18.2
15 апреля 2024 г., 18:00
Январь 2016
Воскресенье, 3-е, 12:03
Сеул, Южная Корея
Иногда Тэхёну хочется полностью отключить свой мозг.
Он представляет, на что это похоже, когда в его голове нет постоянного крика, когда его существование не все время отягощено чувством вины, когда он действительно может сидеть, стоять и ходить, не чувствуя, что вот-вот рухнет. Он пытается вспомнить, он действительно вспоминает, когда был нормальным и счастливым, и хотя это было совсем недавно, он не видит сквозь туманную тьму за своими нервами.
Было бы неплохо все это выключить, но его мать говорит, что это просто называется смертью.
Но нет, это не смерть. Тэхен не думает, что кто-то столь же побежденный, как он, терзаемый угрызениями совести, может умереть, потому что что в нем еще можно убить? Это просто не жизнь. Во всяком случае, не то чтобы он сейчас живет.
Умереть и не жить. Две очень разные вещи.
Когда он просыпается, туманное зимнее солнце уже стоит высоко в небе, его лучи неприятно просачиваются сквозь стеклянную балконную дверь, и Тэхён щурится, с тяжелым вздохом зарываясь глубже в одеяло.
Ему снова холодно.
Он слышит, как мама ходит по лестнице, слышится стук кастрюль, пока она занята своими делами, и он снова вздыхает, с тихим стоном уткнувшись лицом в подушку. Это еще одна вещь, которую он хотел бы отключить. Время.
Всего на две секунды, чтобы оно перестало убегать от него, без него по кругу, чтобы жизнь могла просто остановиться на десять минут и дать ему догнать и, может быть, покаяться. И дать ему шанс извиниться.
Шанс сделать сделать хоть что-то.
Великолепно. Сегодня уже отличный старт.
Тэхён кисло смотрит на то, как любая мотивация, которая у него была, чтобы сделать сегодняшний день по-настоящему хорошим, втоптана в пыль на ковре в его спальне, но у него и так никогда не было ее, так что он не так напрягается. Дни, которые только начинаются с натиска эмоций Чонгука, обычно заканчиваются не очень хорошо для кого-либо в его доме, хотя, возможно, он немного подавлен, но что он может сделать?
Он слегка приподнимает голову, прежде чем откинуться обратно на подушку, разочарованно стонет и раздраженно смаргивает слезы, которые начинают щипать глаза, потому что нет, он поклялся поправиться. Он должен преодолеть это, он должен принять, что его больше нет, и в какой-то момент он должен жить дальше, но это так тяжело, и он хочет задушить себя пуховым одеялом.
Тэхён медленно сжимает в кулаке майку, свободно висящую на худом теле, не открывая глаз, тепло под простынями успокаивает его голую кожу. Нерешительно он немного приподнимает голову, прижимает лямку майки к носу и вдыхает, прекрасно понимая, что это жутко, но можно ли его винить?
Она больше не пахнет Чонгуком.
Почему-то слезы под закрытыми веками на этот раз труднее остановить, поэтому он даже не делает вид, что пытается.
— Почему ты не вернулся за своей гребаной майкой, гребаный мудак? — яростно бормочет он, слегка всхлипывая, когда поднимает руку и хлопает ею по матрасу рядом с подушкой, потому что он не сделал ничего плохого, чтобы его оставили вот так, одного. — Она мне даже не нравится!
Он не врет. Он ненавидит эту дурацкую майку и еще больше ненавидит звезду на груди.
Он ненавидит, что ничего не может сделать для Чонгука.
Он ненавидит, что его нет.
Он ненавидит себя.
Весело, как это происходит.
Его мать все еще готовит, когда Тэхён вваливается на кухню, его конечности все еще еле передвигаются, а глаза болят от иссякших слез. Прошло целых два часа с тех пор, как он проснулся, но в эти дни трудно вытащить себя из постели. Для него либо чудовищно поздно, либо смехотворно рано, и между ними нет ничего.
Он не может сказать, что жалуется, потому что жаловаться особо не на что. Он физически больше не умеет жаловаться.
Мать бросает на него короткий взгляд через плечо, помешивая что-то на плите, и дарит ему нежную улыбку, на которую Тэхёну действительно трудно ответить, и господи, когда он успел превратиться в такого грубияна? Он знает, но хотел бы остановиться.
Может ли время дать ему передышку хотя бы раз в его жизни?
— Хорошо поспал? — мягко спрашивает она, отворачиваясь от него на полуслове, чтобы многозначительно посмотреть на готовку, и Тэхён знает, что на него, должно быть, сейчас тяжело смотреть, с его жалким лицом и темными кругами, растянувшимися на многие мили. Она уже несколько месяцев не может смотреть на него дольше тридцати секунд подряд.
Он не винит ее.
Он не винит никого из них.
— Все в порядке, — бормочет он, мягко пожимая плечами, потому что это правда, и он рад, что вообще может спать. В последнее время трудно заснуть, и ладно, ему действительно нужно взять себя в руки до марта, потому что как он будет посещать занятия в таком состоянии? Он хоть в депрессии? Он просто грустит? Чувствует вину? — Поспал.
— Я очень рада, что ты спишь по ночам, Тэхённи, — тихо вздыхает она, больше не поворачиваясь к нему, и Тэхён понимает, что ей надоело, что он просыпается, трясясь, крича и извиняясь за жестокие кошмары. Ему тоже надоело. — Как насчет жареного риса?
Не голоден.
— Ага, — все равно кивает. — Спасибо, мам.
И видит бог, они все стараются.
Воздух на переднем крыльце резко холодный, когда Тэхён вываливается на крыльцо, майка свободно висит вокруг тела, а худые колени стучат друг о друга от холода, торча из-под слишком изношенных баскетбольных шорт даже для обычного лета.
Дети, рожденные зимой, не мерзнут.
Нет, но дети теряют своих лучших друзей.
Тэхен фыркает и удивляется, когда он стал таким тяжелым.
Он стоит на крыльце две минуты, хотя у него нет причин быть здесь, кроме того факта, что в последнее время он просто позволил холоду начать его наказывать, запрокинув голову к небу, чувствуя, как омывает холодный воздух над ним неудобными волнами и в какой-то момент со вздохом закрывает глаза. Это никак не успокаивает голоса в голове, и тяжесть все еще ощущается внутри, но он по какой-то причине заставляет его чувствовать себя ближе к Чонгуку.
— Гуки-я, — бормочет он, все еще склонив голову к темному послеполуденному небу, и ненадолго приоткрывает один глаз, прежде чем снова быстро закрыть его. Он полностью осознает, что это, вероятно, выглядит глупо в свете утра, он должен выглядеть глупым и сумасшедшим для любого, кто проходит мимо, и, возможно, ему следует оставить это теням ночи и уединению на балконе, но он просто сегодня очень скучает по Чонгуку. — Это я.
Тишина.
Где-то в конце улицы хлопает дверца машины. Чего он ожидал?
— Дела не становятся лучше, — продолжает Тэхён. — Я все еще скучаю по тебе и хотел бы, чтобы ты не умер. Ты, черт возьми, немой ублюдок, — добавляет он на всякий случай, прежде чем разозлиться. Не то чтобы в гневном плаче было что-то плохое, он много раз плакал во время разговоров с Чонгуки на небесах, но опять же, это ночью, а если он так ругает своего друга утром, его отправят в психушку. Это не для него. — Я знаю, что обычно не делаю этого так рано, так что тебе сейчас нельзя находиться рядом с небесным телефоном.
Ладно, он сейчас заплачет.
— Н-но тебе придется смириться с этим, засранец. Это я оставляю голосовое сообщение. — Тэхён еще больше запрокидывает голову и закрывает глаза как можно крепче, потому что не сегодня. — У меня новости и… Не знаю. Всякая ерунда.
Он надеется, что Чонгук действительно слушает, где бы он ни был.
— Я знаю, что буквально всегда плачу, когда разговариваю с тобой, и я думаю, что тебе это уже надоело! — Его голос в этот момент слишком громкий, и он держит глаза закрытыми в основном из-за стыда, потому что, если кто-то проходит мимо, и он не может их видеть, то, по безупречной логике, они не могут видеть и его. Идеально. — Так что я постараюсь сегодня не плакать.
Слабый. Он уже сейчас расплачется.
Тэхён вздыхает, опускаясь на приподнятую ступеньку, на которой он стоял, как это делал Хосок несколько дней назад, и чуть не пинает себя по яйцам, когда сердце трепещет. Ему слишком грустно, чтобы прямо сейчас его захлестывали мысли о Чон Хосоке, чтобы дразнить его и бесстыдно флиртовать, но он все равно делал это, и напоминание заставляет его ненавидеть себя.
Если и есть что-то, что он ненавидит больше, чем тот факт, что Чонгук мертв, так это то, что Хосок заставляет его забыть, что он вообще грустит. Это заставляет Тэхёна чувствовать, что он оскорбляет память своего лучшего друга.
К черту Чон Хосока. А еще к черту Чон Хосока.
И к черту обстоятельства, в которых они встретились, к черту все.
К черту все.
— Я встретил Хоси-хёна, — тихо шепчет он себе под нос, на мгновение открывая глаза и поворачиваясь, чтобы почти стыдливо уставиться на свои колени. — И он заставляет меня чувствовать все, я не знаю. Иногда не грустно, и я чувствую, что ты хочешь надрать ему задницу за это.
Он еще не говорил с Чонгуком о встрече с Хосоком, главным образом потому, что впервые Тэхен начал свою речь к небесам без слез, грубых капель по лицу, извинений и вопросов «почему?» Но ему нужно. Они рассказывали друг другу все.
— Мы… мы встретились, потому что все они живут в одном районе. На самом деле, в соседнем доме. — Тэхён снова закрывает глаза, пряча лицо в ладонях, и вздыхает, и ему очень холодно. — Он много курит, и он… Он хоть и мудак, но такой милый. И он заставляет меня чувствовать себя хорошо на кратчайшие секунды, Гуки. Например, я забываю, что мне грустно, но потом это возвращается, и я… — он задыхается. — Мне очень жаль, Чонгукки.
Извинение еще даже не начинало мучить его. Он это знает.
Надо отвлечься, отвлечься.
— Я мало что тебе говорил с тех пор, как пришел сюда, да? — Тэхён прикусывает внутреннюю сторону щеки и трет закрытые глаза, прежде чем по-настоящему расплакаться. — Прости меня. По крайней мере, я должен тебе так много. Просто. Я бы хотел, чтобы ты все еще был здесь, чтобы мы могли… Мы все еще могли бы… — Он замолкает, всхлипывая, когда скатывается слеза. — Эй, какого хрена ты превращаешь меня в фонтан?
Тишина. Улица такая же тихая, как и была.
От этого хочется ударить что-нибудь. Ударь себя, ударить ракового хена, ударить гребаного Чонгука.
Надо отвлечься.
Ему нужно отвлечься.
— Ладно, наконец-то поставили официальное надгробие твоей матери, — выплевывает он, пусть и немного горько, но это лучше, чем грусть, которая начала пульсировать в венах. Он лучше справляется с гневом и разочарованием, чем с грустью и ужасом. — Мой отец заплатил. Они… — перестань хлюпать носом. — Я не думал, что это так уж нужно.
Это из-за нее ты ушел.
Тэхён немного отвлекается на это, агрессивно протирая глаза, пока мысли блуждают по последним сообщениям, которые ему прислал Чонгук, игривости, дискомфорту, вспыльчивости, намекам на то, что его мать что-то делает…
Он старается не думать о признании.
Он не пытается думать о сообщениях в целом, о сообщениях, которые он даже не успел увидеть, когда они пришли, потому что его тупая, чертовски тупая задница оставила свой телефон на зарядке перед тем, как в спешке уйти к тетушке. Одна маленькая ошибка по забывчивости, и она стоила ему всего его счастья.
— Мне очень жаль, — хрипит он, и даже его горло кажется ледяным. — Мне так чертовски жаль.
Помоги мне Тэ.
Возьми трубку, Тэ.
В доме кто-то есть, я понятия не имею, что она сделала.
Ненавижу тебя за то, что ты заставил меня сказать ей.
Ненавижу тебя.
— Прости, — он давится тихим всхлипом, пытаясь понять, какой ужас Чонгук, должно быть, чувствовал в последние минуты своей жизни, и задается вопросом, было ли это что-то похожее на то, что он сам чувствовал, когда вернулся домой, жалуясь на аллергию на кота и на плохую еду, как его сердце упало в пятки, когда он прочитал то, что он считал надоедливым шутливым спамом.
Спустя месяцы ему все это снится.
Однако бег в гору в деревню Тэгук — его любимое топливо для кошмаров.
Это так чувствовал себя Чонгук, панический адреналин в костях, когда он рванул из дома в темноте, игнорируя растерянные крики матери, и вверх по пляжу, вверх по холму, игнорируя автобус и ноги в одних носках, синяки и кровь к тому времени, когда он добрался до грязного, обветшалого дома Чонгука. Впервые за много лет.
Вся эта боль в пальцах ног, но его мозг не слушал, когда он пробежал через широко открытую входную дверь и выкрикнул имя Чонгука, как отчаянную молитву. Еще раз и еще.
Тэгук всегда пугал Тэхёна во всех смыслах, но в ту ночь он ничего не чувствовал и до сих пор думает об этом.
Лестница отрезала его на путь вверх, еще один порез, чтобы добавить ко всем остальным, но он сделал это, всхлипывая, тяжело дыша и тяжело дыша, прямо по грязному коридору и в спальню Чонгука, потому что это было единственное место, оставшееся во всем доме, где он мог бы быть.
Очевидно, он не нашел Чонгука.
Тэхен задается вопросом, изобретут ли когда-нибудь операции для таких случаев, чтобы удалить тревожные образы, которые всю вечность сжигали себя за веками людей, потому что он изо всех сил старался забыть. Но каждый раз, когда он закрывает глаза, каждый раз…
— Я сохранил твою бандану, — застенчиво шепчет он, осторожно вытирая глаза пальцами, но не может заставить себя открыть их, потому что расплачется и, возможно, переживет кое-что заново. — Это… я сохранил ее.
Он не нашел Чонгука, но нашел все остальное.
Он нашел древнюю бандану, лежащую на полу, ту самую, которую Чонгук прислал в нелепом, глупом селфи всего за несколько минут до того, как его сообщения полностью изменились; она просто лежала, мягкая, коричневая ткань, как будто о ней забыли.
Лежала там с одним из концов, пропитанным маленькой лужицей крови.
Он нашел ее, и он нашел чемодан Чонгука, полностью упакованный и готовый к отъезду, и он не знает, что вызвало у него тошноту.
Он не нашел Чонгука, но нашел мертвое тело его матери.
Сломанная шея, сказали в больнице. Преднамеренно.
Определенно кровь Чон Чонгука, сказали в больнице. Кто знает, куда делось его тело.
Он не нашел Чонгука, но нашел страдание, которое пришло с ним.
Убийство — такой вердикт вынесли в конце, когда полицейское управление Пусана, наконец, закрыло в основном нераскрытое дело в октябре, и у них не было другого выбора, кроме как переехать в Сеул, опоздав на два месяца, счастье полностью отняли. Кто-то, скорее всего, вломился в дом, кто-то, кого мать знала, они сказали, если брать в расчет сообщения Чонгука, и что-то явно пошло не так в процессе, который закончился как минимум двумя смертями.
Тэхён не удивлен. Его родители не были в хороших отношениях с остальным миром, и ему доставляет некоторое удовольствие знать, что отец Чонгука все еще находится под стражей для допроса и того, что они называют защитой свидетелей, хотя все Кимы знают, что это фигня.
Дело закрыто, но они клянутся, что все еще ищут «Кана С Пляжа», и Тэхён каждый день корит себя за то, что не удосужился вспомнить его имя, потому что Чонгук упомянул его в тексте, он был там той ночью, когда он умер. Этот кусок дерьма убил его лучшего друга за то, за что была ответственна его мать.
Она не заслуживает надгробия.
— Мой отец ждет еще неделю, чтобы посмотреть, не найдется ли твое тело, — давится Тэхён, потому что полиция говорила ужасные вещи и возможности относительно того, куда могло деться тело Чонгука, хотя тело его матери было здесь. Ему нравится думать об этом. — Т-тогда у тебя тоже будет надгробие. Я пришлю твою самую мемную фотку, придурок. Ты заслужил это, оставив меня здесь одного.
Он сейчас заплачет. Он обещал, что не будет.
— Прости, что не смог вырастить тебе цветы, — жалобно всхлипывает он, открыв глаза и глядя на мертвый участок холодной земли под забором, который он несколько недель назад пытался засадить. — Я знаю, ты сказал, что если один из нас умрет раньше другого, да, но я просто не мог. Надеюсь, ты не будешь преследовать меня, если я приду к тебе с цветами из цветочного магазина, Гуки-я.
Ему просто очень жаль.
Так жаль.
Его мать бесчисленное количество раз говорила ему, когда он рыдал у нее на руках, трясся, плакал и извинялся, что если бы это должно было случиться, то все равно бы случилось, но Тэхён знает, что это пассивно-агрессивная чушь. Если бы он собирался потерять Чонгука, это бы произошло в любом случае, но, по крайней мере, он попытался бы предотвратить это.
О боже, он такой гадкий…
— Эй, принцесса, — тихий голос прорывается сквозь туман в его мозгу, и безобразные рыдания, вырывающиеся из него, резко застревают в горле. О, черт…
О, черт.
— Хм? — он разлепляет мокрые ресницы и медленно моргает, нос забит, а обморожение грозит убить его. Мир по-прежнему такой же безмолвный и серый, как и прежде, фургон, припаркованный через улицу, пустой и неподвижный, бандана Чонгука так и висит на почтовом ящике, как и прежде.
Все по-прежнему, как было, но тяжесть в его груди стала чуть-чуть легче, и он даже не может понять, откуда исходит голос Хосока.
— Хм? — повторяет он чуть громче и оглядывается в замешательстве, ненавидя то, что он больше не может сосредоточиться на своей грусти и вместо этого отчаянно ищет лицо своего хёна, потому что ему стыдно, но он уже чувствует себя спокойнее, чем раньше, и влюбленности в знаменитостей не должны быть серьезными. — Хоси-хён?
Тэхен роняет прозвище и тут же вздрагивает, потому что это вряд ли публичное или фанатское дело, и все это чертовски смущает, почему он делает это с собой, вот почему Чонгук бросил его…
— Здесь, наверху, парень, — голос Хосока сразу же привлекает его внимание, и это становится нелепым. Даже его мать высмеивает его избитую любовь, этого не должно было случиться. — На балконе.
Голос Тэхёна застревает в горле, когда он нетерпеливо отталкивается от ступеньки и встает, чтобы не пришлось неловко вытягивать шею, чтобы смотреть вверх, лицом к упомянутому балкону, тому самому, на котором был Хосок, когда он напугал его до усрачки в первый раз.
Хосок смотрит на него немного грустно, немного смущенно, его обычно нечесаные волосы аккуратно собраны в одну из самых непринужденно привлекательных причесок, которые Тэхен когда-либо видел. Хосок в толстовке и спортивных штанах и на этот раз без сигарет.
Чон, черт его подери, Хосок, который эффективно избавился от всего своего стресса, просто признав его.
— Привет, — глухо выдыхает Тэхён, прежде чем откашляться и попытаться изобразить улыбку. — Привет, хён.
— Привет, — неловко машет Хосок в ответ, и вроде нечему смущаться, учитывая, что он почти уверен, что его поймали рыдающим на крыльце и разговаривающим сам с собой. О боже, почему. — С тобой все в порядке?
Нет.
Тэхен дрожит от резкого властного тона.
Нет, почти говорит он.
Вместо этого Тэхён пожимает плечами.
— Следил за мной? — быстро добавляет он, застенчиво отступая и незаметно вытирая сопли, потому что на нем так мало одежды, а Хосок горячий. А еще если бы его обвинили в подглядывании — он и подглядывал — всего несколько дней назад, он мог бы сделать то же самое.
— Возможно, — фыркает Хосок, не теряя ни секунды, и Тэхён почти ломает шею от того, как быстро заглядывает на балкон. Хосок опирается на перила с легкой дразнящей улыбкой на губах, но его щеки слегка покраснели, и не похоже, что холод имеет к этому какое-то отношение. — О боже, это было тупо, да?
Ты делаешь меня глупо счастливым.
— Не совсем, — тяжело сглатывает Тэхён, торопливо вытирая щеки с почти уже высохшими слезами, и заставляет себя немного подумать о Чонгуке, потому что он чувствует себя ужасно каждый раз, когда тот ускользает из его мыслей.
Он заслуживает пыток. Он заслуживает того, чтобы думать об этом все время…
— Почему ты плачешь? — резко спрашивает Хосок, когда он замолкает и смутно замечает тот факт, что объект его привязанности имеет что-то против его молчания. Он не знает, почему это слегка шокирует. Но никогда не в плохом смысле. — Что не так?
А что так?
Тэхён снова отступает, смущенный румянец заливает его щеки, потому что он никогда раньше не плакал перед кем-то, кроме его родителей или других близких родственников, и даже это смущает, что он заперся в доме, потому что у него был срыв.
— Ничего, — пассивно отвечает он после нескольких секунд тишины, и Хосок привлекательно приподнимает бровь с мягким выражением удивления и того, что слабо читается как «ты, блядь, издеваешься надо мной» — Правда! У меня просто… плохой день. И…
— Понимаю. — И каким-то образом резкий ответ, знание того, что у Хосока бывают плохие дни, как и у нормальных людей, заставляет сердце Тэхёна сжаться. Он был влюблен в этого человека много лет, но никогда раньше не считал его грубым человеком.
Красивый, грубый, курящий человек.
Этот ход был плохой идеей, но и лучшей.
Тэхён снова пожимает плечами, потому что что еще он может сказать? Заставляет себя думать о Чонгуке.
— Да. — Какой же он, блин, неловкий. — Прости за…
— Что ты… — резко обрывает его Хосок, неловко кашляя, когда Тэхен удивленно смотрит на него, потому что фраза натянута, как будто на это ушло много усилий, и он не может понять почему. В реальной жизни Чон Хосок, как правило, очень груб, но не то чтобы это возбуждало Тэхёна или что-то в этом роде. — Что ты делаешь сегодня?
Ой.
Что?
— Хм? — Тэхён бессознательно делает шаг назад, чтобы лучше видеть, и да, на этот раз Хосок почти раздражённо краснеет, почти злится. Он не понимает. — Я?
Хосок издает тихий, разочарованный звук и жестом показывает ему, прежде чем полностью отвести взгляд.
— Да, — он замолчал, и его лицо пылает. Было бы мило, если бы Тэхён не всегда думал сердцем, и ладно, это мило. — Что ты сегодня делаешь? — Как будто это было недостаточно ясно.
— О, я… — Что происходит? — У меня каникулы, помнишь? Я правда не очень хорошо себя чувствую. — Он шагает вперед, и когда, черт возьми, у него появилась эта привычка, прекрати. — Так что ничего, хен.
Хосок снова смотрит на него с облегчением на лице, но в то же время напряженным, как будто хотел другого ответа, а Тэхёна захлестывают эмоции. Столько эмоций, и как человек может быть таким красивым?
— Если хочешь... у тебя был плохой день и ты ничем не занят. — Хосок барабанит пальцами по балкону и полностью краснеет, и это почти жалко. У него почти словесный запор. — Мы могли бы… Эй, не хочешь войти?
Ох.
Черт.
Тэхен может описать шум в ушах только как сирену скорой помощи.
— А? — вырывается у него, потому что они говорили с расстояния около пятидесяти футов, но ему никогда раньше не предлагали войти. В дом, где живут Юнги, Намджун и Сокджин хёны. Это нелепо, и он забывает напомнить себе подумать о Чонгуке, чтобы немного огорчить себя, потому что в его груди что-то сжимается, и он принимает это.
Его только что попросили войти.
— Ну то есть… — Хосок тут же впадает в панику, и Тэхён тоже, потому что у него нет других реакций, и они оба сдержанно мечутся. — Это было странно? Я имею в виду, если ты не занят, ты можешь войти и… Мы могли бы потусить? Не знаю, у меня сегодня тоже выходной и…
Черт, черт, черт.
— Нет! — пищит Тэхён и морщится, потому что его обычно низкий голос превратился в этот ужас, и он не знает, куда девать свои эмоции. Это не счастье, но… ладно, может быть, это счастье. Небольшое. — Я иду! Я… — успокойся уже, господи боже, — пищит Чонгук у него в голове, и Тэхен порывается. — Иду!
Почему он такой неловкий…
— О, правда? — Хосок наклоняет голову, его грудь вздымается, а щеки невероятно краснеют, и Тэхёну хочется всхлипнуть, потому что он такой милый.
— Ага. Я… Если хочешь…
— Тогда я спущусь. — И Хосок имеет наглость сложить из пальцев пистолетик и выстрелить в него, прежде чем поймать себя на почти сдавленном звуке, который Тэхен издает из чистой паники, потому что они оба такие неловкие, и он не знает, как еще реагировать.
Он ждет, пока Хосок исчезнет за дверью балкона, резко вдыхает и с недоверием поднимает голову к небу.
— Ты видел это, Чонгук? Ты подглядывал? — Пауза, и он сухо сглатывает. — Бро, это ты сделал?
И, возможно, ему следует быть немного грустнее.
Тэхён ожидал многого от этой… тусовки в Golden Boy-лофте, как его называют большинство фанатов. Может быть, поесть, пообщаться, подружиться, заставить Хосока влюбиться в него, чтобы они могли пожениться, и он мог скакать на его члене каждую ночь своей жизни и не грустить. Все технические детали.
Чего он не ожидал, так это оказаться на добрых два дюйма выше Хосока.
В ту секунду, когда Хосок отпирает дверь и открывает ее с полуулыбкой в его сторону, они оба замирают на месте, Тэхён на ступеньке, а Хосок на приветственном коврике в коридоре, и вау, почему он он такой малявочный?
— Ты издеваешься надо мной?
— Боже мой. — И если Тэхён фыркает, то сожалеет об этом. — В своих видео ты выглядишь выше, хён.
Хосок надменно сужает глаза и напряжённой рукой придерживает дверь шире, глаза сверкают чем-то вроде гнева. Или в чем-то типа «я тебя на свалку выкину, приятель», если правильно Тэхен правильно понял.
— Не заставляй меня передумать, принцесса.
Тэхен немного внутренне вздрагивает от жесткого, игривого блеска в его глазах, потому что парень, может, и меньше него, но его обаяние точно нет, и, возможно, ему следует вернуться, чтобы сообщить маме, что его не будет дома какое-то время, или, может быть, поднять трубку, но Хосок смотрит на него, и он не хочет уходить.
— Ага, — пожимает он плечами, легко шагая вперед и ступая в тепло дома, самого важного дома в Корее, если его кто-нибудь спросит, и запоздало понимает, что Хосок заставляет его забыть, что ему тоже холодно.
---
— Сокджин, — шипит Хосок, выхватывая кувшин с соком из рук друга и глядя на него снизу вверх, когда тот просто мило улыбается. — Прекрати это. — Я просто принес напитки, — указывает он тихим голосом, улыбка не дрогнула, но глаза вспыхивают безошибочным огнем, который, в первую очередь, делает его таким страшным. Это материнский взгляд, и Хосок отстраняется, но лишь немного, кристалл кувшина холодит его руку. — Что в этом плохого? — Джин, — повторяет он и не ноет. — Мы не дети. — Нет, но у вас свидание, и как твоя мать… — Не настоящая мать… — …Я обязан убедиться, что свидание пройдет хорошо! — Сокджин вскидывает руки с веселой ухмылкой, прежде чем вернуться к кухонной стойке и взять свой забытый нож, которым он несколько минут назад резал помидоры. — И что это ты имеешь в виду, говоря, что я не твоя настоящая мать? Я вырастил тебя! Хосок закатывает глаза, переводя взгляд с себя на нож, которым он делает вид, что вонзает его в беззащитный помидор, прежде чем вздохнуть и сделать шаг назад. Сокджин? Нет, спасибо. Ножи и Сокджин? Нет, спасибо! — Хорошо, но это не свидание. — Ну конечно. — Нет, вообще-то он просто… — И его сердце снова сжимается, когда он вспоминает, как Тэхён сидел на его крыльце и рыдал. Он качает головой. — Он плакал, поэтому я подумал, что он может отвлечься и… — И ты сказал, что влюблен в него! — настаивает Сокджин, немного слишком громко, и Хосок чуть не пинает его, потому что Тэхён сидит прямо там, менее чем в тридцати футах от него на диване в гостиной, выглядит неуместно и нервничает. Сок капает ему на руку, и он вскрикивает. — Видишь? Карма за отрицание своих чувств. Разве он не милый? Такой милый. — Заткнись и перестань мешаться, — вместо этого дуется Хосок, в его словах нет особой остроты, и, возможно, она должна быть, учитывая, что Сокджин появился с примерно десятью различными вариантами закусок за последние пятнадцать минут, когда он сидел с Тэхёном на диване и вел неловкую светскую беседу. — Это не «Дрянные девчонки», и я не Регина Джордж. — Хочешь презервативы, дорогой? — Сокджин улыбается ярко и хищно, не пропуская ни секунды, и Хосок задолбался. Сколько можно! — Перестань портить мою встречу, ладно? Мы сами поедим, а ты только… Делай то, что делаешь, — он качает головой, прежде чем взять кувшин в руку. — У меня столько времени ушло, чтобы пригласить его в… — Я не виноват, что ты маленький сорванец, правда? Так что… — Сокджин указывает на него ножом, и Хосок делает еще один шаг назад. — Иди к черту. Я делаю вам макароны. — Мам. — Процветайте, дети мои, — Сокджин драматично вскидывает руку в приветствии, и Хосок не может притвориться, что ему не нравится, потому что он очень любит свою мать, а его мать — гигантский мужчина с плечами размером с его ноги. Обе ноги. — Я просто пытаюсь… Я действительно горжусь тобой за это, понимаешь? Просто, — он снова начинает резать помидоры, и Хосок сглатывает, потому что не реагирует на привязанность так, как должен. Он видит, как Тэхён вытягивает шею, чтобы посмотреть на кухню из соседней комнаты, и ему действительно нужно двигаться. — За инициативу. И преодоление. Ты понял. — А, — Хосок немного морщится. — Я же не… — Знаю. — И он не сомневается, что Сокджин действительно знает. — Тогда продолжай. Я вас позову, когда приготовлю пасту, — пауза, а затем. — Я просто хочу, чтобы вы все были счастливы. И снова в тот момент, когда он не сомневается, что сомневается Сокджин. — Чем займемся? — тихо спрашивает Тэхён, его веснушчатый нос неловко краснеет, когда Хосок находится рядом и внимательно слушает, и он покашливает, копаясь в макаронах Сокджина. Его мотивы не девственны, и этот невероятно красивый парень так близко, даже если близко — это две разные подушки дивана. — Я не знаю, — признается он, снова откашлявшись, и задается вопросом, должен ли он спросить Тэхена, хочет ли он одеяло или куртку, потому что его тощие руки все еще не прикрыты, и он несколько раз вздрагивал. — Ты любишь кино? Тэхён жует макароны, мельком взглянув на него широко раскрытыми глазами, прежде чем уставиться на колени, и он задается вопросом, почему он такой застенчивый. Ну так он и есть, но зачем? Куда делась уверенность? — Да, люблю вообще-то. — Хочешь посмотреть что-нибудь? — Вот почему Хосок одинок. Вот почему он не может встречаться. Если Тэхен и замечает это, он ничего не говорит. Просто пожимает плечами и слегка кивает, улыбается своей квадратной улыбкой, и ладно, может быть, и как же ужасны его навыки в свиданиях. — Тогда я хочу выбрать! — Улыбка Тэхёна становится немного шире и красивее. Парень может убить его, если захочет, Хосок излишне увлечен им, как щенок. — Можно? — Почему бы и нет? — Убей меня, если хочешь. Я был бы только рад. Это смешно. Чувствуется, будто копаешь себе могилу, когда ухмылка Тэхена становится почти зловещей, как будто ему дали ключ от мира, чтобы мучить Хосока сверх того, что он может себе представить, и, конечно же, парень все еще немного странный. Вот почему, когда в фильме — Это фильм с Огастусом Уотерсом! — речь идет о раке легких, и Хосок чуть не стреляет в себя и Тэхёна прямо на месте. Но он этого не делает, потому что теперь Намджун тоже с любопытством наблюдает за ними из кухни, а Сокджин взволнованно рассказывает ему о его таком грандиозном романтическом завоевании. Он ненавидит эту семейку. — Наверное, поэтому я до сих пор девственник, — говорит горячий, мускулистый, высокий привлекательный белый парень на экране ноутбука с застенчивым фырканьем, и Хосок поднимает бровь, когда Тэхён фыркает рядом с ним. — Это он-то девственник? — Он не то чтобы смотрел много голливудских фильмов, потому что они идут с английским языком и субтитрами, но вот он здесь, уютно устроившись на диване в одеяле, которое делит со своим возлюбленным, потому что собирался замерзнуть насмерть, вот и все. Очевидно. — Ты не девственник, — скептически говорит его горячая привлекательная девушка, и Хосок делает паузу, пока Тэхён мило хихикает. — Видишь? Она права. — Это просто фильм, хён. — И он все еще хихикает, и ничего себе, ладно, он просто изголодался по любви в этот момент или это просто чертовски мило? — Расслабься! — Это фильм, в котором ты бросаешь на меня тень, Ким Тэхён, — настаивает Хосок, прижимаясь к дивану и со вздохом наблюдая, как горячий привлекательный высокий белый парень рисует круг в грязи. — Так что иди ты. — От сигарет у тебя будет рак! — его голос застенчиво падает на октаву. — Но ты мой любимый раковый хён. Оу. Ладно. И если Тэхён незаметно прижимается к нему, никто ничего не говорит. И если он незаметно прильнет к нему сзади, никому определенно лучше ничего не говорить, иначе он уничтожит Намджуна и Сокджина с их тупым хихиканьем. Тэхен уходит после еще двух часов бесстыдного флирта и остальной части фильма, который становится грустным, и Хосоку все время приходится глотать возмущенные всхлипы, пока Хосок не начинает рыдать, и его не прорывает, как плотину, и нет, он этого делает. Не держит Ким Тэхёна на протяжении всей концовки этого тупого фильма «Виноваты чувства». Сокджин смотрит с кухни с самой широкой улыбкой. Только когда Хосок убирает все с дивана, потому что его самопровозглашенные родители точно не собираются этого делать, и «иди к черту, Намджун, я старше тебя», он видит маленькую мягкую записку, застрявшую между диванными подушками, которой не было там, когда они… обнимались. Обнимались. Что вообще происходит. Он вырывает записку, приподняв бровь, медленно разглаживая пальцами то место, где она было скомкано до неузнаваемости, и почти роняет ее. Привет, хён~ спасибо, что подбодрил меня сегодня Ты у меня в долгу за показ лучшего фильма ;-) вот мой номер! тэтэ А под этим самым мелким почерком, который Хосок когда-либо имел удовольствие видеть, написан номер мобильного телефона, который проникает прямо в его душу и пронзает ее. Много раз. Вау, ладно. Одолжение. Если он сохранит номер, это никого не касается, кроме него самого. Группа: придурки Вы: так. У меня есть номер тэхёна Вы: хм, теперь я ему должен, видимо Мама: ТАК ДЕРЖААААТЬ СЫЫЫНОООК Вы: завались Вы: так Не мой папа: он попросит минет лололол Вы: ОК, ПОСЛУШАЙ! ПОЧЕМУ ТЫ ТАК СО МНОЙ ОБРАЩАЕШЬСЯ? Не мой папа: вы — самые чертовски наивные люди на планете, гребаные дети Вы: слушай Мама: я достану тебе презервативы Вы: Я не хочу трахаться с Тэхеномлфыраиоврм, что за хрень Не мой папа: ты в порядке? ты говоришь так, как будто у тебя менопауза Уродец: хватит разрывать мне телефон и будить чимина в 6 утра заткнитесь уже Вы: менопауза, заткнись, Намджун Вы: ЮНГИ, ТЫ НИКОГДА НЕ ВСТАЕШЬ НА МОЮ СТОРОНУ Уродец: и что за тэхен Не мой папа: лооооооол Вы: ненавижу тебя надеюсь ты умрешь надеюсь ты задохнёшься Юнги надеюсь ты умрешь. Мама: ну типа он уже и так на подходе, мог бы и не желать этого ему Вы: Я УЕЗЖАЮ и переезжаю в Кванджуу Не мой папа: включи беззвучный Юнги. Вы: Кванджууу Не мой папа: менопауза
