я могу дать тебе всё, во что тебе тяжело поверить. Любить именно тебя. И я это делаю. Потому что я не они. Ведь я не был твоим первым. — Мне не нужна твоя жалость или чья-либо ещё, — жёстко выговорила Кирса, резко отодвинулась от стола.       Стул ножками прогромыхал по полу, а девушка встала с него, пошла прочь к стене подальше. Начала беспокойно ходить из стороны в сторону, скрестив руки на груди. Её светло-зелёные глаза смотрели перед собой, но были обращены в никуда. Маркграф изогнул губы в довольной полу-усмешке: задета была явно не простая, но верная тема. — Расскажи мне, тебе самой станет легче, — предложил Рейнард, зная, что та сейчас растревожена и думает о прошлом, где был не только он, думает об истоке и о себе.       Кирса презрительно скривилась, шагов не сбавила и даже ушла ещё подальше от него. Скрестила руки на груди, а её движения стали напоминать метания очень недовольной кошки.       Мужчина сам встал со своего места и пошёл к ней — она даже не обратила на это особого внимания. Супилась, очевидно храбрилась, не собираясь показывать слабость. А когда он обнял её со спины, девушка до боли впилась пальцами в свои руки, закрыла глаза, постаралась отвернуться. Но не дёрнулась от него. — Расскажи мне, мой маленький лесничий. Я знаю, что тебе пришлось очень тяжело, и я готов разделить это с тобой, — тихо, убеждающе проговорил Гардог, ненавязчиво огладил её плечи. — Не из жалости, а потому что я люблю тебя и я рядом. Не только телом и из-за похоти, как ты боишься. Я серьёзен и искренен, моя девочка, и знаю, почему тебе страшно. Я тоже сделал тебе больно. Но могу с этим помочь, не отталкивай — раздели со мной всё.       Он потёрся лицом о её затылок, потом переложил голову ей на плечо. Так чтобы не смотреть девушке прямо в лицо, но чтобы зорко наблюдать за ней. Кирса медлила, выражение сделалось более раздумчивым. Мужчина не торопил, продолжал успокаивающе поглаживать её плечи, руки, ненавязчиво прижимать к себе. Наконец она собралась с духом, слова прозвучали грубо, обрывчато и безжалостно. — Гуидо продал мой первый раз, — юный лесничий оскалилась, мотнула головой. — Он был слишком добрым, чтобы сопротивляться или понукать меня к борьбе. Потому что такой как мне это было всё равно неизбежно. С этим запахом просто не могло быть иначе. Ты меня поймал и привёз сюда, держал как зверюшку. И для таких как я это ещё не худшее. Мне не уготовано чего-то иного, я не жду. Заведомая глупость. — Тщ-щ-щ, — Рейнард прижал её к себе сильнее, нежно потёрся носом о её шею, показывая что он рядом, что он слышит её. — Это уже прошлое — сейчас всё не так, и тебе не надо переживать о таком. У тебя уже есть я, по-настоящему, и я забочусь о тебе. Моя милая Кирса, ты это сама видишь, хоть тебя это и пугает.       Она невесело хмыкнула, светло-зелёные глаза сникли, вновь сделались отстранёнными. Разумеется, все эти перемены, несмотря на очевидную приятность и значимое, не пустое внимание, нервировали девушку, что ни разу даже не грезила о таком. Не могла истолковать иначе, кроме как извращённое продолжение заключения, хоть трезвым рассудком понимала, что существенная разница в действиях мужчины имеется.       К этому, сам Гардог отдавал себе отчёт, что примешивается и всё то время, когда он грубо обращался с ней. Хотя по своим меркам даже тогда щадил её по неизвестной себе причине, что раскрылась позже. Не бил сильно и серьёзно, не отдавал толпе, не истязал извращениями. Чувство, влечение протестовали уже тогда. И сейчас Кирса чуть раскрывалась: к насилию той было не привыкать. Оно было ей понятно как восход и закат. Маркграф представил, как та растёт в лесу, свыкается с мыслью о своей участи, а Гуидо готовит её быть стойкой. Маленькая, все эти года без должной опеки и защиты, учащаяся выживать самой. Он сплёл руки у неё на животе, обхватывая, успокаивая на этот раз себя — прошлое, не настоящее. И всё же чувствовал, что должен быть с ней уже тогда, ограждать от этого. — Мне, правда, стало спокойней, — ответила она спустя пару минут, провела ладонью по лицу. — Но… тогда, когда ты насиловал меня, ты был настоящим. Я это видела и чувствовала. И сейчас, когда ты делаешь… для меня, ты тоже настоящий, не играешь — это ты сам. Я не знаю, чего от тебя ожидать и чего ты хочешь на самом деле. — Ты просто не знала иного, — Рейнард хотел поцеловать её в шею, но сдержался — не сейчас, девушку это может отпугнуть. — Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. И поверь, я могу тебе это дать, открыть. Точно так же, как позволил тебе изучать науки, что тебе нравятся. Не сомневайся во мне — я думаю о том, как лучше для тебя. — Я и это могу почувствовать, — произнесла она на выдохе, а потом извернулась, смотря прямо ему в глаза. — Но это делает мне больно. — Это пройдёт, я знаю. Не сразу, — он сам внутренне сжался от эмоций в её взоре: тяжёлых, мучающих. — Доверься мне.       Разжал руки и бережно взял в них её лицо, проникновенно смотря в него сверху вниз с тенью страдания своей вины, не позволяя отвернуться. И прямота его серых глаз, блеск бушующих эмоций, что он обычно скрывал, заставил Кирсу напрячься.       Эта трогательная искренность жадная, поглощающая принадлежала ей, не оставляла сомнений в честности произнесённых слов и тех, что только таились у него в голове. Сила чувства пугала, и не оно ли откликалось где-то в глубинах её души благодаря его же поступкам? Гардог заговорил тише и серьёзней, словно рассуждал сам с собой: — Я бы отвёл тебя вниз, на третий ярус, и сам бы лёг на пыточный стол. Сам вручил бы тебе раскалённое железо, чтобы ты смогла расквитаться, если бы это хоть чуточку сделало тебе легче. Хоть чуточку, и я бы сделал это не раздумывая. Но, — он нежно огладил её скулы большими пальцами, проницательно и знающе заглядывая ей глубже в глаза, — я не чувствую, что тебе это нужно, что ты этого хочешь. Чего ты хочешь? — Я, — она содрогнулась от того, что этот человек умеет превосходно её читать, ведь такое отмщение ничего не изменит для неё, совсем ничего. Лишь унизит её, раздавит те обломки, — хочу покоя. Хочу быть собой. Настоящей. — И я стараюсь дать тебе покой, — кивнул Рейнард, не отрывая взора и не мигая. — Ту уверенность в себе. И ты крепчаешь. Ты сможешь делать, что захочешь. Только не уходи. Сейчас я не могу отпускать тебя, потому что боюсь за тебя и за то, что ты можешь уйти от меня. Но как только ты меня примешь, я смогу тебе доверять настолько. Как самому себе.       Кирса вспомнила, как тот никак не среагировал на то, что она со всей силы ударила его по лицу. Будто это была одна из естественных для них двоих граней общения, хотя девушка могла поклясться, что тот не терпит такого отношения. Да и отозвался удар удовлетворением и правильностью, но важнее было именно то, что мужчина принял его, остановил тогдашнюю волну тревоги, злобы и… страха.       Действительно, ужаса от одной мысли, что племянница могла думать о чём-то вроде побега. Кирса понимала ещё это тогда, хоть и крайне отстранённо, безэмоционально, и вот сейчас в его словах оно обретало тот полный смысл. Не просто жестокость и властный каприз. Не просто внутренняя мнительность и зацикленность. Она выдохнула и устало прижалась лбом к его груди. Сложно. Слишком сложно. И мужчина, казалось, тоже это знал, но продолжал её подбадривать, разговаривать, а не прибегать к иным мерам приручивания. У него наверняка бы получилось, однако он продолжал из своего существа выуживать редкие, совсем иные чувства. Девушка робко, неуверенно приобняла его, не то ухватилась за его рубашку у спины. Маркграф бережно обнял её, начал поглаживать по голове и по спине, немного покачивал из стороны в сторону, точно баюкая. — Не расскажешь мне о том, что творилось в лесу? — мягко спросил он через пару минут.       Кирса в его объятьях ощущалась ослабшей, усталой и очень хрупкой, хоть и не продемонстрировала какой-либо слабости. Это сочетание характера и скрытой ранимости заставляло его трепетать и восхищаться. А ещё мысль о том, как той жилось со всем этим будило тоску — некому защитить, и он сам не отличается от тех, кто берут всё от жизни. Если бы они встретились раньше, то исход мало чем отличался бы. Но сейчас всё не так — он чуть сильнее сжал руки, и девушка тихо, утомлённо заговорила выхолощенным голосом: — Один завсегдатай в лесу, Лейн, мы с ним частенько ходили в чащобу — он собирал там травы. Для лечения, для дурмана. Я тогда начала взрослеть, и запах временами появлялся сам собой, а порой и с лунной кровью, — на её лице не виделось смущения от такой темы, лишь задумчивость, смешанная с памятью. — Однажды он пришёл именно в этот период и почуял запах, а мы с Гуидо разделывали тушу зверя, надышались магической крови и не могли его унюхать, отвести меня в сторону или припрятать как обычно.       Рейнард кивнул, хорошо и красочно представил себе ситуацию. Старый лесничий не принадлежал к тем людям, что без очень уж крайней нужды будут хвататься за оружие. Да и тот уже был немолод, а сама воспитанница слишком молода, ещё ребёнок.       Мужчина положил подбородок на макушку девушке, позволяя той делиться откровением без лишнего наблюдения. Она чуть повернула голову, прижимаясь щекой к его груди, но горячей влаги слёз на рубашке не ощущалось. — Лейн предложил Гуидо деньги. Он сказал, что легко может взять силой то, что хочет, ещё привезти дружков, а если он предлагает цену, — Кирса чуть напряглась, и эти слова ей дались с усилием, — то Гуидо сам сможет вмешаться, если решит, что что-то не так, не по уговору. Вдобавок, сам Лейн будет молчать. Дескать, так будет честнее и удобнее всем. Гуидо согласился. — Он сделал тебе очень плохо? — вкрадчиво, осторожно спросил Гардог, смотря перед собой, но не прекращая поглаживать. — В целом, нет, — ответила девушка, потом подняла руки положила мужчине на грудь и чуть оттолкнула, помотала головой. — Нет. Он просто получал своё удовлетворение и не был очень уж груб. Лейн периодически приходил потом ещё для этого, приносил не только деньги, но и сладости. Не потому что хотел утешить или как-то расположить, просто не хотел лишних проблем, возни. Мерзко, но… с ними лучше, чем без них.       Она криво усмехнулась, и Гардог мягко выпустил её из объятий, хотя хотелось наоборот — взять её на руки, начать ласкать, шептать о том, что всё позади, что он сотрёт всё до безликого воспоминания, подарит ей всё то удовольствие. Приходилось лишний раз напоминать себе о сдержанности, потому что в данные минуты Кирса явно не расположена к контакту более плотному, чем уже позволила. Она искоса взглянула на него, прикрыла глаза и отошла к окну. Манящая, хрупкая и вся его. Мужчина догадывался, что рассказанный случай далеко не единичный, однако решил не наседать, добиваясь большей откровенности. Если уж на то пошло, они уже поговорили о многом. И это немалое достижение, шаги навстречу.       Маркграф вернулся к столу, чтобы сесть и не давить на девушку, а та спустя пару минут, словно вспомнив о прерванной трапезе, медленно отошла от окна. Ела без особых мыслей, задумчиво водя пустым взором по столу. Рыбу жевала вовсе неохотно, но Рейнарду не приходилось как-то содействовать в этом, так что через какое-то время он сам присоединился, и остаток ужина прошёл тихо, спокойно. Пустые тарелки были убраны на поднос с тем, чтобы унести их вниз. Свечи продолжали плавно гореть, плавить воск. Кирса сидела по-прежнему молча, однако теперь её дядя счёл, что может снова потревожить чужой покой. Её вид говорил о том, что скрытое напряжение схлынуло, переживания, хранившиеся на душе, снова поблекли, оставив только сухие мысли. — Кирса, — Гардог протянул руку и погладил чужое тонкое запястье, предплечье.       Она перевела светло-зелёные глаза на него. Прямой взгляд, усталый, не отчуждённый и не настороженный — внимала ему почти что нормально. Мужчина скользнул со стула, подошёл к ней, перехватил руку так, чтобы её ладонь лежала в его. Наклонился к её лицу, нежно огладил щёку подушечками пальцев. — Всё будет хорошо, моя Кирса. Моя маленькая девочка, теперь тебе не страшно такое, — он поцеловал её в висок, спустился ниже, поцеловал в краешек губ. — Я твой мужчина. Ты мне веришь? Тебе стало сейчас легче?       Лесничий чуть кивнула, но отвечать вслух не стала. Рейнард легонько поцеловал в губы, потом приник к шее.       Её дыхание сделалось тише, осторожнее, она поджала губы, а он продолжал целовать нежную кожу, пользуясь тем, что девушка не отстраняется и не спешит ему влепить вторую за их знакомство затрещину. — Тебе будет хорошо со мной, — уверяюще шептал он, отрываясь от ласкающих, посасывающих поцелуев. — Ты станешь сильной, без страха за саму себя. И мне это нравится. Я научу тебя испытывать это удовольствие.       Он спустился ниже, отгибая второй рукой ворот её рубашки, чтобы добраться до ключиц. Уже хотелось притянуть девушку к себе, снять с неё одежду, развести ноги, разбудить в ней ответную надобность. Желание ощущалось сильной потребностью, но Кирса свободной рукой отвела его лицо от себя. — Не хочешь, чтобы я остался? — спросил Гардог, нехотя отрываясь. — Только скажи, и я уйду. — Нет, не нужно уходить. Но, — она прикрыла веки, задумалась, а у самого мужчины сердце сделало кульбит: его не гонят, — можешь сегодня не трогать меня? Я просто хочу побыть в покое. — Хорошо, и я постараюсь его тебе дать, — кивнул Рейнард и отошёл от стула, разжал пальцы занятой руки.       Девушка хотела не то привыкнуть к нему, не то сделать какой-то проверочный шажок. Но маркграф не переживал — его слова с действиями почти никогда не расходились. Так что когда племянница просто легла на кровать, сворачиваясь калачиком, сам лёг рядом, обнимая, даря своё тепло и силу. Ничего излишнего. Ощущая её с собой, мужчина думал о том, как прекрасны ликующие на душе чувства. Даже поступать в ущерб своим желаниям ради неё было чертовски правильным и приятным. Тело может подождать. Кирса, прислушиваясь к нему, вскоре расслабилась и даже начала дремать. Говорить о чём-либо не стоило — за вечер прозвучало достаточно. Тепло друг друга успокаивало их, умиротворяло дурные эмоции, помогало робко поверить в то, что может быть что-то хорошее. Постепенно и Гардог начал засыпать. Впервые вместе с этой девушкой, что ночью могла его задушить, впрочем он думал, что в таком случае умрёт счастливым. Как и сама она засыпала рядом с тем, кто мог всю её жизнь, всё, что подлинно в ней, безнадёжно смять. Но этот сон они встречали вдвоём. По-настоящему.