Смех богов

«Обнажиться до истока, до блаженной чистоты»

      Первый день после отъезда Гардога с ватагой Корбл в самом деле основательно загрузил девушку заданиями: она неотрывно ходила вместе с ним по замку, училась отдавать распоряжения и подмечать детали в быту, принимать решения уже как управляющая, несущая и ту ответственность своего положения. Избранницы маркграфа. Попутно мужчина штурмом спрашивал у неё с заученных уроков, заставляя выкладываться в разных направлениях и нагло, неоспоримо отнимая время, силы на отдых и её собственные занятия. Только ближе к вечеру Кирса смогла выбраться в парк, прогуляться в одиночестве и подышать свежим воздухом, и то не очень долго — констебль довольно быстро погнал её обратно в замок. Под крышу, за стены, что защищали. И лесничий — на протяжении всех часов и чужого ворчания хоть порой и взывала к собственному терпению — оставалась спокойной и даже улыбалась иногда всполошённому мужчине. В числе удовольствия и невероятного ощущения собственной силы, Рейнард и Гантрам дали ей ту уверенность и покой. И даже в непростые минуты, когда Корбл намеренно и осознанно не давал ей передышки, она видела его подлинные эмоции: собственную борьбу, недовольство, ту ревность, переживание; и чувствовала, что любит этого старшего мужчину. Готового при всём её и опекать, как отрока. За следующие пару дней рутина вернулась в прежнее, более размеренное русло. Два часа на уроки: науки, этикет; час или полтора на дополнительную тренировку в замке — остальное время вновь принадлежало ей. Прогулки, стрельба, а соратники Гардога даже показали, как можно метать ножи и топоры. Корбл отходил от всех эмоций внезапности открытия и личных опасений, и сама она точно его успокаивала своим поведением, давала то время и пространство. В мерности дня вернулись и пробные изыскания: девушка записывала на пробу наблюдения и знания о магическом лесе. Готовила первые наброски, чтобы наставник мог на них взглянуть опытным взором. И во всём этом лесничий ощущала, что они зайдут дальше разговора о запахе, что в какой-то мере это желание обоюдное, несмотря на всю осторожность, опаску разума. Это не вызывало тревоги или же неуверенности. Это сквозило в совместном времяпрепровождении: некая оценка констебля, его холодноватый, будто сдержанный, интерес, и то, как он собрано держал дистанцию. Но Кирса чувствовала, что с основными колебаниями на этот счёт, их связи, он покончил. Не спешил, может, и не хотел как-либо надавливать, будучи не до конца уверенным в обстоятельствах. Особенно после того, как он застал их троих. Она выдохнула и коротко потёрла лицо, отрываясь от каллиграфии, больше напоминавшей какое-то рисование. Сейчас они оба вполне мирно находились в учебной комнате. Мужчина умело перебирал разнообразные, просушенные детали фонтана, рисовал чертежи, сверялся со старыми, менее аккуратными, что-то ловко мерил, высчитывал. Девушка раздумчиво взглянула в высокие окна — весенний день разливался своим теплом, а домочадцы ушли на отдых. С частью дел было закончено.       В ближайшем коридоре тихо как и снаружи, где слышалось только переливчатое пение птиц, что прилетели в парк. Тот начал краснеть клёнами, распускаться; на вишнях появились почки. И пару раз Корбл вместе с ней и слугами ходил туда снимать какие-то мерки у стен плотных остролистов и беседок. Но жизнь текла вокруг и в это тихое мгновение, она просто знала, что в зале могли собраться обитатели, развлекаться, беседовать, может, играть с детьми. Раз выдался свободный час. Надеялась, что и у отбывшего Рейнарда, Гантрама и прочих всё хорошо. Обращала к ним свои чувства. Кирса перевела спокойный взор на работающего констебля — внутренняя уверенность и определённость не растворились. Желание, пусть и осторожное, быть и с ним, разделить и подарить ту человеческую связь. То, что он не отрицал, но не мог без привычной грубости извлечь. Тот прислушался к тишине и поднял голову: — Ты закончила? — пристально осведомился он, как бы давая ей возможность что-то доделать и довести до идеала.       Лесничий вдохнула воздуха в грудь, собирая решимость и отвагу, нужную им, и кивнула. Корбл хмыкнул скептично, отложил проржавевшую трубку, потом встал и с удовольствием потянулся, прогнулся в пояснице. Редкий жест, на удивление доверительный — с остальными он держался прямо и сдержанно. Направился к ней, чтобы посмотреть на её результаты. Девушка отстранённо подумала, что пальцами у неё всё же получилось бы лучше выводить буквы в узорах, украшать их завитками и всем прочим. Так ей привычнее по рутине проводника волшебной чащи, однако учитель был беспрекословен — только специальные перья. Мужчина дошёл до неё, охотно разминая ноги, аккуратно взял лист, чтобы не смазать ещё не засохшие чернила, цветную краску. — Хм-м, могла бы добавить пару петель, вышло бы более гармонично, или у тебя голова другим занята, раз сама не видишь? — пробурчал мужчина, впрочем вполне удовлетворённый результатом. — Каждый лист пергамента это деньги. Но любое обучение оправдывает себя, Кирса. Ты стала аккуратней, но старайся и дальше.       Он с шорохом опустил лист на парту, чтобы она могла доработать, и девушка покорно кивнула, смотря на него снизу вверх: — Хорошо, — чуть улыбнулась ему, и он всё же довольно прикрыл глаза. — Попробую ещё.       Уходить пока не спешил. Может, желал лично посмотреть, как именно она выводить узоры, чтобы направить, скорректировать. Однако Кирса аккуратно взяла его ладонь и притянула к лицу. Огладилась щекой в тишине. Почувствовала, как тот напрягся в ожидании, почувствовала его более острое внимание. Мужчины. — Мы могли бы попробовать сегодня, Корбл, — негромко произнесла она, давая вслух и то согласие, и своё желание.       Знала, что он поймёт всё, что ему нужно именно это — её жест. Навстречу. Как и ей самой — выразить это. Быть рядом, вместе, уважать и доверять друг другу. Вопреки всем сложным трудностями и неприглядным проблемам. Её, его. Встречать их вместе, двигаться дальше.       Кирса чуть сжала его пальцы, более тонкие и длинные, чем у Рейнарда или Гантрама, и облегчением выдохнула, потираясь о фаланги скулой. Чувствовала его, такого другого, рядом, они впервые соприкасались таким образом. Он и сам грубовато провёл по её лицу, выдавая жадность и властность ласки. Коснулся губ. То ли обещал что-то движением, то ли предупреждал. Девушка взглянула вверх, не отступала от своего согласия, дарила его ему. Потрёпанному испытаниями, прошлым, собственной упрямостью. Его синие глаза потемнели от желания, в лице прибавилось серьёзности. Отступать он не собирался. Но лесничий ощущала доверие к нему — будучи в прошлом чужой забавой, без надёжности стать собой. Знала, что и сама сможет направить, если что-то пойдёт не так, не собиралась его как-либо использовать. — Меня не хватятся в ближайшие пару часов, — чётко изрёк констебль, в выражении появилась ведущая определённость. — Для первого раза этого достаточно.       Он перехватил её под локоть, и она встала. Мужчина повёл её из просторной комнаты. Она не представляла, что и где будет, чего именно хочет тот помимо ощущения удовольствия, с чем запах помогал. Но не сомневалась в нём. Уверенно и аккуратно ступала следом. Почему-то именно с ним, когда он держал её под руку, проходя по каменным коридорам, возникло особое ощущение полной неизвестности. Словно она ни с кем и не целовалась ни разу. Констебль шёл, сжав губы, уверенно сворачивал, поднимался по лестницам. Им никто не встретился на пути. В комнату, где наставник застал её с Рейнардом и Гантрамом, он не пошёл, и она лишь улыбнулась уголком губ. Корбл не тот, кто потерпел бы такое «соседство». И пока хотел, требовал точно всеобъмелимого. В эти минуты. Мужчина привёл её в одну из пустых комнат на необитаемом этаже. Не такую большую — ничто развратом не кричало, однако с кроватью, с окнами — света хватало. Больше ничего. И хоть тут давно никто не жил, было прибрано. Кирса прошла на пару шагов вперёд, а спутник притворил и запер дверь. Прислонился спиной, неотрывно и тяжело смотря на девушку. Некая опаска, настороженность и многолетняя привычка брать желаемое, вместе с долей усталости мешались с тем особенным, что они осторожно и бережно делали вдвоём. Девушка почувствовала, что ему нелегко, и подошла к нему. Остановилась перед ним, секунда молчаливых взоров, и она легонько обняла его за талию. Он был тоньше, суше двух прочих. И его запах отличался. Потянулась поцеловать его. Целомудренное касание к его сухим губам. Девушка мягко подняла ладонь к его щеке. Стриженная бородка, скула, шея. Его напряжённость под кожей. А потом он шагнул навстречу, прижимая её к себе за талию. Начал это движение, откуда возврата нет.       Ответил на поцелуй, и в ласке губами ощущалась его опытность, даже некая отточенность, превосходство. И Кирса аккуратно огладила его по спине, не желая, чтобы он напрягался в эти минуты, думал о том, что должен что-то сделать. Передавала ему своё желание, чтобы они оба отпустили всё поистине лишнее. Быстро Корбл оттеснил её кровати, практически вынудил лечь, и она мягко подчинялась. От его умелости, что таилась в жестах, намерении, хотелось расслабиться. Поцелуй углубился, когда её спина коснулась прохладного ложа, а его рука скользнула уже к телу, сквозь одежду. Мужчина поддерживал свой вес на локте, испытующе целовал её губы, шею, а пальцами исследовал изгибы. И было в этих движениях нечто манящее, вожделенное. Даже в том, что он не торопился её оголять, не смотрел на всё — его дыхание лесничий осязала кожей, и ей казалось, что в тонких различиях этого шелеста слышит его чувства. Без слов. Пускай у него ещё и не поднялось естества. Она сама подняла руки, исследуя его через ткань, но не мешая ему. Несколько раз он рукой заходил к её лону, точно поддразнивающе водил, возвращался к животу, грудям. И в этой неспешности, игре, напоминавшей то время, когда Гардог исследовал её тело, нечто привлекало. Возможно, его особая выдержка и мужественность, то, что он уделял ей это внимание. Не просто упивался лаской и властью, для него тело во всех гранях имело прекрасное значение. Несмотря на то, что всё вёл именно он. Менял прикосновение, манеру — всё напоминало особый танец. И собственная чувствительность начала отзываться теплом. Её дыхание стало тяжелее, хотелось большего даже в простых прикосновения, однако Корбл знающе не спешил. Зато когда сжал грудь посильнее, целуя ключицу, она откровенно выгнулась, с губ слетело то придыхание. И от всего начинало понемногу тянуть внизу живота, в промежности, которая получала лишь лёгкие ласки. Отзывчивость, что уже зародилась в последние недели, легко распускалась. Мужчина хмыкнул, и напротив отстранился, разорвав любое соприкосновение, коего вдруг остро стало не хватать, начал медленно раздевать её. Как бы мельком прошёлся пальцами по шее вверх, к подбородку, губами и щеке, и девушка прихватил их ртом, провела языком. Чуть свела ноги. Желание поднималось, кровь начинала приливать. И первые нити магического запаха стали наполнять пространство, обвивать. Сильного и чистого в искренности. Она хотела его и была счастлива с ним. И с теми, кто был далеко, чувствуя свободу и любовь, чувствуя и его желание её. Малость испытующее, властное.       У него имелся контроль над её телом. Но тот не опьянял его, не успокаивал на сей раз. Ничего из привычного или же приевшегося ему. Оба оставались осторожны в знакомстве, но и открыты. Даже когда он стянул с неё штаны, легонько задевая низ живота и косточки, у неё пробежались мурашки. Хотелось его ощутить уже и ниже. Как в этих прикосновениях он присваивал её, доводил до того, чего сам хотел. Ей. И наслаждался этим и её откликом, как она оставалась с ним той женщиной, какую он успел узнать и принять, полюбить. И сам ощущал себя мужчиной, расслаблялся, чувствуя, что Кирса его, каким он есть на самом деле, принимает целиком. Вожделение начиналось впереди тела, где-то в голове. Им было хорошо, просто друг с другом. Это весило так много и столь важно. И только после Корбл мог впервые добровольно и полноценно вдыхать волшебный, незримый запах. Желание, забытое в своём азарте, потекло по венам. Начало наполнять, будить инстинкт, который молчал много лет. Греющее удовольствие и нетерпение, жажда обладать женщиной и получать её всю. А она сама дарила себя с лёгким волнением и с тем уверенностью, не требуя — просто наслаждаясь с ним. Член начал наливаться, ощущения клубили, туманили. Он слишком долго не чувствовал той силы в них и сейчас будто оживал. Склонился её поцеловать, сохраняя контроль над всем, на пробу прошёлся рукой по её лобку, ниже, надавил пальцами рядом с клитором, поиграл. Девушка чуть качнула тазом к нему, но Корбл лёг на неё, уже двумя руками скользнул к ягодицам, пестуя чужое желание. Запах плавно и потихоньку усиливался, а следом и его удовольствие. Наконец мужчина вновь распрямился, замер, прикрыв глаза, но рукой вслепую медленно разминал ей промежность, уже более плотным касанием, чувствуя её скользкую влагу. Растирал ту, поигрывал с нежной плотью. А сам позволил себе скользнуть в блаженство возбуждения. Оно будоражило и наполняло совсем как раньше, когда он был моложе, и его губы тронула улыбка, от силы наплыва ощущений, от их долгожданности на глазах начало обжигать слезами. Он тяжело и судорожно выдохнул, точно мог находиться во сне, что развеется слишком быстро, исчезнет дымкой. Лёжа перед ним, Кирса улыбнулась, тоже ощущая наплыв эмоций — не только жажды большего. Она видела, что ему хорошо от её запаха, что её магическая причуда делает что-то хорошее, благое её близкому. Старая боль появилась на сердце, потом вскрылась нарывом, и её вымывало чувствами. Девушка потянулась к нему, приподнялась — у естества уже пульсировало в желании ощутить большее — села, пока он, замерший, смаковал ощущение, начала расстёгивать его рубашку. Мягко, неспешно. Легонько целовала его грудь, вдыхала запах, чтобы запомнить и распознать среди своих мужчин. Медленно оголила его торс, освободила, с нежностью провела рукой по паху без настойчивости. А потом просто обняла, прижалась грудью к его. Её мягкая кожа, его более грубая со шрамами. Особые моменты взаимного созидания и доверия. Они могли подарить друг другу то большее и хотели. Слыша чужое глубокое дыхание и неспешность, Кирса сама ощутила слёзы у глаз. Настолько было удивительным это принимание. Отпущении чего-то тяжелого. Несколько минут, и Корбл всё же сдвинулся с места — перехватил её у затылка и вновь указал жестом лечь. — Лежи девочка, — прошептал он, а в голосе появилась хрипотца и та властность. — Сначала кончишь ты.       И он коснулся пальцами лона, устраивая большой возле клитора. Вновь умело играл и дразнил. Вскоре девушка ощутила, как и её желание начинает густеть. Вязким, уже пылким жаром подниматься от низа к голове, по венам.       То, что не она себя трогала, подходя к пику, и то, как хорошо у него это получалось — не забывал ни о чём и превосходно контролировал всё. Отступал, где надо распалять, продолжал там, где стоило поддержать. То убирал, то прекращал. Коснулся и отверстия ниже, надавливая, хмыкнул. Это добавило в настойчивости, потребности их желания новое, игривое. — А ведь и правда, берегут тебя. Надо же, Рейнард очень тебя щадит, — улыбнулся он в глубоком желании, аккуратно и на удивление легко зашёл одним пальцем, не возникло даже дискомфорта. Предвкушающе склонился к ней. — Ки-ирса.       Она протянула руку к его лицу. Девушка хватала воздух, кровь приливала и к щекам — хотела разрядки, чтобы он уже вошёл в неё членом. Объёмно и до упора. Прислушивалась и к новым ощущениям, что он открывал ей. Корбл массировал чередовал три точки, а когда всё же убрал руку, она сдавленно выдохнула голосом. А потом он приник к ней ртом. Отзывчивость тут же прошлась новой искрящейся волной, зажигая, расходилась от соприкосновения по всему телу. Открылось будто новое осязание, новый спектр ласк, интимности, прикосновения. Пугающая и завораживающая глубина осязания. Всего было и много, и в то же время мало. Мужчина ласкал языком, посасывал, надавливал, играл, заходил и внутрь. В какой-то момент Кирса совсем расслабилась, огладила его плечи, впиваясь в тугие мышцы пальцами, перешла и на затылок. И когда она подходила к развязке, любовник отстранился. Сам плыл от возбуждения, но не спешил — наслаждался этим редким блаженством. Дал ей, доверчиво смотрящей на него снизу вверх с лёгкой улыбкой, несколько отступить от пика. Минуты, наконец мужчина вошёл в неё, уже горячую, влажную и мягкую. Двигался ритмично, постоянно, хоть порой и менял глубину, темп. Один раз девушка потянулась к себе, но мужчина перехватил её запястье. Притянул к своему животу и склонился над ней. Она выгнулась, чтобы его поцеловать в шею и ключицу, потом он поцеловал её сам. Только тогда отпустил руку, сам скользнул к её клитору. Несколько движений, за которых девушка судорожно приникла к нему — они вместе проходили через это. Потом разрядка, пик хлынули всепоглощающей горячей волной подхватывая её и его через ощущение конвульсии тела и только после через волну запаха. Всё вокруг смазалось в этих ощущениях. Кирса тонула, млела, насыщалась всей своей сутью. Любовником рядом — они соединялись. А Корбл довольно двигался, улыбаясь ей в щёку, щекоча щетиной. Спустя оглушенные моменты она поняла, что он… не кончил с ней, удержался. Мужчина вышел, влажный звук её нутра, и пересел повыше к ней. Взял её невесомую, ослабевшую от оргазма ладонь, направил к члену, придвинулся вовсе к её лицу. — Открой рот для меня, — прошептал он в придыхании, но в движениях была и та неоспоримость.       И она послушалась, млеющая, ликующая в эти мгновения. Прикосновение губ, языка к его напряжённому как камень члену, его вкус и его наслаждение ею, присвоение, признание. То самое соединение на особом уровне. Ласку для себя Корбл растянул, но хоть изначально и не хотел тратить силы, всё же кончил. Горячая сперма попала на язык, на лицо, и девушка под конец вобрала всё естество в рот, постанывая от пылающей приятности. Они замедлялись, нежась в раскатах грянувшего блаженства, что подарили друг другу.       Не из желания похоти, но из того уважения. Жар крови теперь тёк медленно, вязко по всему телу. От кончиков ног до макушки. Пот, проступивший на коже от пыла, спутал её волосы на голове. Но она лежала без сил точно в летней реке, надёжно чувствуя одного из любовников рядом. Тоже уставшего, но довольного и убаюканного будто после долгого бодрствования. Она видела, что сделала ему очень приятно, и это давало внутренних сил, особого счастья. Он не брал её силой для себя как мог бы, не настаивал, не делал только для себя. Они оба это сотворили. Девушка выдохнула, прислоняясь лицом к его ноге рядом с собой, а Корбл утёр её от своей спермы тыльной стороной руки. Потом с улыбкой грузно полусел рядом, откинувшись на локти, подтянул её так, чтобы её голова лежала у него на животе. Оба восстанавливали дыхание. Кирса чувствовала, что обоим хорошо и спокойно. Запах ещё вился, разливался подобно тихим лучам солнца. И мужчина тихонько засмеялся, ощущая новый наплыв возбуждения. Сильного, такого же яркого. Какого ему не хватало. Девушка не сомневалась, что единственная, кто слышит его смех за последние годы, коротко поцеловала его в живот, нашла рукой его ладонь, чуть сжала с улыбкой. — Оставлю это на потом, — почти что заворожённо произнёс констебль, вновь являя выдержку, и всё же приподнялся.       Дотянулся одной рукой до подушек, подложив их себе под спину. Кирса полуприкрытыми глазами довольно наблюдала за ним, его движениями, доверчиво лёжа на нём без всяких сомнений. Он старался её не тревожить, а когда устроился, давая себе роздых, посмотрел на неё, и она взглянула на него, коснулся её лба и прядок. И хоть они и занимались любовным общением, удовольствием тела, в коем млели в эти секунды как и в доверии, его глаза были в этот момент больше раздумчивыми. Спокойными — девушка не укоряла, не стыдила, не вопрошала, не требовала. И он начал перебирать её волосы. Легонько, нежно. — Мне всегда было нехорошо от того, что ты его дочь, — признался он внезапно и вместе с тем столь разумно после их почти что очищения. — Я не знал… что мне с этим делать. С тобой.       Кирса не отвела взора, огладила его пальцы невесомо. Она понимала его и ту боль, какую они этим днём отпускали. Приняли друг друга какими есть этим днём, наедине друг с другом без всего действительно лишнего. — Я не думаю, чтобы он винил тебя в том, как всё вышло со мной тогда. И, — ответила девушка и выдохнула, прижалась к нему сильнее, — сейчас, как всё сложилось. Всё очень сложно. Для нас всех.       Всё мешалось. Она, унаследовавшая магию от матери, кровь и незримые права от отца, обитатели замка, заставшие трагедию. Рейнард, что тогда был отроком, Гантрам, что пытался сохранить хотя бы своего воспитанника, и Корбл, который не смог вовремя принять одно решение.       Все они так или иначе сталкивались с последствиями. Но оставалось в этом одно. Они теперь были друг у друга. — Мне очень плохо из-за того, что я подвёл его. Тогда, — он набрал воздуха в грудь, поджал губы в раздумье. — И может, подвожу сейчас. Знать, что ты… такая, что ты его плоть и кровь. И не хранить как следовало б. — Ты относишься ко мне хорошо, заботишься как можешь, и мы все стараемся, чтобы стало лучше. Чтобы не делать тех же ошибок. Только это имеет значение. Он бы понял, — заверила его лесничий, чуть улыбнулась ему понимающе: — Он ведь тоже тебя любил.       И правда так считала на основе всего, что узнала о своём прошлом, прошлом её родителей, которых не помнила. И лучше всего об этой истине говорили чужие эмоции. Корбл прикрыл синие глаза, погладил её по затылку. — Я очень любил Реджинальда, такой удивительный ребёнок, а потом и мужчина. Недолго, — покачал головой, однако прежней тоски не пришло, движение его пальцев не изменилось. — Я и своих детей так не люблю. Может, потому что он был сыном моего лучшего друга, которого мне доверили. Твой дед был не только моим хозяином.       Они впервые говорили об этом. И столь открыто, необходимо им, чтобы… двигаться дальше. Уже с новыми силами, какие могли открыть и дать друг другу. — Твои шрамы, — мягко указала Кирса, и констебль кивнул. Она отпустила его вторую руку и коснулась груди. Осторожно водила по граням рубцов, чувствуя, что он доверяет это ей. Может, прислушивается к тому, что этот жест не унижал его и не укорял. — Рассел с детства был задиристым и жестоким. И я вставал всегда рядом с ним, Кирса, плечом к плечу. Всегда. Чтобы он ни затевал. Защищал собой его и его семью, а потом Реджинальд привёл Ксару и, — он поморщился, а девушка тепло огладила там, где билось его сердце, и это его успокоило. — Это так тяжело и мучительно видеть. Как человек, которого ты знал с рождения, с которым ты проходил и всю свою жизнь, становится другим. И ещё тяжелее наконец признать, что прежним он никогда не станет. И что ты уже опоздал. — Сейчас ты не ошибаешься, и это очень много, — Кирса приподнялась, наконец садясь рядом с ним, смотря на него. — А если с чем-то и не чувствуешь себя уверенно — мы рядом с тобой, всегда. Мы все делаем ошибки. Никто тебя не винит. И я, — она поцеловала его в плечо, сжала пальцы на его коже, — не виню тебя. Я рядом с тобой, верю тебе. И люблю тебя. Корбл. — И я тебя. Я всегда буду с тобой, Кирса, — он поддел её подбородок пальцами и без смущения или какого-то колебания поцеловал, скуповато, но чисто, даря это обещание и свою поддержку. И она ответила, углубляя на сокровенное мгновение. Мужчина после отстранился, проведя большим пальцем по её щеке. — У Рейнарда есть Гантрам. Хоть Гантрам и прислушивается к тебе, это не лишнее. Но у тебя буду я.       Кирса улыбнулась, нежно огладила его запястье. Его спокойная уверенность, его успокоенность в душе, и её собственный покой и чистота в эти мгновения. Она поцеловала его ладонь. — Я знаю, — улыбнулась ему, оставаясь столь открытой перед ним, — и я буду рядом, как и ты для меня, чтобы ни случилось. Мы со всем справимся вместе. Все. — Ты маленькая отрада для меня, — улыбнулся он краешком губ, а потом всё же приподнялся, окинул комнату взором, в коем прибавилось знакомой собранности. — Надо возвращаться. Я бы хотел тебя ещё погонять с каллиграфией до ужина. В ней можно оставлять шифры, тебе понравится.       И он начал вставать, а Кирса легко последовала за ним. Одевались молча, отдельно, оставляя тяготы где-то позади. И впереди ждало новое.