23
13 мая 2024 г., 18:00
Январь 2016
Вторник, 12-е, 12:03
Нью-Йорк, США
Чонгук
— Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату для записи.
Чонгук слегка ёрзает на неудобном пластиковом стуле, не отрывая взгляда от своих дергающихся рук. Его суставы в синяках и ярко-красные от ран, которые разорвали их на части, а пальцы болят намного сильнее, чем вчера. Он не может перестать трястись.
— Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату, — на этот раз повторяет женщина медленнее, начиная постукивать ногтем по столу, пока ждет, и Чонгук хочет сказать ей, чтобы она его обрезала. — Для записи. Можешь сделать это для меня, милый?
Милое обращение заставляет его смотреть на людей, сидящих перед ним, на кратчайшие секунды, прежде чем он снова уклоняется, изо всех сил хватаясь за штаны. Как будто он завалится набок, если он этого не сделает. Или полностью перестать существовать. Через стол от него сидят две женщины, блондинка-полицейская в форме с добрыми голубыми глазами и та, что с ним разговаривает, его переводчик. У нее волосы туго стянуты назад, а серые глаза смотрят устало. Она немного напоминает ему его мать.
Внезапно у Чонгука возникает сильное желание заболеть. Быть подальше от этой комнаты.
— Можем сделать это позже? — говорит полицейская на тихом, осторожном английском, и Чонгук чувствует, что качает головой, прежде чем понял ее слова. — Тогда ладно. Начнем с наших имен. Я Марианна, как тебя зовут?
Переводчица машинально отбарабанивает перевод, как только Марианна замолкает, и он почти смеется, потому что, может, он и не говорит по-английски, но зато может говорить так много.
Снисходительные.
Чонгук сглатывает и думает, не попросить ли немного воды.
— Меня зовут Чонгук, — его голос хриплый, усталый. Он не использовал его со вчерашнего вечера, и он обнаружил, что тот небольшой английский, который он знает, полностью ускользает от него, поэтому он не пытается. — Чон Чонгук.
— Хорошо, Чонгук, — любезно говорит Марианна, делая что-то в своем блокноте. — Не мог бы ты сказать мне, какое сегодня число?
Переводчик повторяет ее.
Чонгук поднимает дрожащую руку, несмотря на здравый смысл, и слегка кусает большой палец.
— 12 января 2016.
— Отлично, — ободряюще говорит Марианна и делает короткую паузу. — Я собираюсь задать тебе несколько вопросов, хорошо, Чонгук? Отвечай на них как можешь.
Его зубы рвут кожу рядом с ногтем, и он кивает.
— Ты можешь сказать мне, откуда ты?
— Пусан, Южная Корея, — Чонгук чувствует металлический привкус крови во рту и опускает руку обратно на колени. Его начинает трясти еще сильнее, может быть, потому что холодно.
— А тебе сколько лет?
Чонгук немного дрожит.
— Восемнадцать.
Переводчик повторяет его ответ по-английски, и он чувствует, как у Марианны немного грустно перехватывает дыхание, хотя это происходит в одно мгновение.
— Как давно ты в Америке?
— Эм, — Чонгук напрягает свой уставший мозг. Обезболивающие, которые ему дали врачи скорой помощи, вызывают у него сильную сонливость, а набор для изнасилования довел его до эмоционального истощения. — С сентября. Конец августа, может быть.
Марианна мычит рассказ переводчика и что-то записывает.
— Не мог бы ты рассказать нам, как ты сюда попал? — Ее голос мягче, почти шепот, как будто Чонгук — раненое животное. — Можешь рассказать нам, что случилось?
Он бы не хотел. Но он знает, что должен.
На этот раз Чонгук неуверенно подносит указательный палец ко рту и впивается в плоть, просто чтобы занять себя чем-нибудь. Что-то, чтобы отвлечься. Беглый взгляд на женщин говорит ему, что они не пропустили движения, но никто ничего не говорит.
В конце концов, он заставляет себя говорить и пробует кровь.
— Мои родители продали меня, — Чонгук думает, уловил ли это диктофон, потому что он, кажется, не может говорить громче, чем натужным шепотом, едва прорывающимся сквозь его горло. — Ради денег. Они продали меня этим… людям, — выплевывает он, слишком усталый, чтобы злиться. — Они взяли меня и убили мою мать вместо того, чтобы заплатить ей.
Скатертью дорога, почти думает он, но молчит.
Тишина, если не считать теперь слегка дрожащего голоса переводчика, оглушает.
Чонгук почти не может этого вынести.
— Они привели меня сюда. Я работаю с середины октября, — продолжает он, глотая прерывистое дыхание и так сильно желая, чтобы Тэхён был здесь. Или Чимин. Даже Юнги. Любой, чтобы он не был один.
— И это проституция? Что они заставили тебя сделать? — Он может сказать, что поддерживать уровень голоса на уровне Марианны — подвиг. Так что он просто пожимает плечами и кивает, не дожидаясь перевода.
Он не думает, что сможет что-то сказать, даже если попытается.
— Ты можешь мне сказать, как тебя сюда привезли?
Чонгук двигается к среднему пальцу, когда слишком сильно рвет кожу на том, что у него во рту. Он не хочет плакать. Не здесь. Не перед этими людьми. Не тогда, когда он не знает, что с ним произойдет.
— В самолете, — просто говорит он, закрывая глаза, чтобы сдержать горящие слезы. Он опускает волосы на лицо и опускает шею так низко, что боится, что она может сломаться. Но стыд, стыд слишком много.
— Это был частный самолет? — спрашивает Марианна, переводчик следует за ней, и он снова пожимает плечами.
— Я не знаю. Но документы у меня не спросили. У меня н-нет, у меня ничего не было с собой. Они… — Чонгук кусает и кусает. — Накачали меня. Месяц держали меня, чтобы позволить мне… подготовиться, а потом я начал работать.
— Подготовиться?
Чонгук просто качает головой, надеясь, что это достаточный ответ.
Марианна пишет.
— А это набор квартир? Как-то здание, в котором мы вас нашли? Есть ли другие?
Чонгук снова пожимает плечами, и из уголка рта стекает немного крови.
— Есть бар.
Говорить так тяжело. Может быть, ему все-таки стоит попросить стакан воды.
Марианна мычит.
— Мы знаем о баре. Если это все, что ты знаешь, то все в порядке.
Наступает пауза, и секунду никто не говорит. Чонгук знает, что это произойдет сейчас, это неизбежно, но он уверен, что никто не хочет поднимать эту тему. Для полицейской Марианна действительно кажется взволнованной, но, честно говоря, кто бы не был?
Чонгук снова пожимает плечами, хотя ему и нечего отвечать.
Марианна быстро вдыхает, затем медленно выдыхает.
— Думаешь, ты готов поговорить о прошлой ночи?
Чонгук прижимает подушечку пальца к своей щеке и вздрагивает.
— Если нет, — торопливо добавляет она, переводчик идет прямо за ней. — Мы можем спросить тебя позже, после того, как ты отдохнешь.
Он размышляет над этим. Он не готов, даже близко не готов, и все так спуталось и слилось в его памяти. Но он боится, что забудет, боится, что навсегда потеряет самообладание и голос, если скажет это сейчас. Это иррациональный страх, но опять же, в этой ситуации нет ничего нормального.
Он подносит ладони к глазам и трет. Он надеется, что слезы уйдут.
— Мы пытались сбежать, — когда Чонгук говорит, его голос тихий и испуганный, как будто кто-то собирается схватить его, если услышит. Марианна пишет. — Я и Чимин, — он проглатывает «хён» на кончике языка.
— Чимин — еще один из… вас? Из сети? — как будто слова вызывают у нее отвращение. Им следует. — Он друг?
Конечно, она это знает, Чонгук думает, что должна. Их нашли вместе на полу в комнате Донни, Чимин прижался к стене, а он… склонился над…
— Мы как семья, — бормочет он, потирая кожу быстрее, чтобы избавиться от воспоминаний. — Все мы. Вот как мы в-выживаем.
Чонгук не ждет, пока переводчик заговорит, слова вылетают слишком быстро. Он бормочет, но не может остановиться, не может сейчас потерять самообладание. Он многим обязан себе.
— Чимин старше. Он был т-там дольше, чем я. Он… — он вдыхает и выдыхает, задается вопросом, правильно ли это говорить, но не может остановиться. — Он вырос здесь. В Нью-Йорке он был… он сделал выбор присоединиться к сети. У него были… у него были обстоятельства, — Марианна шумит, но он ее игнорирует. — У него были свои причины, он остался. Он ненавидел это, но остался. Т-тогда, его… он любил этого мальчика в детстве. Он встретил его. Он встретил, и вдруг ему не захотелось больше оставаться. И он н-не хотел, чтобы я больше оставался. Его парень, он популярен… популярен в Корее. Он… — переводчик старается не отставать от него, бормочет почти так же быстро, как и он, и ему хочется заткнуть уши.
Чонгук судорожно выдыхает.
— Он знаменитость, он… они с Чимином сбежали, пока думали о… получении Чимином паспорта, так что он мог просто уйти. Тогда бы они подумали обо м-мне, — плачет он теперь, прячась за руки, и переводчик с трудом подхватывает его разглагольствования. — Но лучший друг парня Чимина встретил моего лучшего друга в Корее, и мы все встретились друг с другом.
Он не может дышать. Физически. Марианна издает немного растерянный звук, но в остальном позволяет ему продолжать.
— Я был с Юнги. С парнем Чимина, в понедельник утром. Все выходные, я… Я пострадал на работе. Чимин отослал меня, я был свободен… — Чонгук сгибается пополам и позволяет переводчику делать свою работу, чтобы он мог жадно глотнуть воздуха. — Он разговаривал со своим лучшим другом. На к-компьютере. Но друг его лучшего друга, мой лучший друг, он думал, что я м-мертв. И вот лучший друг Юнги… он позволил мне поговорить с моим лучшим другом.
— Ох. — Марианна пищит, агрессивно строча. Чонгук не может остановиться.
— Мой лучший друг попросил нас вызвать полицию. Он не хотел, чтобы я оставался там и дальше, — затем он слегка улыбается, агрессия Тэхёна граничит с нежностью теперь, когда он оглядывается на воспоминания. — И вот мы все… мы все согласились… мы с Чимином вместе сбежим, а затем позвоним в полицию. А потом…
А потом все пошло к чертям.
— Это был хороший план, — мягко говорит Марианна, когда переводчик заканчивает свою тираду на английском, немного задыхаясь к концу. Она строчит, не отрываясь. — Какие у вас были планы после этого?
— Гм, — выдыхает он через нос и начинает ощущать легкую головную боль, пульсирующую за виском. Он просто хочет выбраться отсюда. — Пойти к Ю-Юнги, а потом в полицию.
— Но этого… не случилось?
Очевидно.
— Наш квартирный начальник. Он, — продолжает Чонгук, и ему сразу становится плохо. Его руки так сильно прижимаются к глазам, что он боится, что плоть никогда больше не раскроется. — Он всегда был странным… в отношении Чимина. Он был странным, мы это видели. Он, он пришел. Он пришел, пока Чимин собирал вещи. Он был зол, — вопреки самому себе, он хнычет и позволяет переводчику дать ему передышку. Он так близок к тому, чтобы просто всхлипнуть. — Я думал… Я знал, что он знал. Нет, — поспешно поправляет он себя. — Я не знаю. Я просто знал, что Чимин в опасности. Поэтому я вызвал полицию.
— Это был хороший звонок, — голос Марианны мягкий и такой смутно побежденный, как будто ей больно. — Ты хорошо справился. Что случилось потом?
— Юнги. Парень Чимина, он дал Ч-Чимину телефон. Все наши телефоны были… отслежены в доме. Вы не можете звонить по телефону или звонить в полицию. Или ускользнуть, или они найдут тебя. Но Чимин. У него был телефон. Так вот я написал Юнги, он заедет за нами через час. Тогда я написал ему, чтобы он пришел, и я… я позвонил в 9-1-1.
— Ты сделал доброе дело для своего друга.
Он едва слышит ее.
— Я пошел и… я хотел помочь Чимину, пока не приехала полиция. Я… дверь. Его дверь была заперта, — Чонгук чувствует желчь. — Его… наш начальник. Я слышал. Вещи… И я… я пошел и я…
Переводчик тарахтит ему вслед по-английски.
— Я сломал ее.
— Ты сломал ее, — медленно повторяет Марианна, что-то записывая на бумаге. Это хорошо. И что ты сделал потом?
Чонгук дышит через нос и сглатывает остатки крови во рту. Его тело болит. У него болят руки.
— Я не… знаю, — медленно говорит он, немного опуская руки и мельком поглядывая на женщин. Они выглядят так, будто увидели привидение. Чонгук сразу отводит взгляд. — Напал на него.
— Чтобы спасти Чимина?
— Да, — выдыхает он. — Он причинял ему боль. Я не… я не думал. Я ударил его.
— Ударил, — подбадривает его Марианна.
— Я просто… я просто так разозлился, — его руки немного дрожат. — Я был… я был зол. Я хотел стать врачом… Я собирался поступить в университет, — выдавливает он. Чонгук снова так зол, что в его груди появляется слабое, неприятное чувство. — Я был так зол. Я не мог, я не мог остановиться. Я… я должен был. Я ударил его головой об пол. Я… я не хотел, просто… я был так…
Чонгук замолкает, когда заговаривает переводчик, очевидно понимая его горе, и он немного благодарен. Марианна периодически хмыкает, пока женщина не заканчивает, а затем записывает что-то еще.
— Тебя когда-нибудь выпускали на улицу? — тихо спрашивает она, как будто Чонгук взорвется, если подойти к нему не с той стороны. Он точно чувствует, что не может найти свой голос.
Но он пытается. Боже, он пытается.
— Иногда ходить по магазинам, — бормочет он про себя почти хрипло. Марианна пишет. — Под присмотром. Было т-трудно уйти. Бежать было не вариант. Они так напугали нас, что мы даже не могли подумать о том, чтобы просто… встать и уйти глубокой ночью. До этого.
Он вдруг немного сбит с толку, когда понимает собственное предложение.
Почему никто не пробовал это? Почему люди не пробовали это ежедневно?
Неужели все они были так напуганы?
И хотя она не спрашивает, он продолжает с ноткой отчаяния в голосе, который стал еще тише.
— В основном мы делали покупки в дорогих магазинах… они хотели, чтобы мы хорошо выглядели. Были в лучшей форме. Никому не нравятся больные проститутки.
Переводчица издает тихий возмущённый звук, прежде чем неловко пробормотать свой перевод.
Чонгук задается вопросом, как сильно Донни должен был ненавидеть его, чтобы позволить ему работать вчера ночью в том состоянии, в котором он был, с синяками и болью. Должно быть, он действительно ненавидел его. Он вздрагивает и прижимает ладони к бедрам. Донни ненавидел его.
Он слышит, как Марианна закрывает свой блокнот, когда он пытается проглотить самый ужасный всхлип, который он когда-либо чувствовал.
Даже когда он чувствует на себе ее постоянный взгляд, он не отрывает взгляда от колен. Его руки дрожат, и если он присмотрится достаточно пристально, то увидит, что кровь все еще окрашивает их.
Чонгук сжимает его в кулаки.
— Никого из них нет здесь, — медленно говорит Марианна, возвращаясь к обращению с ним, как с бомбой замедленного действия. Как с младенцем, и он чувствует себя таковым. — Никого, кто мог бы уличить тебя в чем-либо.
Переводчица повторяет за ней, и этого предложения достаточно, чтобы Чонгук удивленно посмотрел на нее.
Впервые он держит зрительный контакт с Марианной более двух секунд подряд и едва улыбается в ответ, когда она посылает ему взгляд. Чувство кажется чуждым на его лице.
— Тебя подержат здесь какое-то время. Ради твоей безопасности, — добавляет она, когда кровь отливает от лица Чонгука. — И чтобы мы могли связаться с тобой, если у нас возникнут дополнительные вопросы. Я уверена, что кто-то связывается с вашим посольством, пока мы разговариваем.
Чонгук расслабляется с каждым словом, которое переводчик повторяет ему, облегчение и оцепенение делают его почти бескостным. Он смотрит на Марианну и надеется, что она увидит, как он благодарен, слезы мерцают под его веками, потому что он так устал.
Она улыбается ему.
— Я уверена, что кто-то там по тебе скучает, — она кладет ручку. — Давай отвезем тебя домой.
---
Чимин Станция наполнена низким гулом, голоса смешиваются друг с другом, шаги стучат по мраморному полу, смешиваясь друг с другом до тех пор, пока окружение Чимина не начинает звучать как поток белого шума. Он закутывается в одеяло, которое скорая помощь дала ему прошлой ночью и которое он отказался снимать даже во время допроса, и упирается лбом в колени. Диван в зале ожидания удобен, если не слишком низок, и он устало думает, можно ли ему здесь заснуть. Юнги сейчас с офицерами, дает свое собственное заявление о том, что, черт возьми, привело к фиаско прошлой ночи. Чимин хочет, чтобы они поторопились, чтобы он мог прижаться к своему парню и никогда больше не отпускать. Прошлая ночь расплывается в его сознании, пятна и фрагменты атакуют его мозг вспышками и видениями. Чимин сворачивается еще немного, плотнее закутываясь в одеяло. Донни мертв, напоминает он себе, а диспетчеры забрали весь товар и большинство квартирных боссов из здания. Некоторым удалось уйти, как это бывает в подобных ситуациях, но Чимину больше никогда не придется возвращаться. Его снова и снова успокаивал офицер, который брал у него показания, добрый старик с седыми волосами, но Чимин все еще чувствует себя на взводе. Как и в любую секунду, фантазия лопнет, и он проснется, застряв в бесконечном кругу самонадеянного насилия, которому подвергал себя столько лет. Он приоткрывает один глаз и не видит ничего, кроме станции, несколько человек ловят его взгляд и неловко улыбаются, прежде чем он снова закрывает глаз. Порез на щеке болит, и все лицо начинает покрываться синяками, и это очень больно. Он так устал. Допрос не сильно помог психическому состоянию Чимина, он запинался, а в горле пересохло. Он решил рассказать офицеру правду, полностью, о своей жизни и о том, как он застрял в этой ситуации. Он подумывал соврать, сказать, что его похитили и заставили жить в этой жизни, но что-то в офицере делало это невозможным. Так что Чимин рассказал. О его жизни, о Юнги, о Райли, само по себе давно забытое имя. Об отце, о его душевном состоянии, о Трэ, о квартире. О том, что остался после того, как его приняли за проститутку. Как он не пожалел об этом, пока Юнги не вернулся. «Разве это не делает тебя сообщником, — сказал офицер, без намека на осуждение в голосе, просто любопытство, как будто это убило его, чтобы поднять это, — с сетью? Что ты узнал об этом, присоединился к ним и собирался ничего не говорить, чтобы помочь этим людям, пока у тебя не будет собственного мотива?» Чимин знает, что это был заслуженный, почти рутинный вопрос, но он не смог остановить слезы вины, навернувшиеся на глаза. Он знает, что офицер — Джон? Джек? — очевидно, ничего личного против него не имел, что это было серьезное беспокойство, но он не мог удержаться от удара ножом в сердце. Плохо. Значит, он был честен. «Не для чего было жить. Страшно быть таким беспомощным, офицер, — он вдохнул и выдохнул, прежде чем продолжить. — В то время не было места, в котором я хотел бы быть или принадлежать. Я даже не мог заставить себя помочь себе. Я не мог думать о людях вокруг меня, пока кто-то не показал мне, что в жизни есть нечто большее. Что была возможность побега». Офицер быстро заверил Чимина, что у него нет серьезных проблем, так как он был больше жертвой сети, чем чего-либо еще. Он выключил диктофон и подробно рассказал, что из-за психического здоровья и его разбитого дома, из-за которого он ввязался в эту неразбериху, ему не будут ни в чем предъявлены обвинения. В конце концов, он был одним из тех, кто ее уничтожил. Чимин приоткрывает глаза, когда дверь в комнату для допросов справа от него распахивается, и пытается успокоить трепет в сердце, когда Юнги выходит в мятой одежде и с растрепанными волосами. Он выглядит измученным, но в то же время торжествующим, и Чимин жаждет прижаться к нему и никогда не отпускать. — Привет, — бормочет Юнги, как только оказывается в пределах слышимости, и садится на диван рядом с ним, протягивая руку, чтобы Чимин мог прижаться к нему, что он немедленно и делает. Юнги теплый и пахнет цветами. Чимин удовлетворенно вздыхает. — Привет, — тихо бормочет он, закрывая глаза. — Через несколько дней они получат твой паспорт, — небрежно говорит Юнги, чтобы завязать разговор, целуя рыжие пряди Чимина, которые начинают становиться немного жирными. — И они ведут переговоры с посольствами, чтобы дети могли вернуться домой. Чимин знает, что под детьми он подразумевает Чонгука. Он мычит с облегчением. — Я думаю, они позвонят твоей маме позже, — говорит Юнги, словно рассказывая ему о том, что произошло во время допроса, и Чимин немного напрягается, прежде чем полностью обмякнуть. Это было неизбежно. Он мало что может сделать, чтобы предотвратить это. Он только пожимает плечами и ничего не говорит. — Хочешь чего-нибудь? — бормочет Юнги после секунды мирной тишины, нарушаемой только гулом станции. — Кофе? Сэндвич? — Нет, — Чимин качает головой, слегка упираясь лбом в плечо своего парня, потому что он не хочет, чтобы Юнги исчез из его поля зрения. Ни сейчас, ни когда-либо. Но особенно не сейчас. Он просовывает руку через рубашку старшего мальчика и держится. Как бы говоря «не уходи». Юнги даже не двигается. И затем, как запоздалая мысль, которая не давала ему покоя все утро, Чимин немного поднимает голову. — Что с тобой будет? Его парень усмехается. — Почему ты беспокоишься об этих вещах, малыш? — Я серьезно, — слабо протестует Чимин, опуская голову и поправляя щеку, чтобы синяк не касался груди Юнги. Его тело так сильно болит; он думает, когда можно будет прилечь. Его не было с тех пор, как прошлой ночью его уложили на носилки, чтобы доставить в больницу, которую он покинул рано утром, потому что все пострадавшие были нужны для срочного допроса. Чонгук считал это бесчеловечным. — СМИ устроят целый фестиваль, — усталым голосом признается Юнги спустя долгое время, когда Чимин почти забыл, что он сказал до этого. — Я собираюсь сделать заявление для прессы в Корее, если они узнают и, возможно, затаиться на некоторое время. Не извиняйся, — предупреждающе добавляет он, когда Чимин открывает рот, чтобы сделать именно это, потому что внезапно чувствует себя таким виноватым. — Я ничего не хочу больше, чем того, чтобы ты был в безопасности со мной. Мы справимся. — Твоя карьера, — тихо начинает Чимин, слезы смущающе наворачиваются на его глаза, но Юнги сразу же шикает на него. — Шаг за шагом, — голос Юнги твердый и мягкий одновременно. Раздражает, как быстро проходит тревога Чимина и напряжение покидает его тело, как быстро он верит словам своего парня и тает в одеяле. — Ладно, — он сглатывает и кусает губу. — Пожалуйста, отвези меня домой. — Отвезу, — обещает Юнги, гладя его по волосам, как будто у них есть все время в мире. И на этот раз они делают. Один шаг за раз.---
Вторник, 12-е, 19:04 Сеул, Южная Корея Тэхён Тэхён не может вспомнить, когда в его доме было так тихо. Футболка тонкая на его фигуре, изношенные пижамные штаны не защищают его ноги от мороза под столом. Его мозг все еще мутит во сне, ведь он только что встал с постели несколько минут назад после того, как проспал весь день. Отец разбудил его с торжественным выражением лица, настойчивостью, которую не нужно было передавать словами. И вот Тэхён встал с кровати и спустился вниз. Он не расчесал волосы и не надел куртку. Однако теперь, сидя напротив двух здоровенных полицейских в своей гостиной, которые оба выглядят так, будто у них проблемы, он жалеет, что кто-то не сказал что-нибудь. — Я офицер Ким, а это офицер Мин, — говорит старший из двоих, тот, кто не выглядит так, будто собирается убежать в слезах, и Тэхён слегка кивает ему. Его родители цепляются за дверной проем в напряженной тишине, и он задается вопросом, не сделал ли он что-то плохое, хотя он не может вспомнить. Он же ничего не сделал? — Вы Ким Тэхён? — Да, — Тэхён прочищает горло, когда его голос превращается в писк. — Да, — на этот раз тверже. Офицер Ким хмыкает. — У нас осталось несколько… фотографий с прошлой ночи. Отдел по контролю за прессой и полиция были вызваны… знаменитостью по соседству из-за фургона, который постоянно стоял снаружи напротив их дома. Вы знаете что-нибудь об этом? Тэхён в замешательстве хмурит брови и смотрит на своих родителей, которые слегка встревоженно оглядываются. Какое отношение это имеет к нему? Какой фургон? Но он не может врать. Он помнит, как во время разговора слышал слабые звуки сирены. Звонок. Звонок. Он сглатывает. — Кажется, я какое-то время слышал какой-то шум, — тихо говорит он, вдруг очень заинтересовавшись болтающейся нитью на своих брюках. Он еще не рассказал своим родителям о Чонгуке, не сообщил властям, не знает, сработал ли их небольшой план. Он не знает, как начать этот разговор. Он был слишком эмоционально истощен прошлой ночью, и Хосок сказал ему поспать. Хосок, который избегал его взгляда, инициировал контакт, поцеловал его в щеку и проводил до входной двери. Хосок, который обнимал его и говорил, что все будет хорошо, чувства, казалось, простирались за пределы его воссоединения с Чонгуком. Он внезапно чувствует себя больным и не в себе. — Верно, — офицер Ким прочищает горло и хватается за бумажный конверт, который офицер Мин достает из сумки, которая пролежала у его ног бог знает сколько времени. — У задержанного в машине была камера, пистолет и несколько ножей. Я имею в виду, во время его ареста. Тэхёну внезапно становится холоднее, чем две секунды назад. К чему все это? — Эти фотографии были найдены в фургоне. — Офицер Ким открывает конверт, и у Тэхёна во рту пересыхает. — Я думаю, будет лучше, если вы взглянете. Он достает из конверта большую стопку и кладет ее на стол между ними. Тэхён позволяет своему взгляду опуститься на них, несмотря на его здравый смысл, и тут же жалеет об этом. Он едва слышит, как его родители подходят, чтобы посмотреть на них, их двойные потрясенные вздохи и кроткие требования объяснений тонут в шуме в его ушах. Здесь так много его фотографий, сделанных в разных позах, в разной одежде, в разной обстановке, в разное время суток. Наедине, с мамой, с отцом, с Хосоком, фото только Хосока, фото его родителей, фото их дома, фото… — Что это? — Тэхён выдыхает, листая стопку, как будто он одержим, будто ему нужно увидеть все это, иначе он умрет. — Что?.. Кто? — Это мы и пытаемся выяснить, — впервые говорит офицер Мин, голос которого странно застрял в горле. — Именно поэтому мы хотим задать вам несколько вопросов о потенциальных… сталкерах. Тэхёну нечего сказать, глаза прикованы к его фотографии, сделанной через балконную дверь, полуголого и переодевающегося в пижаму. Он не может не думать, видел ли это Хосок, ведь кто-то из его дома вызвал полицию. Он думает, знает ли Хосок, знает, не поэтому ли он был таким глупым собственником прошлой ночью, таким оберегающим, почему он настоял на том, чтобы вызвать полицию из-за протестов Юнги. Дело было не в Чонгуке. Совершенно не в нем. — Вам знакомо имя Хван Кансу? — Офицер Ким медленно говорит, когда Тэхен, кажется, не может оторвать взгляда от фотографий, когда его мать начинает плакать на заднем плане. Тэхён в замешательстве смотрит вверх, крепко сжимает фотографии, и туман одновременно опускается и рассеивается в его сознании. — Знакомое имя, — признается он. Это правда, он это знает. Но он не может вспомнить. Как актер из фильма, которого он уже видел, но не знает где. Офицеры обмениваются взглядами, прежде чем офицер Мин снова лезет в сумку. — Почему вы только сейчас говорите нам об этом? — спрашивает его отец в короткой паузе между вещами, и Тэхён снова смотрит на фото. Он чувствует… какое-то отвращение. Он не знает, на что. — Вы сказал, что нашли их прошлой ночью! Почему к нам не подошли? — Мы должны были убедиться, — просто говорит офицер Ким, делая единственную фотографию, которую ему вручает офицер Мин. — Нам пришлось допросить этого человека, прежде чем мы смогли поставить вас в известность. Распространение ненужной паники в семьях — последнее, что мы хотим делать. Тэхён, — он снова обращает внимание на него, и Тэхён поднимает взгляд, сглатывая тяжесть в горле. — Вы узнаете этого человека? Он почти не хочет смотреть, боясь того, что он найдет, чье лицо он увидит смотрящим на него с фотографии. Но он знает, что должен. Итак, он выглядит. И он смотрит. И он смотрит. — Тэхён? — говорит его мать, немного всхлипывая, но он не может оторвать глаз. Он не может. Ему почти хочется рассмеяться, истерический хрип вырывается из его груди, но замирает, не долетев до горла. — Вы знаете этого человека? — осторожно спрашивает офицер Мин, и на этот раз Тэхён улыбается, хотя и только потому, что он так ошеломлен. Он поднимает глаза и снова смотрит на фотографию, смеясь, когда лицо Бич Кана снова смотрит на него. — Да, — просто отвечает он, сквозь его слова пробивается хихиканье. — Он один из последних, с кем мой лучший друг контактировал до того, как его родители продали его в сеть по торговле людьми. Наступившая ошеломленная тишина почти смешна. Рассказать правду о Чонгуке несложно, все это выливается из него в ту секунду, когда все задают ему путаные вопросы, и тогда он не может перестать говорить об этом. От телефонного звонка Хосока до встречи с Чонгуком, раненым и избитым, но живым, до выяснения правды — Нью-Йорк! — до формулировки их маленького плана. — Почему вы сразу не сообщили в полицию? — Офицер Ким протестует вместе со его родителями, которые кажутся слегка обморочными из-за ночных событий. Это что-то вроде лихорадочного сна наяву. Тэхён смеется над этим, дергая пальцами свободную нить на брюках, пока она не вырвется на свободу, и повторяет ему в ответ свои слова. — Я хотел убедиться. Офицеры вскоре уходят, чтобы привести в действие эту новую зацепку, что этот персонаж Хван Кансу гораздо более зловещий, чем кто-либо думал, и когда дверь за ними закрывается, Тэхен чувствует себя хорошо, если не немного оцепенело. Впервые за долгое время. Он доволен информацией о том, что Чонгук жив, что даже если он не получил никаких обновлений от Хосока об их ограблении, должно быть, все получилось. Должно было получиться. Он держится за сердце и молится так же, как и вчера вечером. И теперь, по какой бы причине Хван Кансу не фотографировал его, по какой бы причине они не думали, что арестовали его, Тэхен собирается уничтожить этих глупых людей, которые месяцами мучили Чонгука. Он прекрасно себя чувствует. Пока внезапно не осознает, чем занимается Хван Кансу. Он жонглирует новым осознанием, игнорируя призывы родителей объясниться и их поспешные предложения, связывая свое имя с торговлей людьми. Сопоставив это с тем, как этот мужчина смотрел на него все эти месяцы назад на пляже. Соединив это с той же судьбой, что и Чонгук. Этот человек тоже собирался отвезти его в Нью-Йорк? Тэхён вдыхает и выдыхает, глядя на свои колени, задавая только новые вопросы. Совершенно новый страх перед возможностями, которые он не учел, пока офицеры были здесь. И где-то, с оттенком этого, облегчение. Столько облегчения. Облегчение, что они его поймали. Облегчение, что Чонгук в порядке. Облегчение, что все будет хорошо. Может быть. Прежде чем он успевает полностью осознать это, в его глазах появляются обжигающе горячие слезы, прежде чем Тэхен успевает их остановить. Он позволяет им падать.---
Хосок Хосок сначала не замечает его приближения. Он стоит на крыльце своего дома, занятый своими делами и окутанный волнами беспокойства. Он не может перестать думать о сообщениях, которые Юнги прислал два часа назад, двух и до бешенства коротких. Это сработало. Напишу позже. Хосок вздрагивает от ужасного предвкушения, которое уже некоторое время держит его в напряжении, но также и от холода, который, кажется, пронизывает его куртку, сигарету в руке и зажигалку наготове. Он так напряжен, что ему кажется, что он вот-вот сдуется в любую секунду. Как воздушный шарик, в котором заканчивается воздух. Однако в последнюю минуту что-то в его голове говорит ему убрать это, и он вздыхает и кладет обе вещи в карман. Он знает, что сигареты слишком его отвлекают, и сейчас ему нужно, чтобы в игре был задействован весь его мозг. По крайней мере, пока он не получит известие от Юнги. Поэтому вместо этого он снова бесцельно проверяет свой телефон. У него нет новых сообщений, кроме нескольких из студии, и он нетерпеливо притопывает ногой. Молчание Юнги — не настоящая причина, по которой он здесь. Он видел, как полицейская машина въехала на подъездную дорожку Тэхёна примерно час назад, и одержимо смотрел на нее со своего балкона, пока офицеры не сели обратно в нее и не уехали спустя всего полчаса. Он не может стереть из памяти события прошлой ночи, сотни фотографии Тэхёна, сделанные этим ублюдком. По причинам, не связанным с холодом, Хосок вздрагивает. Он не может не подозревать, что это как-то связано с сетью. Конечно, это смешно, он знает это в глубине души. Но время, участие Тэхёна, который оказался другом Чонгуком, который оказался в сети. Хосок снова вздрагивает и думает о том, чтобы зажечь сигарету. Но не успевает. Сначала он не замечает приближающегося Тэхёна просто потому, что слишком темно, солнце уже село немного, а уличные фонари на их улице просто наполовину выполняют свою работу. Вторая причина в том, как быстро бежит Тэхён. Хосок едва успевает разглядеть большое пятно, летящее мимо живой изгороди к их подъездной дорожке и вокруг машины Сокджина, прежде чем оно мгновенно оказывается на нем, руки сжимают его плечи, тяжело дыша в ухо, голова уткнулась в изгиб шеи. Хосок не уверен, как ему удается оставаться в вертикальном положении во время толчка, хотя он вскрикивает и удерживает большого человека, резко вцепившегося в него руками. Ему требуется всего секунда, чтобы понять, что это Тэхён. Действительно, кто еще это может быть? — Эм, — бормочет он, ослабляя хватку на спине Тэхена и нахмурив брови, чтобы разглядеть дикое выражение лица в почти полной темноте. Их лица слишком близко, так близко, что их носы соприкасаются, и он чувствует запах сладкого дыхания. Он сглатывает. — Привет? — Ты их видел. — Тэхён выдыхает в знак приветствия. Внезапно их лбы упираются друг в друга, и у Хосока происходит короткое замыкание, хлесткий и ошеломленный. — Ты видел фотографии, которые он сделал со мной. Ты же видел их? — Ох, — бормочет Хосок, отводя взгляд на кратчайшую секунду, прежде чем снова установить зрительный контакт. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он может видеть припухлость, красные круги вокруг глаз Тэхёна и боль в сердце. — Да. Да, я видел. — Это был он, — Тэхен едва дает ему договорить, прежде чем снова начинает ругаться, слова вылетают в спешке, их губы на мгновение соприкасаются. Хосок вообще не может уложить в голове эту ситуацию. Он просто прижимает его к себе и задается вопросом, небезопасно ли находиться на улице вот так. — Это был тот парень. Парень, которого они арестовали, это он увёз Чонгука в Америку. Он был… из этой сети по торговле. Он был в… — Подожди, что? — Полиция показала мне его фотографию, и я узнал его. Это он, это он, они… они изучат его, они остановят… они… ты волнуешься обо мне! — Тэхён становится пронзительным, немного истеричным, и Хосок не понимает, когда он оказался прижатым к входной двери. Он такой… растерянный. — Ты проводил меня до дома, ты беспокоился обо мне. Все будет хорошо, они н-найдут Чонгука, они поймали его, они… Юнги-хен вытащит их, возможно, он уже это сделал, он… — Тэхен делает быстрый хрипящий вдох. — Ты беспокоишься обо мне! — Да! — Хосок быстро говорит, лишь бы заткнуть его. Он чувствует, что слишком многого не хватает в этой ситуации, в этой резкой тираде, которой он подвергся, и в том факте, что Тэхен просто стоит там с тупой улыбкой на лице, он не может не задаться вопросом, что за чушь происходит. — Да, извини, о чем ты говорил? Какой мужчина? Человек из фургона? Он хотел забрать тебя в сеть? Объясни. — Забудь о нем, — прерывает его Тэхён, все еще запыхавшись, и вторгается в личное пространство Хосока все больше, все больше и больше с каждым словом, вылетающим из его рта, — забудь его. Забудь его. Забудь. А потом они целуются. Они целуются, и это холодно, сухо и странно, и Хосок маленький и стесненный, а Тэхён такой восторженный и весь на нем, и он немного боится за свою жизнь, немного сбит с толку, немного возбужден, может быть, тоже немного воодушевлен. И он не может себе представить, как бы это могло быть иначе.---
Сокджин — Ты дрожишь, — тихо комментирует Намджун, почти полностью обняв Сокджина сзади — неудобная поза, из которой Сокджин никогда не хочет вставать. В тусклом свете их спальни тепло и спокойно, два одеяла плотно прилегают к ним, но Сокджин не может перестать дрожать. — Мне просто холодно, — врет он, переплетая пальцы с рукой Намджуна, лежащей у него на животе. — Здесь не так холодно, — размышляет Намджун, но больше ничего не говорит. Не давит, хотя они оба знают, что Сокджин не умеет врать. Они снова погружаются в удобную тишину, но Сокджин не может перестать думать. Он хотел бы отключить свой мозг на десять секунд, чтобы насладиться этим ложным чувством безмятежности, но он не может. Он не может. Он продолжает думать о вчерашней ночи, фотографиях, страхе. Из информации, которую Хосок дал ему сегодня утром, что Тэхён знал Чонгука, и они планировали позвонить в полицию, потому что они напуганы и хотят, чтобы это закончилось. Они все чертовски напуганы. Боже, Сокджин в ужасе. Он продолжает думать о сообщениях, которые прислал Юнги, задается вопросом, что они имели в виду, хорошо это или плохо, живы ли Юнги, Чимин и Чонгук или… — Эй, — бормочет ему на ухо парень, притягивая к себе сильнее, и мыслительный процесс Сокджина прерывается. — Они в порядке. С ними все хорошо. — Что, теперь ты читаешь мои мысли? — слабо возражает он, но с благодарностью впитывает тепло Намджуна. Иногда он так счастлив, что встретил его. Никто не делает его счастливее. Особенно сейчас. — Может быть. Сокджин тихо смеется и закрывает глаза. Еще слишком рано ложиться в постель, но он устал. Он едва заставил себя поесть по настоянию Намджуна, прежде чем необходимость лечь стала слишком сильной. Боже, у него болит спина. На некоторое время наступает тишина, прежде чем… — Тебя пугает будущее? — спустя вечность говорит Намджун, и Сокджин поднимается с того места, где его тянуло начало сна. Вопрос смущает его, как только он понимает его, и он хмурится. — Что? — Будущее, — пожимает плечами Намджун. — Ты не думаешь, где будешь, скажем, через десять лет? Сокджин слегка поворачивается к своему парню, чтобы с любопытством взглянуть на него, задаваясь вопросом, с чего это вдруг. Намджун выглядит ужасно усталым и с болью понимает, что он не единственный, кто боится. Сердце как-то болит. — Я буду здесь через десять лет, детка, — воркует он, полностью поворачиваясь к Намджуну и обхватив его лицо дрожащими руками. — Я никуда не уеду. — А двадцать? — Намджун выглядит таким уязвимым, что Сокджин не может не наклониться и не поцеловать его в губы. — Или тридцать. Или сорок. — Навсегда, — тут же мычит он, даже не задумываясь об этом. В его уме нет никаких сомнений по этому поводу. — Навсегда, — решает он чуть более твердо. — Я проведу с тобой всю свою вечность. — Обещаешь? Тогда что-то в груди Сокджина болит, потому что голос Намджуна так похож на перепуганного ребенка, напуганного и неуверенного. Его глаза широко раскрыты, а губы дрожат, ради всего святого. Как он не заметил? Он мгновенно чувствует себя немного виноватым из-за того, что так погрузился в собственные мысли, и прижимается к своему парню, поглаживая волосы у висков. — Обещаю, — легко говорит он и целует Намджуна еще немного. — Ты когда-нибудь выйдешь за меня замуж? — это первое, что выдыхает Намджун, когда они разлучаются, задыхаясь и взвинченные, и затронутому поцелуем мозгу Сокджина требуется на секунду больше времени, чтобы осмыслить информацию. Он моргает и поднимает бровь. — Что? Намджун слегка краснеет, как будто не собирался говорить это вслух, а Сокджин приподнимает обе брови. — Малыш… — Тебе не обязательно, — тихо и панически говорит он, наклоняясь, чтобы спрятать пылающее лицо в изгибе шеи своего парня. Угол неудачный, кожа Намджуна немного горячая от его румянца, но Сокджин не может сдержать дерьмовую глупую ухмылку, которая медленно расползается по его лицу, пока не угрожает разорвать его пополам. — Не знаю, это чисто гипотетически… — Я хотел сказать «да», — небрежно говорит он, фыркая, когда Намджун отталкивается от него, словно обожженный, с широко открытыми и полными надежды глазами. Выражение лица Сокджина тут же смягчается, потому что его киска взбита, и это именно так. — Да? — Я оскорблен, что ты думаешь обо мне хуже, — дразнит он, наклоняясь и снова целуя Намджуна. Однако его парень отрывается, чтобы поговорить, и Сокджин снова фыркает, удерживая лицо на месте. Его тревога больше не кажется такой большой, его заботы немедленно отходят на второй план. — У меня нет кольца, хотя я забыл его купить… — Мне это не нужно. — Но я куплю. Очень скоро. — Намджун… — Это… просто очень импульсивно с моей стороны. Сокджин ласково выдыхает его имя, выдыхает « да» прямо ему в рот на случай, если Намджун как-то упустил это чувство, и целует своего парня, пока тот не замолкает. И вдруг, вдруг все наладится.---
31 января 2018 Сеул, Южная Корея Юнги Юнги ерзает, поправляя шапку на макушке и неловко откашливаясь. Он выглядит нервным, а тени под глазами делают его таким измученным. И он чувствует себя измученным. Единственное, что, кажется, удерживает его в вертикальном положении, — это его яростная решимость. Это в его глазах, в его позе. У него есть цель. Он протягивает руку, и камера движется, изображение смещается на короткую секунду, прежде чем снова становится стабильным. Он кашляет. — Привет, — бормочет он, прежде чем покачать головой и повторить попытку. — Привет, — на этот раз громче. — Это Мин Юнги. Это выпуск от, гм, 27 января 2016 года. Юнги мельком смотрит на свои колени, прежде чем снова посмотреть в веб-камеру, нервозность исходит от него волнами. Даже самым невнимательным зрителям очевидно, что он накачивает свои штаны в следующее измерение. Юнги сглатывает. — Прошло много времени с тех пор, как я записывал видео. Я не пользовался этим каналом… — он на секунду выглядит потерянным и качает головой. — Не помню. Прошло много времени. Я должен приходить сюда почаще. Пауза и небольшой шум за кадром. Этого достаточно, чтобы отвлечь Юнги, прежде чем он снова вернется к аудитории. — Я знаю, что вы все, вероятно, хотите получить объяснение того, что… э-э, происходит, — теперь он протирает глаза, выглядя усталым, как будто на его плечах лежит весь вес мира. — И я должен был сказать что-то раньше. Простите. Пауза. Он снова смотрит в камеру и едва заметно улыбается. — Слухи верны, — глубоко вздыхает он, прежде чем продолжить. — Я был в Нью-Йорке с парнем. С парнем, в которого я влюблен. Уже… очень давно. Юнги улыбается маленькой искренней улыбкой. Как будто он действительно умиротворен, самый самодовольный человек на свете. Всего за секунду до того, как усталость снова возьмет верх. — Я знаю, что кое-что обо мне утекло в сеть. О нем. Нас, — поправляет он, застенчиво проводя рукой по шапке. — Что мы замешаны в последней драме, связанной с расследованием американской сети торговли людьми. Что он был… частью этого. И, — он тяжело дышит. Действительно трудно. Юнги закрывает глаза и открывает их, и когда он это делает, яростная решимость в его взгляде проникает даже сквозь барьер несколько зернистого качества видео. — Это правда. Мы… — он делает паузу. — Мы выросли вместе. Потом я приехал в Сеул. И он. Он стал жертвой этих… людей, — он заметно съеживается. — У меня была возможность спасти его, и я ею воспользовался. Так же, как любой из вас сделал бы… для любого, кого вы любите. Я не думаю, что сделал что-то плохое, и я думаю, что у людей должно быть… право и свобода любить, кого они хотят. Юнги сдулся, словно сказал то, что хотел, и его силы покинули его. Может быть, это так. — Мы с Намджуном какое-то время не собираемся официально заниматься музыкой. Э-это решение компании, и об этом долго говорили, — бормочет он тише, чем раньше. — Я ни о чем не жалею о том, кого люблю, о том, что я сделал, и о том, во что косвенно был вовлечен. Если вы сильно любите кого-то и вы действительно мой поклонник, вы поймете. Я вернулся в Сеул на… десять дней, и это были самые светлые дни в моей жизни. Я… я счастлив. Я надеюсь, вы поймете. Если не можешь, — Юнги немного давится слюной и кашляет, качая головой. — Тогда, надеюсь, вы меня простите. Экран становится черным. Юнги поправляет очки на переносице со счастливым вздохом, подперев подбородок ладонью. Еще слишком рано просыпаться, но он не может заставить себя снова лечь в постель. Быстрый взгляд через плечо подтверждает, что Чимин все еще спит, свернувшись калачиком на подушке, которую Юнги держал в своих руках, когда вылезал из постели. Повернувшись к экрану своего ноутбука, он не может сдержать нежной улыбки, расплывающейся по его лицу. Прошли годы, а он все так же влюблен. У Юнги вошло в привычку вставать рано и просматривать дневник двухлетней давности хотя бы раз в неделю. Он не уверен, когда он начал это и почему, но это каким-то образом удерживает его на земле. Держит его в контакте с реальностью, с небольшим напоминанием о том, насколько они выросли. Как далеко они продвинулись с тех пор. Юнги до сих пор помнит, что тогда ненависть была огромной, судя по статьям о нем и Чимине, основанным на фотографиях, сделанных фанатом в Нью-Йорке. Жизнь назад. Он вспоминает свои светлые волосы и фыркает, бессознательно дергая свои черные кудри. Он перестал красить волосы с тех пор, как вернулся в Корею с Чимином. Вернуться и подготовиться к нему было нетрудно, остались яркие воспоминания в море новых. Ни Чимину, ни Чонгуку ничего не было предъявлено по закону, ни кому-либо из жертв сети, и они улетели домой с минимальными проблемами. Для ситуации, над которой они так долго работали, она действительно закончилась довольно быстро. Взгляд Юнги скользит к маленькой доске, которую Чимин повесит на обратной стороне двери их спальни, полной наклеек, открыток и открыток с благодарностью, которые они получили за эти годы. Напоминания от всех, кто вернулся в свою страну. Любимое Чимина находится посередине, открытка от Трэ, которая пришла в лофт Юнги через три месяца после того, как все это закончилось. Он приклеил его фотографией вниз, сообщение сзади на дисплее. Это просто записка «Ты такой целеустремленный мудак. Спасибо», но для Чимина это значит целый мир и каждый раз заставляет Юнги смеяться. Прошло так много времени. Когда он впервые привел Чимина к себе в лофт, Чимин проспал семнадцать часов подряд, и все это время его мучили кошмары. Юнги не винил его. Чонгук бросился в объятия Тэхёна и рыдал, и рыдал, и рыдал, пока они все не заплакали, а затем месяцами подряд избегал его. Юнги видел, как он смотрел на Тэхёна и Хосока, и понимал, даже когда Тэхён этого не понимал. Он не винил его. Он не был уверен, хотел ли он чувствовать себя счастливым за Хосока или раздавленным из-за Чонгука. Однако он остановился, уклоняясь от Тэхёна через несколько месяцев после возвращения. В конце концов, Чонгук действительно жил в его доме, только так далеко он мог зайти, чтобы Тэхён не приставал к нему в поисках ответов. Чонгук принял это, и сердце Юнги несколько дней болело. Но это было так давно, что он даже не помнит, на что была похожа боль. Он надеется, что Чонгук тоже. Намджун и Сокджин официально обручились несколько недель назад, ожидая «подходящего момента», который, видимо, наступил совсем недавно. Юнги улыбался и пил, пока его сердце не лопнуло по швам. Они все такие же идиоты, как и раньше, все так же раздражают друг друга, как дождь в прекрасный день, но Юнги любит их. Юнги очень любит свою семью. Хван Кансу окончательно уничтожил сеть, разрушив структуру изнутри, разговорившись. Тэхён и еще одна девушка, чье имя ускользнуло от Юнги, были его следующими целями, и через несколько дней он должен был забрать их в сеть. Юнги до сих пор из-за этого немного неловко. (Родители Тэхёна прислали цветы Сокджину за «спасение их сына», и все последующие годы это было местной шуткой). Кансу теперь уехал на всю жизнь, как и многие боссы и лидеры, и у них нет абсолютно никакой возможности выбраться в ближайшее время. Сеть, охватившая почти все страны земного шара, полностью рухнула. Юнги уверен, что там еще есть люди, те, кто сбежал, другие сети, но пока он доволен. Он не так много еще может сделать. Чонгук сейчас изучает медицину, он здоровее и лучше, чем Юнги когда-либо видел его. Юнги не так часто его видит, потому что в медицинской школе тяжело, а большую часть времени он прячется, зарывшись в книги в своей комнате у Тэхёна. Кошмары его и Чимина прекратились, и, хотя бывают рецидивы безнадежности, в то же психическое состояние, все… за неимением лучшего слова, хорошо. Чонгук тусуется с ними всякий раз, когда его рабочая нагрузка становится легче, и они все ссорятся, ходят куда-нибудь поесть и пытаются заставить друг друга забыть. (Чонгук также оказался своего рода вундеркиндом в боулинге, и Юнги не знает, как себя чувствовать, когда его раздавливают насмерть каждый раз, когда он выбирает, куда пойти на прогулку. Унижение того не стоит.) Новости о причастности Юнги к падению сети, которые в то время были главными новостями, каким-то образом просочились, всего через два дня после того, как они приземлились в Корее. Он до сих пор не уверен, как, но это память прошлого. Потребовалось несколько обсуждений с Намджуном и с компанией, которые были больше поражены его поведением, чем чем-либо еще, чтобы прийти к решению. Это не было единодушным, но это было решение. Юнги опубликовал запись на YoonJiminnie 28 января 2016 года, не особо задумываясь над этим. Они с Намджуном решили остаться на плаву за счет гонораров за продюсирование, которого было много, пока ажиотаж вокруг новостей о сети не утихнет. Пока они будут готовы выйти из спонтанного отпуска. У него не было времени чувствовать себя виноватым за то, что он втянул своего лучшего друга в этот бардак, потому что все они были так искренне вовлечены в это вместе с ним. Он не мог найти в себе силы чувствовать себя плохо. Реакция была ошеломляющей, полной ненависти, как он и ожидал, но также и любви. Так много любви. В основном это были люди из-за границы, люди, которые понимали и были более открытыми. Люди, которые называли его храбрым, которые аплодировали ему за спасение этих людей и добрые дела, которые клялись ждать новой музыки. Конечно, он этого не делал. Именно опрометчивое решение Чонгука в конечном итоге спасло их всех. Хотя, конечно, были трудные времена. Времена, когда они были почти злобными мишенями в социальных сетях, он и Намджун, соответственно. Сокджин и Хосок, черт возьми. Некоторые люди обвиняли Намджуна в том, что он «развратил» Юнги, заставив его встречаться с парнем — к тому же с проституткой! Были дни, когда ненависть была направлена на Чимина, и люди заходили так далеко, что искали его, онлайн и лично, просто чтобы лично сказать ему, как сильно они его ненавидят. Это были трудные времена; когда Юнги пришлось обнимать Чимина, когда он плакал, и у него был плохой день. Когда школьные сверстники Чонгука узнали его по фотографии в прессе и безжалостно расспрашивали о его «днях проститутки». Он не вставал с постели три дня. Трудные времена были каждый раз, когда Чимину снился кошмар, он трясся и рыдал, просыпаясь, и все, что Юнги мог сделать, — это обнять его и молиться высшим силам, чтобы ему было легче. Чтобы все это было проще. Но это все сказано и сделано. Прошло два года, и так много всего произошло, что Юнги даже не может уложить это в голове. Сейчас Чимин учится в колледже, изучает психологию, чтобы помочь людям лучше понять их психическое состояние. Иногда по выходным он консультирует жертв травм и жестокого обращения. Юнги так невероятно сильно гордится им. Мать Чимина в конечном итоге оставила свой брак через некоторое время после того, как они переехали в Сеул, отчасти вдохновленная хладнокровием своего сына. Она была расстроена, когда узнала об образе жизни Чимина, да и кто бы не расстроился, но она поняла. Юнги бесконечно благодарен. Сейчас она живет с семьей Юнги в Корее, и он уверен, что все, что они делают, — это замышляют, как заставить их пожениться как можно скорее. Не то чтобы Юнги нужно было много убеждать. Иногда он может физически ощутить вес кольца, лежащего на дне его ящика для носков, которое он импульсивно купил однажды вечером после похода по магазинам. Он увидел кольцо, и оно выглядело правильно. С тех пор уже полгода оно лежит под носками и бельем. Он не знает, когда наступит подходящее время, чтобы вытащить его, но он точно знает, что наступит. Однако телефонные звонки из дома по-прежнему остаются кошмаром. Много всего случилось у Хосока. Он разом бросил курить. Настоящий подвиг. Его работа в студии также наладилась, как и его канал на Ютюбе (который Тэхён без зазрения совести продвигает), и он, возможно, делает все возможное, чтобы работать лучше всех из них. Параллельно с сольной карьерой Сокджин завел что-то вроде кулинарного блога, и все, что он делает в настоящее время, — это записывает каверы на Мэрайю Кэри и кормит их экспериментами, которые чаще всего срабатывают. Хосок и Тэхён были неразлучны последние два года, встречались слишком… агрессивно, и Юнги считает, что это как-то связано с отказом Хосока от «раковых палочек». Если бы только они не встречались так… нелепо. Они празднуют каждую веху, регулярно гуляют, держатся за руки и целуются на публике, и Тэхён яростно защищает его от любого в университете, кто осмеливается нести чушь про его парня и его друзьей. Он до сих пор в восторге от того, что он их друг, и от «кинематографических» обстоятельств, в которых они встретились, хотя это было так давно, но это, вероятно, никогда не исчезнет. Это почти заставляет Юнги смеяться. И где-то за последние два года глаза Чонгука утратили боль и дискомфорт, которые они испытывали каждый раз, когда он видел Хосока или Тэхёна. Или оба вместе. Теперь для его лучшего друга нет ничего, кроме понимания, счастья и радости. Чонгук даже научился шутить над их выходками. Юнги тоже гордится им.---
Юнги с улыбкой просматривает последние комментарии в своем блоге — все они положительные и ободряющие, — когда Чимин просыпается. Он больше слышит, чем видит, как его парень вытягивает конечности с тихим всхлипом, и поворачивается на стуле, улыбка становится шире, когда он видит Чимина, потому что тот выглядит таким очаровательным и хорошо отдохнувшим. Волосы взлохмачены, а глаза едва открыты. Ему не снились кошмары уже пять недель. — Привет, ангел, — шепчет Юнги, потому что Чимин не любит громких звуков сразу после пробуждения, теперь он это знает. Его парень хмыкает ему в ответ, зарываясь лицом в подушку, которую он обнимает, и зевает. — Что делаешь? — сонно бормочет он, приглушенный подушкой, и Юнги нежно улыбается, закрывая крышку ноутбука. Конечно, Чимин знает, что он делает. Он хорошо знает свою привычку. — Возвращаюсь в постель, — мягко отвечает Юнги, вставая и вытягивая руки, прежде чем отправиться к их кровати. Чимин немедленно пододвигается, чтобы впустить Юнги, и, не теряя времени, обхватывает своего парня своими конечностями, как только они устраиваются поудобнее. Иногда сердце Юнги грозит лопнуть по швам. — Еще рано, — скулит Чимин в рубашку, когда Юнги смотрит на него слишком долго, и Юнги фыркает. — Спи со мной! ' — Сплю, — воркует он, проводя рукой по мягким каштановым волосам Чимина и проводя большим пальцем вверх, чтобы нежно погладить шрам на щеке своего парня. Несмотря на то, что он ненавидит маленькие напоминания о том, через что они прошли, его мать — на самом деле их матери — любит напоминать им, что это то, что делает людей сильными. Он действительно должен позвонить своей матери и напомнить Чимину позвонить своей. — У тебя сегодня фан-митинг, — внезапно бормочет Чимин себе в грудь, когда Юнги уверен, что он заснул, и он никогда не был так влюблен за всю свою жизнь. Это чувство заставляет его наклониться и поцеловать Чимина в лоб, а затем в губы. Снова и снова, пока Чимин не отшвырнул его прочь. — Поставь будильник на одиннадцать. — Готово, — нежно уверяет его Юнги, улыбка растягивает его губы от того, насколько очарователен его парень, и проводит рукой по его волосам снова и снова, пока Чимин не начинает тихонько храпеть в рубашку. Он не знал, что можно чувствовать это спокойно, но он знает. Жизнь прекрасна. И если он не совершенен, он на пути к этому.---
Юнги и Намджун вернулись к своей музыке месяц назад, альбом, над которым они работали почти год, прежде чем сочли его идеальным и не вносили никаких дополнений. «Моей Любви», — так она называется, и Юнги и Намджун наполнили ее до краев мягкими романтичными песнями в стиле рэп с поющими элементами Сокджина и Тэхёна, как ни странно. Парень со специальностью в музыке, с голосом ангела, который на самом деле не выглядит так, будто он вырывается из его рта, и он сделал ряд дополнительных работ, которые они все сделали за последние два года. На одном из их би-сайдов, «Даже если я умру, это ты», представлены только два вокалиста «этого поколения» (по их мнению) и, возможно, дела идут лучше, чем у основных треков. Юнги их ненавидит. Компания отчаянно нуждалась в том, чтобы они вышли из отпуска и очистили свое имя от всего, что произошло. Юнги был шокирован тем, что их не бросили сразу, учитывая то количество дерьма, в которое они постоянно попадали. Но они справились. А сегодня третий день продвижения. По общему признанию, он не продавался так много, как раньше, они были готовы к этому, но отклик все равно был ошеломляющим и намного лучше, чем они ожидали. Чимин купил около шести копий альбома (пока что) на свою зарплату консультанта, и Юнги помнит, как целовал его, затаив дыхание, за то, что он бушующий идиот. Теперь, лежа с ним в постели, в очках, которые ему понадобились около года назад, Юнги не может сдержать улыбку. Чимин выглядит таким умиротворенным в его объятиях, как будто нет места, где он хотел бы быть, и он крепче сжимает своего парня, защищая, засыпая. Все так, как должно быть. И если он просыпается с вмятинами от очков, отмечающими каждый дюйм верхней части его лица, и Чимин смеется над ним до слез, тогда все в порядке. Впервые за долгое время все в порядке. Они дома.
