trying to behave (but you know that we never learned how)

      Август 2015       Четверг, 27-е, 16:11       Пусан, Южная Корея       Во второй раз, когда Чонгук встречает Хван Кансу, это совсем не похоже на «встречу», и он жалеет, что никогда не видел его с самого начала и в каком-то отдаленном смысле жалеет, что вообще родился.       Потому что хорошие вещи не длятся долго, по крайней мере, для него. Чонгук, наверное, уже должен был это выучить. Может быть, все было бы проще, если бы он хоть раз в своей чертовой жизни выбросил из головы свой дурацкий оптимизм, сел и все обдумал.       Потому что как все может пойти к черту так быстро, так ослепительно, когда все, чего он хотел, — это быть счастливым? Разве он слишком много просил?       Наверно.       — Ты не знаешь, куда я положил свою белую рубашку, Тэ? — Чонгук что-то бормочет в трубку, зажатую между ухом и плечом, лениво проводя руками по грязной груде одежды, которую ему удалось запихнуть в некое подобие чулана за эти годы. Пальцы цепляются за дыру в одной из рубашек, и он внутренне морщится. — Такая с очень маленьким логотипом? Не могу найти.       — А? — Тэхён кажется отвлеченным и начинает громче, и звуки противного жевания прорываются через линию. — Ту, которую ты купил в том игровом магазине?       И он знает.       Может быть, это должно быть странно — созваниваться друг с другом из-за самой банальной ерунды, но так было всегда, и им не на что жаловаться. Для них все как надо.       И не то чтобы Тэхён не знал ответа на этот вопрос, так что это справедливо.       — Да. — Чонгук хмурит брови, глядя на беспорядок перед собой, прежде чем выбрать случайную темную рубашку и бросить ее в почти пустой чемодан у своих ног. На самом деле он еще не решил, что он берет с собой в Сеул, а что нет, так что все, что выглядит отдаленно пригодным для носки, подходит.       Он никогда раньше не переезжал.       — Хм. — Он громко раздражающе жует, и это мило. — Кажется, она на мне.       Оу.       Ну конечно.       — Что? — И его сердце не делает несколько сальто назад и вперед и во всех направлениях между ними. Вообще ни разу. Он еще не настолько слаб.       — Ага, — хихикает Тэхён с набитым ртом, и Чонгуку это так нравится, что это просто невероятно. Удивительно, когда он пал так низко, но это спорно. И да, может быть, он слаб, но никто не должен об этом знать. — Кажется, на она на мне, — пауза. — Со звездочкой на груди, да?       Невероятно…       — Да, — невольно усмехается Чонгук, потому что как он умудрился влюбиться в настоящий кошмар. Он не может заставить себя даже закатить глаза. — Она. Было интересно, куда она делась. Можешь упаковать ее к себе, когда снимешь, пожалуйста? Мне нужно отвезти ее в Сеул.       — А если нет? — Тэхен дразняще смеется, жуя еще громче, чем раньше, и на этот раз Чонгук закатывает глаза. — Что ты собираешься делать, Гуки? Что, если я сожгу эту рубашку…       — Эй.       — Не то чтобы я собирался, — быстро добавляет Тэхён, и Чонгук думает, что он работает немного как грузовик. Грузовик без тормозов. — Ну правда. Я сожгу все, о чем ты меня попросишь! Но…       — И я ценю это. Но поджог, — он осматривает выстиранную футболку с группой, которая касается его пальцев, и пожимает плечами, прежде чем бросить ее в чемодан. — Кстати, ты уже все собрал? — Заблудившаяся пара боксеров забирается в багаж, и он рассеянно размышляет, постираны они или нет.       Неважно, решает он по прошествии двух секунд. Удивительно, когда он стал таким противным.       — Черт, нет, — Тэхён отвратительно фыркает, и Чонгук понимает, что тот ест чипсы, как почти всегда. — Я? Собрался? Как ты думаешь, кто я, Чон Чонгук? Кто-то с распорядком дня? Что ты хочешь сказать…       — Ты не слишком много сегодня болтаешь? — Эта рубашка вообще его? Чонгук пожимает плечами и все равно кидает ее в свой чемодан, и, возможно, ему следует сложить ее. Но у кого есть время?       Он не…       — Много. — Он определенно ест чипсы. Чонгук почти говорит ему закрыть рот, но не делает этого, потому что у него есть дела поважнее. Например, собрать шмотки в сумку за два дня, чтобы, наконец, убраться к черту, и хотя Сеул — привлекательная идея, сборы не особо привлекательны. — Не знаю! Я вообще не могу заткнуться? Мама тоже спрашивала, а я такой: «Как будто я знаю».       Потрясающе.       — Угу, — Чонгук узнает пригодную для носки футболку и бросает ее себе под ноги, даже не взглянув. — Это потому, что твой мозг поджаривается? Ты хорошо себя чувствуешь? — Еще одна красная рубашка, и он убежден, что половина этих шмоток вообще не его, и в другой день, когда он бы не так сильно нервничал, он бы задумался, что у него в шкафу есть шмотки Тэхёна, но не сегодня.       Сегодня он в стрессе, а сборы — это кошмар.       — Не знаю, — тихо признается Тэхён, достаточно тихо, чтобы Чонгуку пришлось напрягать слух, чтобы услышать его из-за громкого жевания, но не настолько приглушенно, чтобы волноваться, и это успокаивает. — Наверное? Я правда не знаю. Я просто чувствую, что…       — Нет, я понимаю. — И Чонгук правда знает. Мало что он не понимает о Ким Тэхёне. — Все в порядке. — Пара потерянных серых спортивных штанов падает в сеульский багаж, и его это устраивает. Он любит спортивные штаны.       Они достаточно отвлекают его от того, чтобы выболтать какую-нибудь глупость, например, да, Тэ, я знаю все твои нервные тики, и я знаю, что когда ты много болтаешь, ты на взводе, но ты никогда не говорил мне об этом прямо, так что это было бы какой-то стремно. Люблю тебя!       Он слишком рассеян для своего же блага.       — О! — Тэхён звучит ярче, когда снова говорит примерно через минуту, ничего, кроме хрустящего разрушения, и Чонгук рассеянно мычит, осматривая пару нижнего белья. Определенно не его, и, возможно, ему следует положить трубку, потому что звонок ограничился вопросом об этой футболке, но как он может повесить трубку, когда говорит с парнем, который ему нравится? Почему у него нет самоконтроля? — Я снова видел его сегодня!       — Кого? — Может, Чонгуку стоило собрать вещи четыре дня назад, когда миссис Ким напомнила ему об этом, но он слишком долго медлил, и теперь он страдает, и кто в этом виноват?       Эта рубашка его. Да.       — Блин, че ты так тупишь? — Он слышит, как Тэхен дуется, хотя и не может этого видеть, и рефлекторно закатывает глаза. — Того странного парня! Кан что-то там, помнишь? Я снова видел его на пляже!       — Правда? — бормочет Чонгук, и если все его тело напрягается от этой темы, он благодарен, что здесь нет никого, кто мог бы это увидеть, потому что уже в третий раз за неделю один из них замечает, как он задерживается там, где они тусуются, и становится немного не по себе. — Он тебя не беспокоил?       — Не-а, — голос Тэхёна кажется довольно веселым, слишком веселым, как будто все это его не тревожит. — Он стоял там и смотрел на меня минуты три, а потом просто ушел. — Это не утешительно. — Но да, разве это не странно? Я видел его слишком часто. Он сводит мои нервы с ума.       Пятнадцать раз с тех пор, как он впервые подошел к ним на пляже больше месяца назад. Но Чонгук не считал. Ни разу. И это только то, когда Тэхён видел его.       Сам он приближается к тридцати пяти.       У него нет времени расстраиваться.       — Да, это странно, — пожимает плечами Чонгук, и ему определенно следует повесить трубку, потому что он отвлекся. Любовь отвлекает его, но он не может. — Я просто не понимаю, почему он так медлит, пялится и вот так выводит нас обоих из себя. — А теперь он говорит слишком много. Почему он так любит сплетничать? — Разве он не говорил что-то об официальной встрече? Из-за моих родителей или что-то в этом роде? Я не мог себе этого представить.       Серая рубашка, которую миссис Ким подарила ему на шестнадцатилетние, попала в грязную кучу. Он великолепен в этих взрослых делах.       — Да, он так и сказал! — У Тэхёна, похоже, закончились чипсы, потому что он больше не жует и просто успокаивающе молчит. — Но они ведь к тебе не обращались, да? Ради официального че-то там.       — Нет. — И это сильно тревожит, если он думает об этом, но он не может сосредоточиться надолго. Потому что он едет в Сеул, и у него есть заботы поважнее. БОльшие заботы, чем то, что корейский мужчина жутко безмолвно преследует его, потому что он все равно уедет из Пусана через два дня. — Мои родители рассказали им про меня, но я не знаю, что происходит.       Эта рубашка определенно принадлежит Тэхёну. Чонгук все равно ее бросает.       — Твоим родителям надо взять себя в руки! — Какого хрена, ну правда, — раздраженно говорит Тэхен, и Чонгуку это не нравится. — Хорошо, но раз уж мы говорим о них! Я не хочу сейчас говорить о своих родителях. — Я забуду спросить тебя об этом потом. Когда ты им скажешь?       — Скажу им что? — Чонгук отвечает слишком быстро и маскирует гримасу под кашель. Это один вопрос, которого он всегда избегал, уже больше месяца, и он не хочет, чтобы его спрашивали, но он не может точно сказать почему. Он радовался, что они не говорили об этом, но сейчас… — Мне нечего им сказать.       Он чувствует подозрительный прищур Тэхёна, и это ужасно.       — Ты собираешься мотаться по городам, не предупредив родителей, Гуки-я? Папа тоже спрашивал. Когда ты им об этом скажешь? И не говори, что не собираешься, — добавляет он немного резко, и Чонгук просто проигрывает. — Ты еще не взрослый, у тебя могут быть проблемы из-за переезда. Они заявят о пропаже…       — Им все равно, Тэхен, — бормочет Чонгук, не глядя бросая еще одну рубашку в чемодан, потому что настроение отстой. — Они все время под кайфом, они не заметят, что меня нет.       Почему это все еще больно…       — И мое университетское письмо их тоже не волновало. Буквально за неделю ко мне не обращались, если не просили денег. — И до сих пор обидно. — Или спрашивали, куда я иду. Они не…       — Все равно скажи им, — мягко обрывает его Тэхён, тем редким осмысленным хриплым рычанием, от которого у Чонгука каждый раз перехватывает дыхание. — Я знаю, что ты их ненавидишь, и они тебя не замечают, но просто скажи им, что уезжаешь, и покончим с этим. И поезжай со мной в Сеул.       Со мной.       Сеул. С Ким Тэхёном.       Лучшая жизнь. И почему вселенная с ним так поступила?       — Ну ладно, — бормочет Чонгук, радуясь, что никто не видит, как щеки заливаются румянцем, потому что он так смущен. И слабый. — Скажу-скажу, — добавляет он немного язвительно, когда Тэхён издает тихий подозрительный звук — Эй, ты как будто в меня больше не веришь.       — Ты буквально пытаешься сбежать из дома, заткнись, — и это так, для него это звучит нехарактерно. Тэхён — мудак. — Почему бы тебе не сказать им сегодня вечером? — Его тон веселый, полный надежды, и Чонгук чуть не сломал себе шею. — Ты же все равно уезжаешь через два дня. Просто скажи им, собирай свое дерьмо, и если все будет плохо, останься у меня, пока мы не уедем? Или просто… все равно останься у меня?       — А ты прям королева планирования, — бормочет Чонгук, ласковая улыбка уже расползается по его лицу, потому что чем он вообще заслужил такого человека? — Но все не будет плохо. Им будет пофиг. Она просто посмотрит мне в глаза и тут же уснет.       — Ну что ты за пессимистичный вредина, — рявкает Тэхён, и звук разрываемой пачки чипсов наполняет тишину, словно выстрел. Конечно, у него еще есть чипсы. — Все равно скажи им, я не хочу видеть, как тебя тащат обратно в Пусан, когда твои родители запаникуют из-за твоего исчезновения.       — Первого числа мне будет восемнадцать, — стонет Чонгук, прежде чем вздохнуть и схватить все жалкие остатки своего шкафа и неуклюже бросить их к чемодан у ног. — Я скоро стану взрослым!       Что за хрень, кажется, эхом отзывается его жалкое извинение за сбор вещей.       — Конечно, — Тэхён снова начинает жевать, и Чонгук очень серьёзно подумывает бросить трубку. — Да, обязательно скажи сегодня вечером своим родителям.       — Ты повторяешься, — еще один нервный тик Тэхена. Он думает, что не так. — Но я скажу. Не волнуйся.       Он в этом не уверен.       Вообще ничего не говорить и просто выскользнуть в городскую жизнь Сеула звучит как замечательная идея.       — Уж постарайся! — Тэхён начинает возражать, но Чонгук слышит только половину, внезапно отвлекаясь на разбросанные по полке шкафа безделушки, спрятанные под одеждой. — Сегодня вечером, ладно?       — Ага, — Чонгук берёт зубочистку, лежащую в одном из потертых деревянных уголков, и щурится на неё. У них даже есть зубочистки? Откуда они у них вообще? — Сегодня вечером.       — Как ты собираешься это сделать? — с любопытством спрашивает Тэхен, жуя чипсы, не прекращая. Он никогда не остановится, он везде найдет чипсы. — Ты просто войдешь и скажешь?       — Не знаю, — Чонгук не уверен, что жемчужное ожерелье делает в одном из углов его полки, но он не собирается задавать вопросы. — Наверное. Они с удовольствием проигнорируют это, ну да ладно.       — Ты просто должен сказать! — настаивает Тэхён, и в какой-нибудь другой день они оба удивились бы, почему он так вложился, но не сегодня. — Важна сама мысль. Как будто ты собирался им сказать, и это здорово…       — Ты снова повторяешься, Тэхен.       — Ой да иди ты. По крайней мере, мои чипсы любят меня!       Ты понятия не имеешь…       — Правда? — Чонгук раздавлен. Когда тема любви перестанет портить ему настроение, вот в чем вопрос. — Ты их устраиваешь?       — Любой был бы счастлив со мной, — фыркает Тэхён, и на другой линии раздается короткая перетасовка. Звучит немного так, будто тоска в сердце Чонгука разбивается сама о себя, и это смешно; ему нужно взять себя в руки, потому что он будет жить с этим парнем уже через два дня. — Я настоящий подарок человечеству.       Я так сильно люблю тебя, слишком сильно.       — Конечно, — бормочет Чонгук и вздыхает, когда его горло немного саднит от чего-то непонятное. — А что ты делаешь сегодня вечером? — быстро добавляет он, потому что ему нужно отвлечься, прежде чем Тэхён заметит дрожь в его голосе. На что угодно, кроме несостоявшейся любви Ромео и Джульетты — дерьмо в его жизни вот уже несколько лет. Ему в лицо смотрит какая-то странная игровая доска, небрежно брошенная на полку, и теперь он полностью осознает, что его жизнь — это цирк. — Ничего особенного?       — О, нет! Особенное, на самом деле. Сегодня вечером я собираюсь отсосать Хоси-хёну! — Тэхён весело чирикает, немного дразня, и это никак не влияет на его настроение. — У нас горячее свидание!       — Серьезно? — К черту Чон Хосока и все, за что он когда-либо выступал, тупую танцевальную машину, эту шлюху с ютюба, засудите его, засудите его…       — Нет, Чонгукки, конечно, нет, — вздыхает Тэхен, после чего следует еще больше шебуршания и еще более неприятного жевания, и Чонгук почти стыдится мелкого, самодовольного вздоха облегчения. — Да! Когда он узнает, что я существую?       Он явно не в настроении для этого разговора.       Он хочет задушить Чон Хосока.       — Надеюсь, скоро. — Чонгук мелочный? Абсолютно. — Так что ты на самом деле будешь делать?       — О, просто пойду к тете, — у Тэхёна хватает наглости говорить сдувшимся голосом. Он звучит подавленно. — Потому что да, она довольно зла на нас за то, что мы уезжаем, что глупо, потому что это работа моего отца, но потом она такая «ко мне домой, гребаные грешники!» И теперь мы должны сходить к ней, прежде чем переезжать.       Я злюсь на себя за то, что влюбился по уши, ну да ладно…       — Что ты собираешься там делать? — В одной из пыльных теней лежит маленькое ржавое кольцо, и Чонгук понятия не имеет, чье оно. Почему в его жизни и в его шкафу бардак? — Будет весело?       — Ну, ужин, — Тэхён цокает языком, и Чонгук чувствует, как он ходит. Жевание прекращается, и он рад, потому что теперь он может слышать лучше, а этот телефонный звонок должен был закончиться несколько минут назад. — Но это та тетушка, которая живет в двадцати минутах ходьбы, у которой десять миллиардов кошек, так что…       — О боже, эта тетушка просто ужас. Мем. Развлекайся.       — Развлекусь, если ты расскажешь родителям!       Вздох.       — Ты когда-нибудь заткнешься…       Телефонный разговор тянется еще десять бессмысленных минут, в течение которых Чонгук обнаруживает нечто подозрительно похожее на обрывок потерянной домашней работы по математике пятилетней давности и старую ручку Тэхёна, которая бесследно пропала. Он думает, что может быть бессознательным клептоманом.       Они вешают трубки только после особенно резкого крика мамы Тэхёна наверху, чтобы тот подготовился и принял душ к ужину, и нескольких угрожающих обещаний о последствиях, если Чонгук не обсудит это со своими родителями в следующую минуту.       Тэхён очень щедр.       Чонгук притворяется, что не пропустил глубокое, без обид, протяжное изречение любви всей его жизни прямо ему в ухо, когда линия, наконец, обрывается из-за тысячи неудачных прощаний.       Просто они всегда плохо прощались. Повесить трубку, еще хуже.       Хуже всего, когда Тэхён неуверенно продолжал бормотать об их попытках просто сбросить звонок, а Чонгук никогда не любил его больше.       («Ладно, блин, просто повесь трубку Тэ».       «Ты первый!»       «Тэ».       «Не будь со мной мудаком, я не люблю прощания»,       «Ты буквально увидишь меня через двадцать четыре часа!»       «Блин».       «Отпусти меня, да ладно».       Ладно, придурок!»)       Оглядываясь назад, Чонгук, вероятно, сказал бы что-то более глубокое, что-то более приятное, что-то более значимое, если бы знал, что это был последний раз, когда он разговаривал с Ким Тэхёном за очень долгое время.       Ему трудно оторваться от шкафа и от разочарования чемоданом — буквально единственным, который у него есть — который возвышается над всем, что он когда-либо покупал, потому что он никогда в своей жизни не собирал вещи и понятия не имеет, что надо брать. Чонгук делает мысленную пометку завтра показать свой шедевр миссис Ким и обратиться за помощью, пока медленно сползает вниз по лестнице, которая выглядит более развалившейся, чем два часа назад, но это не его дело.       Он уезжает. Он едет в Сеул и больше никогда не посмотрит в сторону Тэгука.       К черту это место. И к черту эти долбанные лестницы.       Он просто пожимает плечами и делает шаг в сторону опасного сломанного куска дерева ровно на седьмой ступеньке, которая была там с момента рождения Антихриста и стала причиной бесчисленных травм ног.       Но не сейчас. Теперь он понимает все лучше.       Мать Чонгука именно там, где он видел ее два часа назад, когда проходил мимо после смены в продуктовом магазине; на кушетке с наркотиками, раскиданными на маленьком кофейном столике напротив нее, но она выглядит немного более откинувшейся, чем раньше, и он уже боится.       К черту Тэхёна.       К черту всех.       Он слегка вздрагивает, когда ее ленивый, остекленевший взгляд на долю секунды останавливается на нем, когда он встает перед ней, склонив голову и размышляя обо всех возможных вещах, которые могут пойти не так в связи с этим вопиющим объявлением о переезде.       А если его не отпустят? Что, если они запрут его где-нибудь? Что, если его накажут до следующего воскресенья? Почему он позволил Тэхёну уговорить его на это? Если он просто соврет, они вряд ли заметят…       — Че надо? — огрызается мать, и он почти отпрыгивает в тревоге, потому что она звучит так резко, но так не в своей тарелке, а это обычно нехорошо. — Перестань пялиться на меня.       — Извини, — быстро произносит он, молча убивая Тэхёна в своей голове, но так лучше. Потому что если он не скажет им перед переездом, то Кимы со своей большой ответственностью точно будут нести чушь, а он не хочет, чтобы его настоящая семья подвергалась критике со стороны его дерьмовой, биологической семьи.       Так лучше.       Так как это вообще сказать…       — Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, — невнятно выпаливает он из-за отсутствия ответа и решает стоять на своем, когда ее затуманенные глаза снова устремляются на него. В таком виде она выглядит немного пугающе, как будто где-то в другом мире, и Чонгук проклинает все высшие силы, какие только есть.       — Деньги? — бормочет она, лицо уже расплывается в удовлетворённой улыбке, а потом она больше не смотрит на него. Чонгук почти что-то пинает.       — Нет. Не деньги. Это обо мне и моем будущем.       Тишина. Она пожимает плечами, улыбка почти комично спадает, прежде чем она двигается, чтобы принять удар того, что находится у нее в руке, но у него уже нет сил волноваться об этом.       — Мама, — добавляет он немного отчаянно, и злость, клокочущая под кожей, вдруг превращается во что-то вроде калечащей печали, потому что почему она не может просто послушать? Хоть раз в жизни. — Это важно.       — Тогда говори, — лениво рявкает она, тупая между зубами и расфокусированным взглядом, и он уже знает, что она не слушает, и это жалит. Это жалит почти так же, как злые слезы, которые наворачиваются на глаза, и Чонгук подумал, что он потерял чувствительность к этому, но, похоже, это не так.       К черту Тэхёна.       Нет. Он не может здесь плакать. Или кричать. Он не может разрушить свои шансы на побег сейчас. Он так близко.       Он напрягается и расправляет плечи.       — Я поступил в университет, — хрипит он, сжимая в кулаке рубашку сзади, и не может понять, зол он или печален; знает, что она не слушает, но он не обещал Тэхёну полной связности и общения. Он просто пообещал рассказать им.       Так вот.       — Я поступил в университет в Сеуле, — поясняет он из-за отсутствия ответа и хочет выбить наркотик прямо из ее рук, когда она просто лениво принимает удар. Семнадцати лет этой ерунды достаточно. — И я переезжаю. Я уезжаю в Сеул, чтобы учиться в университете.       Вот оно.       Чонгук не уверен, чего он ожидал в ответ. Может, какое-то сонное, раздраженное отстранение, а может, что-то резкое. Если сегодня удачный день, то, вероятно, вообще ничего.       Определенно ничего, судя по всему. Ради бога, это его родители, кого он обманывает.       По крайней мере, хоть что-то, какое-то признание, чтобы он мог, наконец, успокоиться, что он сказал своим родителям, и они больше не имеют права обижаться на него, когда он уедет, если их это вообще волнует, что наверняка не так.       Вот почему это шокирует, внезапный поворот головы его матери к нему, как только слова слетают с его губ, ее взгляд немного более осознанный, и сердце Чонгука замирает и воспаряет одновременно, потому что она слушала все эти годы?       Нет. Он не хочет, чтобы она прислушивалась. Не к этому.       — Что ты мне только что сказал? — И она звучит более осознанно, чем две секунды назад, с широко открытыми глазами и расшатанными зубами; этого достаточно, чтобы он насмерть перепугался. — Чон?       — Я… — глухо бормочет Чонгук, в горле пересыхает, когда она слабо приподнимается на диване, будто собирается броситься на него. Он знает, что она недостаточно сильна для этого, но свет в ее глазах ужасает. — Я с-сказал, что переезжаю в Сеул. На неопределенный срок, — добавляет он для верности и наблюдает, как что-то вроде паники и легкого гнева искажает ее черты, и это самая большая эмоция, которую она проявляла за всю свою жизнь.       Он в ужасе.       — Переезжаешь в Сеул? — Его мать кажется немного тупой, и это хорошо. Это нормально, это наркотики, и Чонгук может использовать немного нормальности прямо сейчас. Он чертовски напуган, и сердце колотится в груди, как будто он только что упустил все шансы выбраться, но он знает, что это нелогично. Она его не пугает.       — Да. — И он не напуган. Он не напуган, он гордится тем, что поступил в университет, и он собирается прямо сейчас. Не страшно. Он встает чуть прямее. — Я поступил в медицинский университет и через два дня уезжаю в Сеул. И, — он заставляет себя поклониться просто так, сквозь плохое чувство, стучащее в груди. — Спасибо, что… заботились обо мне все эти годы. Я должен пойти получить степень прямо сейчас и сделать что-то из себя. Извини, что не сказал тебе раньше.       Ему ни хрена не жаль.       Блеск в глазах матери в этот момент маниакальный, скорее панический, чем шокированный или удивленный, и Чонгук не может понять, почему. Она выглядит так, будто ей насрать, но в то же время это не так; как будто она мыслит в каком-то спектре, отличном от его, и у него нет времени на этом останавливаться. Ему нужно собирать вещи.       — Извини, — повторяет он снова глухим тоном и делает шаг назад, два, четыре, пока не начинает шагать через всю гостиную, и, черт возьми, почему все так пошло?       Что могло пойти не так?       — Эй, Чон Чонгук! — торопливо кричит она ему вдогонку, напряженная из-за чего-то, на что ему наплевать, потому что его сердце колотится, и теперь оно становится твердым. Он уходит, уезжает, и он собирается в университет, но он больше не чувствует себя таким счастливым, как должен был бы, и они все испортили ему. — Ты не можешь… что… мои деньги! — Она икает, и ему хочется плакать, почему все всегда только о деньгах? Причем тут они вообще? — Чон Чонгук!       Он не знает, почему тело сходит с ума. Почему все кажется неправильным.       Почему он так расстроен из-за этого, когда не должно быть никаких проблем.       Не стой, беги, убирайся наверх.       И он не стоит; просто смотрит на нее через плечо и вкладывает в свой взгляд столько отчаяния и ненависти, сколько может, и топает вверх по лестнице, прежде чем успевает сделать что-нибудь глупое, например, закричать. Или заплакать. Или завыть на них за то, что они испортили ему жизнь, но это глупо.       Чонгук больше не может позволить себе быть глупым.       Его комната в том же виде, в каком он ее оставил, чемодан все еще вместе с вещами опрокинут, и глаза глупо наполняются горячими слезами, как только он закрывает за собой дверь, ужас просачивается в кости, потому что он уезжает, а его матери вдруг что-то нужно.       Какое ей дело? Что она хочет от него?       Нет, быстро кричит он про себя, бросаясь к шкафу и бессмысленно падая на колени, трясущимися руками раздвигая груды одежды, пролежавшей забытой на нижней полке шкафа уже несколько лет. Все, что из че он вырос, все, что ему никогда не нравилось, кое-что из старых вещей Тэхена, которым не место в его чемодане, но он все равно проталкивает их.       Это, наверно, нервный тик, но он никогда раньше этого не делал. Он задается вопросом, каким глупым он должен выглядеть прямо сейчас, плача и дергая одежду, как будто это все исправит.       Это глупо, это чертовски глупо, все, что он сказал, — это что он уезжает, и его мать отреагировала, и теперь его мозг кричит ему, чтобы он убирался, из дома и из Пусана, если может, немедленно, потому что реакция ничего хорошего не значит, его мать паникует по этому поводу, ничего хорошего не значит, вон, вон, вон.       Он быстро шарит в кармане джинсов — зрение затуманено слезами — и трясущимися пальцами ищет телефон, потому что его родители эгоисты, им все равно. Какое ей дело, что он делает? Какое ей дело, если он уедет, если они не хотят от него чего-то? Почему его мозг такой иррациональный?       Его пальцы печатают текст, прежде чем он успевает отговорить себя, быстро и в панике.       Вы: Тэ       Вы: пожалуйста, поговори со мной, я схожу с ума?       Вы: Я сказал ей, я сказал ей, сказал маме, и она запаниковала? Хз, что с ней не так, чего она от меня хочет? Она сказала, что я не могу уехать       Вы: можно к тебе? Если ты ушел. Напиши мне, когда будешь дома? Ты можешь прийти за мной?       Это смешно.       Чонгук откидывается назад и дышит, упираясь руками в пыльный пол, голова кружится. Это иррационально, дурацкий Тэхён, теперь уже он повторяется. Чем больше он думает об этом, тем глупее он себя чувствует и тем больше расслабляются его нервы.       Он никогда не был иррациональным. Никогда.       Ну и что, если нужно много времени, чтобы вызвать реакцию родителей? Переезд — это огромная новость, и, поскольку он зарабатывает почти все деньги в доме, конечно, она запаниковала. Вот и все.       Должно быть так.       Пожалуйста, пусть это будет так.       Он с придыханием смеется над тем, как легко впадает в панику, потому что как будто на долю секунды забыл, кто его родители. Это люди, которые выдают его имя жутким незнакомцам, которых едва знают, ради всего святого, эта немного негативная реакция, если это можно так назвать, приводит его в такое состояние, просто смешно.       Он просто нервничает из-за переезда и втайне обещает себе не вымещать свою тревогу на посторонних вещах.       Пусть так и будет.       Пальцами, которые уже не так сильно трясутся, как пять минут назад, он берет телефон, который бросил из-за небольшого нервного срыва, и тихо разблокирует его.       Вы: забей. кажется, я зря паниковал, лол       Вы: я сейчас буду собираться, хз, лол, повеселись у твоих тетушек, а потом все равно приходи за мной       Вы: я думаю, к тому времени я все соберу       Как оказалось, Чонгук абсолютно ужасно собирается и даже ужасно упорядочивает свою жизнь, если судить по нижней полке. Потому что, когда все необходимые вещи помещаются в чемодан с чуть более небрежным складыванием и вниманием, целая куча бессмысленности, почти рассыпающаяся у его ног, напоминает ему, что его жизнь, на самом деле, ужасна.       — Господи, — бормочет он, наклоняясь вперед на коленях и проводя руками по куче с несколько меньшей паникой, чем полчаса назад. Столько бессмысленности, столько накопительства. Он клептоман.       Вы: В моем шкафу так много ненужного хлама       Вы: Я СОБРАЛ ВСЕ НУЖНОЕ, Я ПРОСТО СМОТРЮ НА ВТОРУЮ ПОЛКУ И ЭТО ВСЁ СТАРОЕ ДЕРЬМО, ХЗ ЧТО С ЭТИМ ДЕЛАТЬ       Вы: мне оставить все здесь?       Насколько это было бы драматично? Чонгук фыркает про себя, закрывая верхнюю часть чемодана и агрессивно застегивая его со всей силой человека, готового начать новую жизнь. Он забит доверху и его трудно закрыть. Но никто не спрашивает.       Вы: вау, я реально собрался за час лмаооо это хорошо или плохо       Вы: почему не отвечаешь? Тебя тётя убила или у тебя нет 3g?       Вы: ТЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭХЕЕЕЕЕЕЕЕН       Внизу что-то громко трещит, и Чонгук с трудом подавляет желание закатить глаза, когда ему удается полностью закрыть чемодан и исполнить небольшой внутренний победный танец, потому что он настроен и готов, черт возьми, идти вперед. Сеул не готов к нему.       Или он не готов к Сеулу. Или одно, или другое.       Отсутствие бьющего в нос запаха наркотиков раскрепощает. Заставляет его почти забыть свою мать и какое-то дурацкое фиаско, случившееся совсем недавно, потому что к черту ее панику и к черту тот факт, что впервые за долгое время она правильно произнесла его имя. Он уже начал думать, что они совсем забыли его.       Иногда Чонгук задается вопросом, неужели он просто изголодался по родительскому вниманию, чтобы так много думать об этом.       Вы: я пришел к выводу, что да. Я сучка       Вы: ;)       Время: 16:59       Внизу его мама начинает что-то тараторить, голос едва доносится наверх сквозь толстые стены. Чонгук рассеянно проводит пальцем по треснувшему корпусу телефона, усмехаясь, когда его мать продолжает говорить сама с собой, его тон становится все более паническим и звучит как отчаяние, но это не важно. Она делала это раньше слишком часто.       С него хватит.       Вы: памагите мама опять под кайфом с ума сходит       Вы: ну правда где ты       Вы: забери меня, когда вернешься       Чонгуку быстро надоедает отправлять Тэхёну бессмысленные сообщения, которые даже не читают, всё, начиная от Тэхён отвечай придурок, и заканчивая тремя или четырьмя пропущенными звонками, которые в конечном итоге отправляются на голосовую почту. Его это не касается, тишина, потому что Тэхен всегда плохо отвечал на сообщения, но это беспокоит.       Ему настолько скучно, что Чонгук охотно решает разобраться с хламом на второй полке, к которому он никогда не притрагивался за то время, что жил в доме, прежде чем Тэхён вернется от своих тетушек и — хотелось бы — придет за ним.       Он так близок к тому, чтобы выбраться. Еще несколько часов, и он сможет просто уехать с человеком, который не давал ему погибнуть все эти годы. Больше никаких страданий. Больше никакого пассивного курения наркотиков.       Забавно, как это работает.       Вы: вау! Здесь столько хлама, что я думал, что потеряюсь       Вы: как думаешь, стоит сложить его в коробку? И сбросить в море       Вы: Думаю, я просто оставлю его здесь гнить, хотя там слишком много всего, чтобы перебрать и разобрать. Нет времени       Вы: Т-Т       Чонгук с удивлением держит свою рубашку, которая подошла бы семилетке, ткань вонючая, разорванная и выстиранная, как будто она годами лежала в куче забытых вещей. Впрочем, так и было.       Он обязательно поместит это в свою университетскую биографию и резюме. Бессознательный собиратель собственных вещей.       Вы: лол, я нашел эту старую рубашку, и она выглядит как дрянной укороченный топ.       Вы: эй, может, стоит оставить ее? Может, я могу носить кроп-топы       Вы: Думаю, я заставлю себя!       Чонгуку скучно!       Так скучно, и в этом нет ничего плохого. Ему нужно просто как-то убить время.       Вы: о черт лооооооол я ее порвал       Вы: БОЛЬШЕ НИКАКИХ КРОПТОПОВ!       Вы: *сообщение с картинкой*       Вы: нарисуй меня как одну из своих французских девушек, Тэхён       Он отодвигает телефон, чтобы посмотреть на селфи, которое он только что сделал, преувеличенно надутое лицо, бессмысленное фото, на котором он скорее голый, чем одетый, рукав его бедной рубашки разорван, а пресс выпячен. Полный пакет. Почему Тэхён его не любит?       Он же настоящий подарок.       Время: 17:14       Его мать все еще разговаривает внизу, и Чонгук слышит «быстрее», «спасибо, что принесли» и несколько невнятных шепотков его имени, но, может, это просто тяжелые галлюцинации. Ради бога, он же в детской рубашке.       Его семья никогда не имела смысла.       Вы: вау! да ладно, смотри, что я нашел       Вы: *сообщение с картинкой*       Вы: ты помнишь это? Как давно это было омг       Чонгук снова садится на пол со своей новой находкой, сжатой в кулак, потому что колени начинают болеть, кожа все еще открыта холодному воздуху в нелепой грязной рубашке, и он почти на девяносто процентов уверен, что семилетка либо ненавидит его, либо идет нахрен. Либо и то, другое.       Настоящий врач в процессе становления. Врачи могут тусоваться в коротких топах, не беспокойтесь.       Вы: *сообщение с картинкой*       Вы: это ведь так надо носить? : р       Вы: боже ты так активен сегодня       Он нежно улыбается фотографии своей руки, которая добавилась к куче бессмысленных сообщений, которыми он взрывает телефон Тэхёна, а затем своему запястью, которое теперь задрапировано мягкой коричневой тканью банданы, которую ему купил Тэхен просто так, потому что это круто, года три назад. Однажды он таинственным образом потерял ее, и, очевидно, все это время она был похоронена в куче забытого хлама.       («Носи ее на запястье! Не на голове! Ее надо носить на запястье, если ты крутой!»       «Подожди, кто это придумал?»       «Ким Тэхён! Тэхён Ким!»       «Вау, хорошо»)       Чонгук задается вопросом, вредно ли снова и снова влюбляться.       Время: 17:29       Его мама кудахчет внизу, как будто выиграла в лотерею, и это жутко и страшно, но он понимает, ведь он был здесь слишком много раз. Она не в себе, она в бешенстве, и он уверен, что его новости не сделали лучше, но он не может угодить всем.       Вы: НАПИШИ МНЕ, ПРИДУРОК       Вы: у тебя телефон разрядился или что?       Вы: иди ко мнееееееееее я не могу терпеть :D       Вы: *сообщение с картинкой*       Вы: смотри       Может, кроп-топы — его эстетика. Кроп-топы и банданы, на запястье, конечно, потому что так сказал Тэхён. Может быть, ему стоит инвестировать немного больше.       Может быть, ему стоит надеть какую-нибудь одежду.       Вы: ладно, моя мама серьезно меня пугает       Вы: Думаю, я просто пойду к тебе и подожду тебя там       Вы: хз, просто напиши мне, что не так.       Чонгук прислушивается к маме и ее странностям, когда опускает руки в чемодан только для того, чтобы чем-нибудь себя занять, головокружительная улыбка расплывается по лицу, когда он чувствует свой багаж под потертым виниловым чехлом. Теперь все так конкретно, он собрал все вещи, он полуголый и переезжает в Сеул.       Он хихикает, прежде чем успевает остановиться, нажимает сильнее и останавливается на долю секунды, когда чувствует, как натянутая ткань вокруг его слишком широких плеч рвется почти комично, а затем он снова смеется, высоко и ярко, и падает на чемодан, как будто прижимая его к себе. Первоначальная паника и отчаяние полностью исчезли, и вернулось легкое чувство, потому что медицина, стипендии, Тэхён и он не могут ждать.       Чонгук немного подумал об этом, как он, скорее всего, будет ненавидеть Сеул, так как он не привык ко всей городской жизни, как он захочет рвать на себе волосы, потому что медицина — это ужас, а университет и учеба заставляют хотеть покончить с собой.       И, черт возьми, он так взволнован.       Вы: ладно, уточню, мама все еще разговаривает       Вы: теперь она смеется? Я думаю, что она произносит мое имя, лмао       Вы: чувак, ты думаешь, я заставил ее сорваться, типа мне не жаль, но…       Вы: ладно, это просто жутко, пожалуйста, забери меня как можно скорее       Время: 17:45       Чонгук не уверен, почему сегодня так тревожно, высокие крики матери и пронзительный смех, который эхом разносится по всему дому, и ему кажется, что он слышит, как она раскачивается по всей гостиной, но он не уверен. Она делала так больше раз, чем он может сосчитать, но сегодня его нервы на пределе, и он не хочет, чтобы что-то испортило его Грандиозный побег из Дерьмовой Норы™.       Паранойя беспочвенна, пытается убедить он себя. Он просто ищет причины, чтобы напугать себя, как он всегда это делает, почти как игра, в которой он может сгибаться, пока не сломается, пока что-то, наконец, не повлияет на него, потому что обычно ничего не происходит.       Но когда он слышит, как она повторяет его имя, как какую-то молитву, достаточно громко, чтобы подняться наверх, как будто она хочет, чтобы он ее услышал, он каким-то образом понимает, что это не ерунда, и ему, вероятно, все равно следует убраться отсюда к черту.       Что-то не так.       Она никогда не бывает громкой.       Вы: ладно, к черту это, я определенно иду к тебе       Вы: я напишу тебе, когда буду снаружи, и я подожду? ага       Чонгук отбрасывает телефон в сторону и поспешно тянется к своей брошенной футболке — той, которая действительно ему подходит, — которая лежит на полу рядом с коленом, потому что он сходит с ума, и он определенно не делает это в кроп-топе, спасибо.       Пение или что это за хрень каким-то образом превратилось в кричащие фразы, и кровь Чонгука стынет в жилах, когда он улавливает половину того, что она говорит, с головой, засунутой в дурацкую детскую рубашку, и с бешено колотящимся сердцем.       — Чон Чонгук! — Счастлива, так маниакально счастлива, и он борется с тканью. Он чертовски потеет? — Чонгук-а! Разве ты не хочешь поехать в Сеул?       Нет. Не-а.       Нет.       — Деньги! — хихикает она, и Чонгук вздыхает с облегчением, когда ему удаётся выпутаться, рука инстинктивно тянется к телефону. — Мы заработаем много денег!       Вы: ладно, Тэ, я серьезно, она жуткая, она только что упомянула Сеул       Вы: и деньги. Она думает, что я буду давать им деньги, когда у меня будет карьера? серьезно       Вы: мне реально страшно где ты       — Так много денег! Ты будешь таким хорошим! — Его мать громкая, и она ужасна. Чонгук торопливо надевает рубашку через голову, пальцы трясутся от того, что он может определить как калечащую тревогу, которая вернулась, потому что его родители никогда раньше не пугали его, и вот он здесь, дрожит, как лист на ветру.       Эмоциональная привязанность к этому шагу реальна.       Вы: я пошел мне придется пройти мимо нее, но я сделаю это       Вы: черт я реально боюсь помоги мне помоги мне где ты блять       1 пропущенный звонок.       — Мы заработаем много денег за несколько минут! О, а как же тогда Сеул? — ее крики насмешливы, снисходительны, и Чонгук неуверенно ставит чемодан в вертикальное положение, липкая рука уже на ручке, потому что он скорее умрет, чем позволит кому-либо отобрать у него эту возможность. Бандана все еще свободно повязана вокруг запястья, так что он окунается в ее комфорт, чем что-либо еще, потому что Тэхен ни хрена не отвечает. — А как насчет Сеула, Чонгуки?       Она кричит на него, но как-то воркующе.       Черт. Почему…       Вы: ладно я пошел       Он едва делает торопливый шаг, когда у входной двери начинается настойчивый стук, пугающий Чонгука до чертиков и сводящий с ума. Как будто кто-то выдавил воздух из легких, и чемодан чуть не выпал из рук, но нет, это, наверное, его отец возвращается с какой-то работы, за которую он взялся сегодня, и он что, должен сказать и ему тоже?       Может быть, ему следует пока оставаться взаперти в своей комнате, чтобы не пришлось обходить обоих своих жутких, страшных родителей на тот случай, если реакция его отца окажется еще более странной, чем реакция матери. Может быть, ему стоит просто остаться здесь, пока Тэхён не вернется от своих тетушек, или не ответит на звонок, или не придет за ним, потому что иррациональный уход звучит не так уж хорошо, когда его мать говорит какую-то дичь       Вы: похоже, папа дома       Вы: Думаю, я просто подожду, пока ты не придешь. Эти люди пугают меня до смерти       Вы: не знаю чего она хочет я думаю она просто       Вы: Подожди       Стук резко прекращается, и Чонгук чувствует, как спирает дыхание, как будто в него кто-то врезался. Все это так тревожно, что становится смешно.       Его трудно поколебать.       От него очень трудно добиться реакции, так что это великолепно. Тяжелый день для его нервной системы.       Вы: мне страшно. мне капец страшно       Вы: плотом не смейся надо мной, ладно, я реально боюсь       Чонгук идет печатать объяснение, а смех его матери становится чуть более маниакальным, более счастливым, но объяснения нет. Он напуган абсолютно без причины, хотя так бывало много раз за эти годы; как он объяснит Тэхёну свой ужас, когда он должен был к этому привыкнуть? И Тэхён, дурацкий Тэхён, который до сих пор не ответил. Он задается вопросом, не убили ли его, наконец, кошки его тетушки.       Вероятно.       — Да! — кричит его мать с чистой нефильтрованной радостью, когда он слышит, как входная дверь громко скрипит, слишком быстро для того, что позволяют ее слабые петли, но его тело все равно напрягается. — Да! Заходите!       Раздается приглушенный ответ, не такой громкий, как у нее, поэтому он не так хорошо доносится наверх, но Чонгук уверен, что вспотел до кончиков пальцев ног. Все в его теле говорит ему, что это определенно не его отец, и непонятно, кто это. Это чертовски смешно.       Вы: помоги мне, тэ, пожалуйста, пожалуйста       — О да, — она все никак не заткнется. — Конечно, он не уехал в Сеул! Я смотрела! Он там! Прямо там! — Ее голос обрывается на последних двух слогах, но Чонгук все еще слышит то, что доносится сквозь стены, обрывки более приглушенного разговора, и нет, его родители не разговаривают друг с другом так терпеливо, так что это определенно не его отец.       Впервые в жизни Чонгук хочет, чтобы это был отец. С ним хотя бы можно иметь дело. Со своими родителями он готов справиться, хоть мать и пугает его, но это неважно. Он все еще может справиться с ней.       Что это за хрень…       Вы: ладно, в моем доме кто-то есть, это не папа, а мама говорит им обо мне       Вы: ТЭ ВОЗЬМИ ТРУБКУ       2 пропущенных звонка.       Лестница начинает скрипеть, когда он отчаянно стонет от разочарования и подавляет желание бросить телефон, потому что это стало слишком жутким, чтобы игнорировать, и как только он выйдет из дома и встретится с Тэхёном, он будет долго убивать его восемью разными способами за то, что уговорил его рассказать матери о переезде, потому что это ненужный стресс.       Черт. Кто-то идет наверх.       — Чон Чонгук! — визжит его мать, и Чонгук подпрыгивает на два фута от явного ужаса, потому что его родители редко поднимаются наверх. Когда они вообще последний раз были здесь, в его зоне свободы на лестничной площадке наверху? Не то чтобы он помнит, но вот она на полпути к лестнице, и кто еще топает с ней? — Чонгук! — этот жуткий смех, и он не осознает, что задыхается от рыданий. — Смотри, кто пришёл увидеться с тобой!       Вы: тэхен помоги помоги помоги я серьезно пожалуйста помоги кто-то в моем доме       Вы: ненавижу тебя за то, что заставил меня сказать ей, я понятия не имею, что она сделала.       Вы: ненавижу тебя, ненавижу тебя за это       — Чонгук!       Ноги в носках несут Чонгука по полу, первые слезы льются по щекам, и у него вырывается еще один тихий всхлип разочарования, когда его липкие руки лихорадочно поворачивают замок на двери. Он уже знает, что замок вряд ли удержится, если кто-то действительно захочет добраться до него и черт, где Тэхён?       Вы: я запер дверь, они как бы наверху МОЖЕШЬ ТЫ ПРОСТО ЗАБРАТЬ Я В ОТЧАЯНИИ Я ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ       — Это будет быстро, — раздается мужской голос в коридоре, не такой визгливый, как у его матери, и кровь Чонгука стынет в жилах, потому что это не его отец. Но голос знаком, как будто он уже слышал его во сне. Или где-то еще. — Где он, вы говорите?       — В спальне, конечно! — радостно кричит мать — кричит — прежде чем в коридоре раздаются громкие и неловко тяжелые шаги по иссохшему полу, и Чонгук инстинктивно отпрыгивает назад и дальше в комнату, как будто это заставит это уйти. — Наверное, собирает вещи для своей маленькой поездки в Сеул!       — Обычно мы не принимаем доставку раньше назначенного срока. — Это другой мужчина, на этот раз незнакомый, прямо за дверью, и Чонгук вот-вот сойдет с ума. — Надеюсь, это не ошибка и не путаница, женщина. Нам действительно нужно убедиться, что ты знаешь, какого хрена ты делаешь…       — Конечно, знаю, — огрызается она, немного невнятно, прежде чем что-то стучит в дверь. — Он сказал мне, что собирается в Сеул! Вы бы предпочли, чтобы я вас вообще не предупреждала?       Вы: ТЭ ПОМОГИ МНЕ       — Тогда открой чертову дверь, женщина, — теперь он узнает голос, и всхлип, который вырывается из него, достаточно громкий, чтобы донестись до двери, он в этом уверен. Это он, это человек с пляжа, тот, кто последний месяц его везде преследовал, и вдруг все рушится на него.       На днях мы с папой встретили хороших людей, и они хотели бы познакомиться с тобой.       Официальная встреча.       Это абсолютно безопасно.       Доставка. Доставка?       Из носа текут сопли, от слез пробивает дрожь, потому что куда его родители засунули его на этот раз? Почему он плачет, когда, наверное, может раздавить этих людей своим ботинком, если понадобится?       Где Тэхён?       Почему он не обратил больше внимания на это, пока у него была возможность, пока его жуткая мать не загнала его в угол в грязной спальне вот так, с только что упакованным чемоданом и быстро замирающим сердцем.       Где, черт возьми, Тэхён?       Чонгук действительно верит, что умрет.       — Чонгукки, ты запер дверь? — напевает мать почти снисходительно, и снова раздается стук в дверь. — Посмотрите, какой он стеснительный, — она уже воркует, пока кто-то не хмыкает от нетерпения, а затем раздается более сильный удар в дверь.       Вы: ТЭ ТЭ, пожалуйста, ПОМОГИТЕ МНЕ       Вы: Я БОЮСЬ, ЧТО ЭТО ТЕ ЛЮДИ, ЭТО ПАРЕНЬ С ПЛЯЖА, ТЫ ПОМНИШЬ?       Вы: ТЭХЕН ПОЖАЛУЙСТА       Вы: МОЖЕШЬ ПОЖАЛУЙСТА ПРОИГНОРИРОВАТЬ СВОЮ ТЕТЮ НА ДВЕ СЕКУНДЫ?       — Я все еще надеюсь. — Удар. Треск дерева, и на этот раз Чонгук кричит. — Что вы не пытаетесь нас обмануть из-за денег. Официальное изъятие не раньше, чем через неделю.       Шарнир ломается.       — Я терпела, — с негодованием рявкает мать, и если бы Чонгуку было не наплевать, он мог бы сказать, что наркотики затуманили ее мозг, потому что она нечленораздельно говорит, но он не может думать дальше. Явный ужас и явная глупость, потому что он проглядел все, все красные флажки, и он собирается убить Тэхёна за то, что тот заставил его рассказать. — Правда же? Вы бы предпочли, чтобы он свалил в свой дурацкий университет? А? Тогда вы бы его не получили!       Дверь чуть не слетает с петель с самым громким треском, который он когда-либо слышал в своей жизни, словно миллион костей ломаются в семнадцати разных телах, и Чонгук торопливо прижимается спиной к стене с воплем, который насильно вырывается из него. Он не плачет, он не пугается, он не…       — О, — мужчина с пляжа улыбается, как только их взгляды встречаются над сломанной дверью, и он действительно пугается, он действительно плачет, это смешно, но он собирается в Сеул. Этого не происходит, он даже не знает, что вообще это такое — Привет!       — Я же говорила! — самодовольно визжит его мать позади них, и Чонгук делает единственную разумную вещь, которую в данный момент подсказывает ему его мозг, даже несмотря на то, что это глупо и ни хрена ему не поможет. Но его мозг не работает, и все вокруг убивает его со всех сторон.       Поэтому он поворачивается к ним спиной, к Кансу с пляжа, к другому мужчине, которого он не узнает, когда его испуганный взгляд скользит по нему, к его матери с сумкой в руке, ко всему этому и трясущейся рукой берет телефон.       Игнорирует шаги, пересекающие порог.       Вы: Тэхён       Вы: Ким Тэхён, я люблю тебя       Вы: я так тебя люблю я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя       Вы: Так сильно, так сильно, слишком сильно, я умру       Грубая рука в волосах тянет так резко, что Чонгук вопит и пинает его ногой, потому что он совсем не хочет этого, он такой глупый, и ему следовало бы отсиживаться в доме Кимов, как только он получил шанс, письмо, и теперь он понятия не имеет, что происходит, и он так ненавидит это.       — Видите! — Его мать все еще восклицает на заднем плане, но становится немного труднее сосредоточиться на этом, когда острая, жгучая боль пронзает шею, как будто болит сам мозг, и он снова кричит, потому что сбит с толку и напуган, и почему его мозг затуманен? — Видите, я же говорила!       — Мы поняли, леди! — рявкает один из мужчин, но Чонгук не может сказать, кто из них, потому что ему так больно, и его телефон разбивается о землю? Что, черт возьми, происходит, он сбит с толку и как будто засыпает. Он не должен спать.       — Тэхён, — хрипит он со всей ясностью, которая есть у него в голове, потому что если и есть что-то, что ненавидит Чон Чонгук в этом мире, так это замешательство, он так растерян. Что-то теплое сочится по шее в воротник футболки, и сейчас он может истекать кровью. — Т-Тэ…       — Вау, он действительно довольно симпатичный, — сквозь туман прорывается чей-то голос, и его осторожно опускают на пол, насколько он может разобрать. Очень нежно, но он не хочет ложиться, он хочет бежать, но не может двигаться. — Проклятие.       — Я узнаю красивое лицо, когда вижу его! — самодовольно говорит его мать, все еще слишком громко, и Чонгук вздрагивает, хочет свернуться в клубок, но не может. Он ничего не может сделать, кроме как наклонить голову так, чтобы чувствовать ее, и, вау, теперь у него двоится в глазах. Какого хрена они с ним сделали, подумал бы он в другой жизни, но он точно знает, что они сделали.       Он только не знает почему.       — Твоя мать права, Чонгукки, — говорит ему один из мужчин, и он думает, что это может быть Кан с пляжа, но не может быть уверен, ему просто нужен Тэхён. — Она сказала нам, что у тебя красивое лицо, и ты отлично нам подойдешь, и она была права. Ты принесешь нам много-много денег! — Его щеки слегка касаются холодных, отвратительных пальцев, и из последних сил он рычит. Он хочет высвободиться.       — Господи, какой вспыльчивый, — пальцы не убираются, и ему хочется всхлипнуть. Рыдать и рыдать, пока не охрипнет, потому что он в ужасе, и где, черт возьми, Тэхён? — Ты лучший товар из всех, что у нас был, и я уверен, что ты полюбишь Америку намного больше, чем Сеул!       Америку?       Америку?       — Чт… — невнятно произносит он, склонив голову набок, когда его мать кудахчет, громко и ярко, и от этого у него болят уши, и у него определенно откуда-то идет кровь.       — Все будет хорошо, — воркует мужчина, и в глазах Чонгука появляются черные точки, и он ненавидит это, он не хочет засыпать. — Я так рад, что твоя мать позвонила нам, детка. Не хотелось бы упустить такой товар, если бы ты уехал в Сеул, а?       Позвонила.       Она позвонила…       — Тэ… — он задыхается и теперь тоже плачет, и все это так смущает. Он так напуган. — Тэ…       — Я уверен, что сейчас ты растерян, дорогой. — Пальцы теперь в его потных волосах, и он хочет задушить себя. И кто-то еще, и он хотел бы, чтобы это было не так сложно думать. — Просто знай, что твои мать и отец сделали очень хорошее дело, рассказав нам о тебе. И твоя мама прямо сейчас поступила превосходно! Ты полюбишь Америку!       Его похищают, думает он.       — Тебе все объяснят! — на этот раз это другой мужчина, и он звучит так далеко, что Чонгук засыпает. Он так устал, господи боже, почему он так устал? — Это все так внезапно. Официальная встреча должна была состояться только через неделю, но мы должны контролировать непослушных маленьких шлюшек, прежде чем они сбегут.       Не шлюха, ему хочется кричать. Не шлюха.       Он не шлюха, он был хорошим, любовь к Тэхёну не делает его гребаной шлюхой.       — Расслабься и отпусти. — Нежная рука отдергивает его голову назад, когда его мать, которая все это время молчала, снова заговорила, прямо сквозь его неловкое хныканье, потому что это начинает звучать мрачно и страшно, и он умрет. Если он не умрет, он убьет себя и не уснет.       — Так что, когда я получу деньги? — она звучит раздраженно, и он заставляет свои глаза открыться, когда они закрываются, потолок плавает перед его глазами, и он определенно тихо всхлипывает про себя. — Нам с мужем сказали, что как только транзакция пройдет успешно, мы… — икает она, и Чонгук думает, что она немного качается, но ему все равно. — Нам заплатят! Мы не зря продали этот кусок дерьма!       Продали?       Продали.       — Тэхё… — он давится собственной слюной, отчаянно пытаясь сесть прямо, туман в голове распространяется практически повсюду, и ему нужно бодрствовать, и все обрушивается на него одновременно. Как будто он умирает, и его жизнь проносится перед глазами, как кино, но это не его жизнь, это все, что он игнорировал в прошлом месяце, что пришло в самый неподходящий момент, и сама сила этого заставляет его опрокинуться и сжаться.       Они продали его. Продали.       Они продали его, они продали его, они продали его за деньги на наркотики, и теперь у него в организме снотворное, и он вдруг не может перестать кричать, но это не вой. Это даже не крик, ничего, и, может быть, это просто у него в голове, потому что у него пересохло во рту, и он весь дрожит, но Тэхён, Тэхён, помоги, помоги, помоги.       — Вы слышите? — Невнятная речь его матери как будто пытается запугать, и, конечно же, ее волнуют только деньги, которые эти мужчины должны ей за него и его тело. — Что насчет моей оплаты?! Я имею в виду, я н-не… — она определенно качается. — Плевать, на хрена ты используешь его тело! Но мне нужны деньги прямо сейчас,       Я асексуал, он почти кричит, но голос пропадает.       На это слышно нетерпеливое рычание и резкое движение, которое его глаза слишком туманны, чтобы разглядеть, но он чувствует неприятный щелчок в воздухе, и его мать падает на пол где-то на заднем плане, как будто она, наконец, потеряла сознание от наркотиков, и самый глубокий уголок его мозга говорит ему, что она мертва. Она мертва, а он вообще не может думать.       — Слава богу, она заткнулась, — говорит один из мужчин где-то далеко, и его конечности тяжелеют. — Господи, она действовала мне на нервы.       — Черт, Ван. Теперь мы сворачиваем шеи. — Это кто-то другой, но Чонгуку все равно, потому что он такой сонный, а его мать мертва, она мертва, потому что так сказал его мозг, и он не может перестать думать об этом, но он не хочет думать об этом, пока спит и умирает, поэтому он сосредотачивается на Тэхёне, но тогда он тоже не может этого сделать, потому что он будет плакать, а большие мальчики не плачут, Чон Чонгук, тебе десять лет, что ли, приди в себя       Со всем, что осталось от его силы, и большей частью его здравомыслия, он протягивает тяжелую руку к потолку, как будто ожидая, что кто-то возьмет его за руку, а затем хлещет ею по воздуху так сильно, как только может, туда, где он может видеть в темноте очертания кого-то, склонившегося над ним. Шлепок и удивленный звук боли лишь немного удовлетворяют его, когда он, наконец, проскальзывает под воду со слезами на глазах и сдавленным горлом.       Он переезжает в Сеул.       Это плохой сон, и он проснется, и все будет хорошо.       Бандана, свободно повязанная вокруг запястья, слетает от удара, и Чонгук надеется, что сломал этому ублюдку нос из-за непреодолимого чувства, что все кончено. Ткань больше не облегает его кожу, и он готов заснуть.       Время: 18:17.       Все разваливается.