22
9 мая 2024 г., 18:00
16 часов назад
Январь 2016
Понедельник, 11-е, 7:39
Нью-Йорк, США
Чонгук ненавидит сны.
Когда-то, целую жизнь назад, у него были только сны. Его единственный способ убежать от разбитого дома, от его чувств, от самого себя. Он с нетерпением ждал возможности закрыть уставшие глаза после целого ужасного дня, который становился ярче только благодаря Тэхёну, и просто полетать на свободе. Все было возможно, когда он мечтал.
Теперь сны — его ад.
Потому что всякий раз, когда Чонгук закрывает глаза, особенно в последние три ночи, он видит только боль. Его мука, пытка. Дело в том, что он далеко-далеко от дома. Однако иногда, если ему повезет, он видит во сне Тэхёна. Он видит дом и то, как его держит на руках Тэхен. А когда он просыпается, становится как-то намного хуже.
Чонгук еще больше ненавидит эти сны.
Вот почему он особенно ненавидит их. Потому что это кажется таким реальным.
В этом он сидит в гостиничном номере Юнги, на его стороне кровати, как и в последние несколько дней. Он лежит на трех подушках, и тело болит, как ничто другое, мозг затуманен во сне. Синяк под глазом немного зажил, но все еще болит. Юнги рядом с ним, а перед ними ноутбук.
Тэхён на экране, в скайпе, смотрит на него большими шокированными глазами. Хосок сидит на корточках рядом с ним, едва в кадре, но Чонгуку кажется, что на его зернистых щеках слезы.
Он чертовски ненавидит этот сон, потому что так сильно хочет, чтобы он был реальным.
— Господи, — повторяет Тэхён, кажется, в двадцатый раз за последние десять или около того минут, когда они все сидели в тишине. Это ошеломленный вид, который звенит в ушах, разительный контраст с воплем, который издал Тэхён, когда Чонгук впервые открыл глаза и остановил их на размытом экране компьютера. Это было началом этого сна, и с тех пор Тэхен молчал, время от времени бормоча что-то себе под нос, как будто не мог в это поверить.
Чонгук закрывает глаза и тихонько скулит, позволяя слезам, застрявшим на ресницах, стечь по щекам.
Он просто хочет проснуться.
— Кто-нибудь может мне сказать… — говорит Юнги, его голос скрипучий и хриплый, что звучит одновременно как эмоции и замешательство. — Что, черт возьми, здесь происходит?
Чонгук приоткрывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тэхён резко поворачивается к Юнги, пораженный, как будто он не замечал, как он сидит там все это время. Он такой красивый даже в дерьмовом качестве Хосоковой — Хосоковой? — веб-камеры, в дерьмовом освещении, в своей тонкой футболке, которая кажется совершенно не в духе погоды. Его волосы длиннее, чем помнит Чонгук, лицо более истощено, но он такой красивый.
Несмотря на это, Чонгук открывает рот и говорит то, что ему так хотелось сказать. Он хочет, чтобы этот сон продолжался.
— Тэхён, — его голос скрипит от молчания, во рту пересохло и болит. Но ничего лучше во рту не чувствовалось. Так что он говорит это снова, и это превращается в хныканье. — Тэхён.
Чонгук не может остановить поток слез, которые горели за его веками, когда имя, которое он так усердно пытался забыть, выплескивается с такой фамильярностью. Водопады вырываются с громкими уродливыми рыданиями, и когда он поднимает свои ушибленные руки к лицу, чтобы прикрыть его, у него болят пальцы. Он чувствует боль и помнит, что во сне не должно быть боли.
Осознание того, что это реально, что это происходит, заставляет вопль вырваться из горла Чонгука.
— Эй, эй, — встревоженно звучит Юнги, успокаивающе проводя рукой по волосам. — Эй, тс-с-с, не плачь, не расстраивайся. Все в порядке, все в порядке.
Чонгук особо не возражает, когда его тянет в объятия Юнги, объятие неловкое и боком. Ему все равно, не может быть не все равно, потому что сейчас что-то привело Тэхёна в движение, словесно и физически. От него в спешке ускользает лепет о Чонгуке и ребенке, и он отчаянно цепляется руками за камеру, за экран, словно прорвался бы сквозь него, если бы мог. Чонгук плачет в ответ, смотрит ему прямо в глаза, потому что это реально, и это происходит, и прикрывает нижнюю половину лица трясущимися руками.
Хосок просто выглядит грустным. Очень грустным.
— Где ты? — Тэхён вскрикивает после особенно отчаянного толчка в веб-камеру, достаточно сильно, чтобы Хосоку пришлось тихонько наклониться и схватить его за запястье. Не то чтобы он замечал.
Чонгук мог бы поклясться, что Тэхён никогда раньше так не смотрел на него. Не с такими эмоциями.
— Где ты? — повторяет он снова и снова, пока тоже не начинает плакать, всхлипывая, как будто ему не хватает воздуха. У Чонгука болит сердце. — Где ты, где ты, черт возьми?
— Пожалуйста, что, блин, происходит? — Юнги вносит слабый вклад в эмоциональный бардак, но демонстративно игнорируется, потому что Тэхён не перестает говорить, не перестает говорить, как будто он хотел говорить всю свою жизнь. Чонгук заставляет себя успокоить рыдания и слушать. Все, чего он хочет, — это погрузиться в голос Тэхёна и слушать, слушать, слушать.
— Где ты, я… мы везде искали. Мы смотрели, твоя кровь, там была… — отчаянно выдыхает Тэхён, и Чонгук хочет сказать ему, что все в порядке, все в порядке, но все, что он может делать, — это смотреть мокрыми и широко раскрытыми глазами. — Прости, прости, прости, прости, прости…
— Тэхен, — мягко обрывает его Хосок, но он не слышит. Тэхён прижимает ладони к глазам и наклоняется вперед, всхлипывая от извинений.
— Мне так жаль, я должен был быть там, мне ужасно жаль, Чонгук, мне чертовски жаль. Я д-должен был присмотреться, я должен был… мы должны были …
— Тэхен, — голос Хосока становится резче, когда он встает с пола, и что-то уродливое пронзает Чонгука, когда он обнимает Тэхёна сбоку. Еще более уродливый удар пронзает его сердце, когда Тэхён растворяется в его объятиях и всхлипывает, всхлипывает и всхлипывает.
Чонгук уверен, что слезы наворачиваются на его глаза сейчас по совершенно другим причинам, и он чувствует себя жалким из-за этого.
— Ради бога, — бормочет Юнги, крепче сжимая Чонгука. — Кто-нибудь, скажите мне, что происходит.
Требуется очень много времени, чтобы все снова успокоилось, и следующее затишье почти устрашающе тихое. Тишина звенит в ушах Чонгука, и он неловко ерзает в объятиях Юнги, боль в его теле снова возвращается с полной силой теперь, когда ничто не отвлекает его от этого. Тэхён тоже молчит, его взгляд не отрывается от камеры, как будто он боится, что Чонгук исчезнет, если он отвернется, и Чонгук тоже это чувствует. Ужас этого маленького сна, разваливающегося на части.
Хосок, к счастью, отступил, решив занять место позади Тэхёна на кровати, и Чонгук одновременно благодарен и зол на себя за то, что он такой, какой он есть.
— Где ты? — Голос Тэхёна ровный и спокойный, когда он снова говорит, почти бормоча, и Чонгуку хочется оказаться в его объятиях, поцеловать его. — Пожалуйста, скажи мне, где ты. Пожалуйста.
Его взгляд обжигает. Чонгук боится, что прожжет его насквозь, если будет постоянно оглядываться, поэтому переводит взгляд на свои дрожащие руки.
Он сглатывает.
— Н-Нью-Йорк, — едва слышно произносит Чонгук. Стыд и унижение, боль обстоятельств возвращаются, и он вдруг хочет, чтобы Тэхён ушел. Далеко, далеко, чтобы он не знал.
Секунду молчит. И когда Тэхён снова говорит, он звучит почти истерично. Пронзительно, драматично, как раньше, и Чонгук слабо улыбается.
— Нью-что? — есть еще несколько ударов недоверчивой тишины. — Как, блин, ты попал в Нью-Йорк?
Чонгук небрежно хватается за ткань своих шорт, чтобы его руки перестали трястись.
Как он собирается ответить на этот вопрос, не сломавшись снова? Но Юнги избавляет его от страданий, и он вдруг так бесконечно благодарен этому человеку.
— Торговля людьми. — В его голосе все еще есть тот же эмоциональный оттенок, но уже нет путаницы. Как будто он собрал несколько кусочков. — Есть сеть. Проституция. Чонгук — часть этого.
Тупо. Но честно.
Ответная тишина звенит, кажется, целую вечность. Дни и недели, годы и века, как самое громкое, что Чонгук когда-либо слышал. Его сердце немного паникует, потому что, если Тэхён не хотел его раньше, он уж точно не захочет его после этой информации.
Иногда ему просто жаль себя.
Чонгук заставляет себя смотреть на экран только тогда, когда Тэхён всхлипывает, громко, снова и снова, потому что это была последняя реакция, которую он ожидал. Он ожидал отвращения, шока, гнева, чего-то еще. Не слезы.
Тэхён смотрит на него с такой грустью, что Чонгук почти отшатывается, его глаза полны слез, а губы агрессивно шевелятся. Он хочет утешить его, он хочет сказать ему, что все в порядке, но это будет ложью, потому что ничего не в порядке. Вообще ничего.
— Кто-то, кого я знал, находится в этой сети, — тихо добавляет Юнги, когда тишина угрожает задушить их и затягивается слишком долго. — Он… я нашел Чонгука через него. Мы… я пытаюсь вытащить их обоих оттуда.
Взгляд Тэхёна даже не скользит в его сторону.
— Твоя мама, — это все, что он выдыхает, словно в ответ, но Чонгук знает, что это не для Юнги, и ему снова хочется всхлипнуть. — Твои родители. Они… — он замолкает, как будто больше нечего сказать.
Нет.
Медленно, отчасти потому, что это действие причиняет ему физическую боль, а отчасти потому, что он так старался забыть о прошлой жизни, Чонгук кивает. А затем бормочет ответ на всякий случай.
— Меня продали.
Юнги задыхается, издавая болезненный звук, и прижимает его к себе чуть крепче.
Ответная тишина длится не так долго, как в этот раз.
— Они… — Тэхён немного задыхается, его глаза расширяются настолько, насколько это возможно, до такой степени, что он выглядит почти смешно. Есть шок, а есть ярость. — Они что, черт подери?
Чонгук хочет что-то сказать, что угодно. Он видит, как Хосок дергается на заднем плане, как будто хочет пошевелиться, подойти ближе, но не делает этого. Он остается на месте с легкой тревогой, может быть, потому, что Тэхёна начинает трясти, сильно, очень сильно, и слова, слетающие с его губ, не колеблются.
Он зол. Он в ярости.
Вопреки самому себе, Чонгук слабо улыбается, но Тэхен больше не смотрит на него. Его взгляд опустился на колени, и его плечи дрожат.
— Они сделали это с тобой, и мой отец заплатил за гребаный мемориал твоей матери. Я сожгу его, я сожгу его своими голыми руками, а потом я сожгу твой и сам улечу домой, что это за хрень, что за хрень. — Тэхён резко дышит через нос, и Чонгук смутно замечает, что у него где-то есть мемориал. Люди думают, что он мертв. Умер и ушел, и его сердце так болит за его лучшего друга.
Он даже не может представить, через что прошел Тэхён, и теперь он не уверен, что хочет.
— Я винил себя. Каждый божий день, когда тебя не было. Каждый божий день, каждый час бодрствования. Я должен был быть там. Я должен был… — плачет Тэхен, тихие резкие слезы, и Чонгук хочет возразить, но внезапно он тоже начинает плакать, и ему становится так тяжело дышать. — Я должен был быть там, я должен был остаться с тобой. Я должен был остановить ее, их, я должен был понять. Я не должен был оставлять тебя одного, господи, кто это сделал с тобой?
В этот момент на заднем плане раздается тихая полицейская сирена, чуть-чуть заглушающая голос Тэхёна, но только Хосок обращает на это внимание, удивлённо поворачивая головой к окну, прежде чем снова посмотреть на экран.
— Кто, Чонгук? — снова спрашивает он, голос становится выше и громче, и Чонгук опасно шевелит губами. — Скажи мне, кто, скажи мне все их гребаные имена, я сломаю им гребаные кости.
Слышится слабый хлопок дверцы машины и еще сирены, и Хосок снова поднимает взгляд, хотя на этот раз он встает с кровати и уходит за кадр. Тэхён, кажется, даже не слышал этого.
— Кто это сделал? Кто сделал этого, малыш, скажи мне, кто причинил тебе боль, — повторяет он снова и снова, голос становится жестче с каждым словом, и Чонгуку хочется завыть. Он вдруг хочет, чтобы Тэхен снова ушел, далеко-далеко. Вдали от его отвратительного, испорченного, раненого «я». Его лицо слегка пульсирует, как будто он забыл, как ему больно, и у Чонгука внезапно возникает желание прикрыть его шею.
Его отвратительную израненную шею.
У него вырывается стон при всё ещё свежем воспоминании о руках, сжимающих его горло, и он приваливается к Юнги.
Юнги, который говорит и спасает его от этого.
— Иногда у них бывают… агрессивные клиенты. — Он замолкает, и Тэхён резко вдыхает. — Иногда бывает тяжело. Парень, которого я знаю. В этой… — пауза. — В этой сети. Он попросил меня забрать Чонгука в пятницу вечером. Стало п-плохо.
Наступает тишина.
— Чонгук, — Тэхен исключительно тих, когда снова говорит, как будто тщательно взвешивая слова. Как будто он не уверен, стоит ли вообще это говорить. Чонгук не совсем уверен, что хочет этого, потому что знает. Он знает, как работает ход мыслей Тэхёна, и знает, каковы его слова, прежде чем он их произнесет. — Чонгук, это… сексуальная проституция?
Молчание, которое тянется, является достаточным ответом. Это продолжается несколько минут.
Постоянное желание Чонгука оттереть свое тело дочиста и похоронить себя заживо оживляет его тело десятикратно. Ему просто так стыдно.
Снова включаются полицейские сирены, громкие голоса нарастают и стихают, машины заводятся и уезжают, и никто ни черта не говорит. Чонгук фиксирует взгляд на своих коленях и молится, молится каждому богу, чтобы кто-то еще нарушил богоужасную тишину.
Он молится, чтобы Тэхён не ненавидел его.
— Мы пытаемся вытащить его, — в конце концов говорит Юнги, спаситель, и Чонгук еще сильнее падает в его объятия. — Его и моего знакомого парня. Мы… — он немного выдыхает. — Я получаю паспорт для моего знакомого, а потом мы работаем над Чонгуком. Он…
Юнги замолкает, слегка неуверенно. Как будто он не уверен, куда пойдет продолжение его фразы. Неуверенность в своем будущем внезапно обрушивается на Чонгука, как тонна кирпичей, и он слишком измотан, когда до него доходит. Он понятия не имеет, закончится ли это когда-нибудь для него так, как закончится для Чимина.
Он просто хочет снова заснуть. Он просто хочет, чтобы это был сон.
— А пока что ты делаешь? — рявкает Тэхён, в его голосе снова прорезаются следы прежнего гнева. Чонгук закрывает глаза прежде, чем успевает заплакать, потому что его больной глаз действительно начинает болеть. — Что ты делаешь для него?
Это несправедливо, Чонгук хочет возразить, когда Юнги немного напрягается, но Тэхен, кажется, еще не закончил. И, кажется, у него начался очередной словесный понос.
— Слушай. Меня зовут, — он вдыхает и выдыхает, и Чонгук открывает глаза достаточно, чтобы с любопытством посмотреть на экран. Тэхён застыл в кресле, его поза решительна, а глаза пылают. Он выглядит таким милым. — Меня зовут Ким Тэхён. Я его лучший друг, я твой фанат. Каждый божий день я винил себя с тех пор, как пропал Чонгук, потому что я должен был быть рядом с ним. Я должен был защитить его, — сейчас он обращается к Юнги, больше не глядя на Чонгука, и его голос стал самым стабильным, каким он был. — Я не мог. Мы думали, что он умер, у нас был… здесь памятник ему. Каждый день я винил себя. Обвинил всех остальных. Даже сейчас я не в силах помочь ему. Я сижу здесь, наблюдая за ним все это время. Он…
Голос Тэхёна прерывается, и сердце Чонгука немного набухает. В этот момент в кадре появляется Хосок, выглядящий так, словно он увидел призрака, но никто этого почти не замечает. Не из-за того, насколько суров Юнги и насколько отчаянным начинает казаться Тэхён.
— Он выглядит ужасно. Зная, что он пережил, это худшая смерть, которой я когда-либо мог умереть, — Чонгук так любит своего лучшего друга. Так сильно. — Хуже всего то, что это не прекратится немедленно. Хуже всего то, что я был так близок к л-людям, которые знали, где он был.
Хосок едва заметно протестующе пищит на заднем фоне, плюхаясь на кровать.
— Хуже оттого, что я знаю, где он, и ни хрена не могу с этим сделать, — снова плачет Тэхён, и Чонгук устало мечтает остановиться, чтобы его сердце перестало болеть. — Я восхищаюсь тобой, пожалуйста. Помоги ему. Пожалуйста, вытащи его оттуда. Пожалуйста.
Его глаза широко раскрыты, он смотрит прямо в камеру и прямо на Юнги, а Чонгук закрывает глаза.
— Мы пытаемся, — тихо говорит Юнги, двигаясь рукой, едва касаясь волос Чонгука. — Мы стараемся изо всех сил.
— Вызовите полицию! Конечно, конечно, они могут…
— Это слишком опасно, — Юнги качает головой, прежде чем фраза полностью сорвется с языка Тэхёна, и Чонгук слегка вздрогнет. — Мы думали об этом, но это подвергло бы людей опасности. Мы не можем вытащить его без паспорта, это т-только пока мы с ним продвинемся. Мы пробуем наш…
— Старайся сильнее, — рявкает Тэхён, и глаза Чонгука распахиваются от удивления. Он звучит так раздраженно. — Позвоните в полицию, я правда не понимаю, почему это так сложно.
— Мы не можем, — резко отвечает Юнги. — Мы думаем, как это обойти! Сеть распространяется на целые здания, мы не можем просто…
— Тогда объявите рейд на них всех! — кричит он. Вопли и фраза Тэхена тонут в его удивленной тишине. Чонгук не хочет, чтобы они ссорились, но не может найти силы, чтобы сказать им прекратить это. Он так устал, его протестующее нытье замирает в горле, прежде чем оно успевает подняться. Его тело болит намного сильнее. — Вызовите полицию и вытащите его. Как ты можешь сидеть здесь, зная, где он, через что он проходит, и все еще искать планы, о которых ты не можешь подумать! Посмотри на него!
И опять за этим следует долгое молчание. Чонгук смотрит на экран широко раскрытыми глазами, пока Тэхён задыхается от напряжения своей тирады, гнева и вздрагивает, когда их взгляды встречаются. В глазах его лучшего друга есть безмолвное обещание, которое успокаивает и пугает Чонгука одновременно.
Я собираюсь вытащить тебя оттуда.
— Он прав, — Хосок тихо прерывает напряжение, и Чонгук чувствует, как Юнги меняется от его голоса. Даже Тэхён удивленно поворачивается, чтобы посмотреть на него, движения его тела отрывистые и слегка шокированные.
Чонгук так хочет спать. Итак, так плохо.
— Он прав, — повторяет он громче, встречаясь взглядом с Тэхёном, лежащим на кровати. Он выглядит бледнее, чем раньше. — Мы не знаем, что делаем. Вызовите полицию. Этого уже достаточно.
— О чем ты говоришь? — осторожно спрашивает Юнги, крепче сжимай Чонгука, и это как бы убаюкивает его.
— Вызови полицию, — повторяет Хосок тихим и немного дрожащим голосом. Тэхён полностью поворачивается к нему, словно спрашивая. — Пока мы мы еще можем что-то контролировать.
---
Сеул, Южная Корея. 21:35. Сокджин и Намджун сидят рядом в полной тишине. Никто из них не знает, что сказать. Сокджину кажется, что он чувствует, как его парень немного дрожит, но не уверен. Он не уверен, это он или он сам дрожит как ребенок. Дрожит от страха. Несмотря на свое здравое суждение, он позволяет своему взгляду скользнуть по фотографиям, разложенным на кофейном столике. Три из них он попросил оставить, так как полиция взяла остальные в качестве улики. Три из почти сотни, взятых из фургона. Они вернутся за этими, сказали они. А до тех пор Сокджин не может перестать смотреть на них. На одной из них Тэхен, сидящий на крыльце утром. На нем нет ничего, кроме майки. На другой Тэхен на балконе, завернутый в одеяло. Снято в сумерках, возможно, поздним вечером. И еще одна. На ней Хосок. С зажженной сигаретой, прямо на подъездной дорожке, и совершенно не подозревающий, что его фотографируют. Сокджину становится плохо. — Это были не парарацци, — бормочет он, и ему кажется, что он повторяется. — Да? Намджун протягивает руку и обхватывает его за плечи, немного дрожа. — Думаю, да. — Дело было не в Юнги, — выдыхает Сокджин, и его определенно немного тошнит. Он чувствовал себя так с тех пор, как отдел по контролю за прессой принес конверт с фотографиями их двери в легком замешательстве. — Да? — Да, — повторяет Намджун. — Думаю, не в Юнги. «Господи, — думает он, — что такое я предотвратил?» Полиция и контроль прессы прибыли быстрее, чем ожидал Сокджин, включили сирены и загудели по улице. Этого было достаточно, чтобы Хосок спустился вниз, отвлекшись от того, что там происходило в его комнате, но также этого было достаточно, чтобы водитель фургона завел его. Сокджин впервые увидел его с включенными фарами, и хотя между ними была улица и окно, он никогда в жизни не чувствовал большего страха. Он наблюдал за всем этим из кухни, костяшки пальцев почти побелели от того, что он слишком крепко сжимал стакан с водой. Однако все закончилось довольно быстро, без задержек или драматизма. Они окружили фургон, вытащили парня, посадили в полицейскую машину и обыскали его машину. А потом они вытащили камеру. И конверт. — Как думаешь, — сглатывает Сокджин. — Как думаешь, это связано с тем, что происходит в Америке? С Юнги? — Может быть, а может, и нет, — пожимает плечами Намджун и притягивает его чуть ближе. — Может быть, у Тэхёна есть сталкер. Сокджин чувствует себя хуже. Он сказал Хосоку не рассказывать Тэхёну, видел, как побледнело лицо его друга, когда он с любопытством посмотрел на фотографии через плечо. Он понятия не имел, что вообще происходит, но он мгновенно испугался. Это больше всего пугает Сокджина. Хосока практически ничего не пугает. Но он выглядел так, будто в тот момент все пропало. Как игра окончена. Он снова гадает в легком смятении, легком облегчении, когда он смотрит на лестницу, Хосок исчез несколько минут назад на ошеломленных ногах, что он предотвратил?---
Два часа назад Понедельник, 11-е, 22:05 Нью-Йорк, США Руки Чимина дрожат. — Ладно, — повторяет он про себя, сжимая их в кулаки, чтобы они перестали трястись. — Ладно. — Ладно, — устало повторяет Чонгук, растянувшись на кровати, медленно дыша, как будто даже это причиняет ему боль, и, вероятно, так оно и есть. — Ладно, — говорит Чимин, и его голос срывается на последнем слоге. Он выбирает случайную рубашку из своего гардероба и складывает ее, чтобы ему было чем заняться. Так что ему не нужно думать. — Перестань говорить «ладно», или я потрачу всю свою энергию на то, чтобы заткнуть тебя, — бормочет Чонгук, еще сильнее закутываясь в одеяло, и Чимин едва перестает возиться со своей одеждой, чтобы сердито взглянуть на него. — Я просто, — начинает он огрызаться, но затем смягчается, когда понимает, что сейчас самое неподходящее время для того, чтобы быть придурком, даже если это потому, что он нервничает до рвоты. Так что он повторяет мягче. — Я просто нервничаю. Это слишком неожиданно. Он складывает рубашку и бросает ее в единственную сумку, которая у него есть. Он не открывал ее годами, и это десятикратно увеличивает его тревогу. Он не знает, что делает. — Недостаточно неожиданно, — бормочет Чонгук, и Чимин мгновенно чувствует себя хуже, чем раньше. Стыдно почти, потому что этому парню так больно, и он провел еще одну ночь на работе и ни разу не заскулил. Во всяком случае, они должны быть счастливы. Так что, твердо думая об этом, Чимин не отвечает и сгребает три рубашки, сразу бросая их в расстегнутую молнию. К черту это место. Чимин использует наступившую тишину, чтобы разобраться в своих мыслях, упорядочить их и выстроить в ряд, чтобы понять их смысл. Он не усвоил должным образом то, что произошло за последние несколько часов, не понял, почему их планы так резко изменились, но ему нужно. Ему нужно собраться, если они собираются это провернуть. И он возьмет себя в руки, он справится. Юнги позвонил около 9:45 утра, немного позже, чем ожидал Чимин, но, тем не менее, его имя в определителе номера скрасило начало его дня. Содержание звонка, однако, было совсем не таким. Юнги сказал, что они случайно нашли своего рода единственную семью Чонгука в Сеуле. Лучший друг, Ким Тэхён, который был так полон гнева и отчаяния, чтобы вернуть своего лучшего друга, что Чимин чувствовал это даже через инсценировку своего парня. Он жил по соседству с лофтом Юнги в Сеуле и, по-видимому, имел какие-то отношения с Хосоком. И он думал, что Чонгук умер. Мир, думает Чимин, невероятно тесен. Он едва успел порадоваться за Чонгука, что у него есть кто-то, когда Юнги сбросил следующую бомбу. Они вытаскивают Чимина и Чонгука. Сегодня вечером. Как в наступающей ночи. Как в понедельник вечером. И это было… сейчас… труднее для Чимина осознать это. Он не совсем уверен, что было такого трогательного в эмоциях Ким Тэхёна, что заставило Юнги сделать это, возможно, опрометчивое заявление, но потом Чимин узнал, что Хосок предложил это. Хосок. Из всех людей. И, может быть, это он, в конце концов, был тронут эмоциями Ким Тэхёна. Чимин не уверен, что он чувствует по поводу внезапности всего этого. Что-то в этом кажется неправильным, несмотря на то, что план разумен, и часть его думает, что это то, что они должны были сделать с самого начала. Слишком быстро. Но достаточно ли быстро? «Собирай чемоданы и выходи из дома. Ровно в час ночи, — сказал Юнги, — а потом мы вызываем полицию на место. Вместе». По правде говоря, Чимин в ужасе от перспективы полиции после всего, что он слышал в квартире за эти годы. Как обращение к людям заканчивается смертью и болью, а из вас делают пример. Как вы не можете позвонить в полицию, по мнению некоторых, потому что они найдут вас. Потому что они отслеживают телефоны, и ты застрял здесь навсегда. Какая плохая идея уехать, когда у Чимина еще нет паспорта, и они даже не подумали о Чонгуке. И в середине телефонного разговора он понял, что их запреты — полная ерунда. Конечно, он логически понимает, что многие люди успешно сбежали. И это без поддержки нескольких человек и полиции. У Чимина есть Юнги и вся его тур-команда. У Чимина будет полиция. Нет абсолютно ничего, что могло бы пойти не так. И он согласился. Его тошнит от беспокойства, но он согласился. И он молча согласился, немного жестче, когда снова увидел Чонгука, уставшего и в синяках, и когда он снова стал свидетелем того, как ему снова пришлось идти с клиентом, хотя он знал, что его тело не выдержит этого. Он думает обо всех людях, которые заботились о нем здесь. Думает о Ханне. Думает о Мике. Думает о Трэ. Думает обо всех людях, оторванных от своих семей в этом богом забытом месте. Он думает о том, какими эгоистичными и однонаправленными они все были. И он задается вопросом, почему они доят эту ситуацию так долго, как нужно. Они мало говорили об этом плане, но, возможно, так и надо. Может быть, им просто нужно перестать слишком много думать об этом. Так что, возможно, соглашается Чимин, видя Чонгука, дремлющего на его кровати, совершенно измученного, он тот, кто больше всего тронут эмоциями Ким Тэхёна, мальчика со смутно знакомым именем, которое Чимин не может определить. Он расправляет плечи и бросает футболку в сумку.---
Нью-Йорк, США. 23:45. Донни. Донни нервно постукивает пальцем по клавиатуре, экран Google насмехается над ним. Он хочет начать печатать, но в то же время не хочет, отчасти потому, что боится того, что найдет, а отчасти потому, что не знает, когда у него появилось это чертово жалкое. — Соберись, — бормочет он себе под нос, нажимая клавишу Ю на клавиатуре, а затем убирает руку. В раскрывающемся меню появляется несколько предложений, и он почти беспомощно смотрит на них. Это не то, что ему нужно. Вздохнув, он опускает плечи и закусывает губу. Он жалок. Совершенно и совершенно жалок. Но если он осознает это, отменяет ли это это? Еще раз вздохнув, Донни набирает оставшуюся часть слова и делает паузу, прежде чем нажать Enter. Юнги. Какой Юнги, недоумевает он. У этого парня даже нет фамилии, только то, что он азиат и блондин. Теперь он знает, как нелепо он себя ведет. Что он рассчитывает найти? Профиль в Facebook? Социальные медиа? Налоги? Может, если он сузит круг поиска до Нью-Йорка… Между своим внутренним монологом и войной с самим собой он не уверен, когда инстинктивно нажимает клавишу Enter, но подтягивание результатов возвращает его в настоящее. Донни вздыхает, поджимая губы и просматривая экран, не ожидая абсолютно ничего существенного. И тогда он читает это внимательно. Первые результаты, которые появились в Google, — это какой-то известный крупный корейский рэпер, участник какого-то дуэта. Донни почти смеется, когда замечает светлые волосы этой знаменитости на предоставленных изображениях Google в правой части экрана. Он молод, родился в марте, довольно невысокого роста, уроженец Нью-Йорка до переезда в Сеул в… Донни останавливается. Он дико пробегает глазами по всему экрану, бесцельно пролистывая вверх и вниз, потому что не уверен, то ли вселенная играет с ним злую шутку, то ли совпадения реальны. Потому что, конечно же, это не может быть Юнги, это знаменитость, которая в настоящее время проживает в Сеуле, но большую часть своей жизни прожила в Нью-Йорке. Он получил известность благодаря каналу YoonJiminnie на YouTube, прежде чем его заметили. Чиминни. Прежде чем Донни соображает, что делает, он бессознательно слепо хватается за мусорное ведро, стоящее под компьютерным столом, и его рвет. Выворачивает в ведро. Снова, и снова, и снова, пока тревога в его венах не превращается в замешательство, а замешательство не перерастет в ярость, и ярость угрожает взорвать его тело. Донни не дает себе передышки, когда его тело готово, и переходит прямо к информации в Google, которую он нашел о Юнги, том самом парне из телефона Чимина, с тем же лицом и волосами, которые он видел. Его пальцы трясутся, а затем его взгляд, наконец, останавливается на заголовке. K-рэпер Мин Юнги с предполагаемым бойфрендом в Нью-Йорке? Пользователи сети предполагают. Донни нажимает на ссылку так быстро, что его палец сводит судорогой, но он трясется от ярости, и в его глазах могут быть слезы. Статья не длинная, в основном картинки, но он вскакивает с места прежде, чем успевает осознать то, что видит. Когда он узнает рыжие волосы Чимина и парняс ним, этого Юнги, и они обнимаются друг с другом. Выглядит как парочка, как будто Чимин не гребаная шлюха по найму. Донни вскакивает с места и распахивает дверь комнаты прежде, чем успевает понять, что он делает и куда идет. Его мозг переполняет ярость, и он не уверен, чем это закончится. Или как.---
Нью-Йорк, США. 23:55. Чонгук. Он спит, когда это происходит. Что бы ни врезалось в дверь спальни, оно сильно врезается, и он в тревоге приходит в сознание, его взгляд устремляется прямо на Чимина, который складывает штаны. Тот оглядывается с замешательством, которое, он уверен, отражается в его глазах. Потому что это то, что он чувствует. Это и внезапный страх. Еще один взрыв и еще. И другой. — Какого хрена, — шипит Чимин, запихивая сумку под кровать, прежде чем повернуться к двери. Раздается еще один удар, и дверь слегка трясется на петлях. — Открой, — шепчет Чонгук, осознавая, как крепко он сжимает одеяло. Он чертовски напуган, он так напуган и так скучает по Тэхену. Очень сильно. Хуже того, что он видел его раньше, и ему так больно и… — Чимин! — воет Донни снаружи, снова стучась, и Чонгук чувствует, как его кровь превращается в лед. Чонгук и Чимин встречаются взглядами друг с другом, и он может ощутить, как ужас внезапно распространился по комнате. — Открой чертову дверь! Каждый выкрик сопровождается более агрессивным толчком в дверь, и это, кажется, приводит Чимина в движение, когда он почти застыл на месте. Он поворачивается, чтобы в последний раз взглянуть на Чонгука, и кивает самому себе, открывая засов. Чонгук взвизгивает, пятясь на кровать, когда дверь открывается почти сразу, чуть не задев Чимина и врезаясь в стену рядом с ними. Лицо Донни красное, как будто ему не хватает кислорода и он потеет. Сильно. Он зол. — Ты. Со мной. Сейчас, — выдавливает он, протягивая руку, чтобы схватить Чимина за рукав, и, кажется, становится еще злее, когда тот скулит и пытается вырваться. — Сейчас! Донни, кажется, даже не замечает присутствия Чонгука или панических протестов, сорвавшихся с его губ, всего, от того, что происходит, чтобы остановить это, оставить его в покое, до любой чертовой вещи, которую он может сказать по-английски. Чимин там одну секунду, а в следующую его утаскивают.---
Чонгук лежит в ошеломленной тишине, что кажется вечностью, хотя это не может длиться больше нескольких минут. Его тело болит еще сильнее, синяк под глазом становится все более расплывчатым, а не лучше, и он только сейчас понимает, что чертовски напуган. Он не может не думать, что Донни знает, хотя это и смешно. Откуда Донни может знать, что сказал Тэхён, что предложил Хосок, что они делают. Даже они не знали, что делают, до нескольких часов назад. Но теперь, иррационально, он не может не чувствовать себя в ужасе. Беспокойный, готовый помочь и боящийся за жизнь Чимина. Чонгук медленно встает с кровати и игнорирует протест, который посылает его тело. Ноги болят так сильно, зад болит еще сильнее, но он стискивает зубы и подходит к двери. Закрывает ее за замок. — Надо рассказать кому-то, — бормочет он себе под нос, его мозг немного размягчился от усталости и ужаса. Приглушенный стук где-то в комнате вызывает волну беспокойства в его сердце, и он чуть не летит к прикроватным ящикам Чимина; удивлен, когда его колени не подгибаются. — Надо… Надо сказать кому-то. Чонгук почти всхлипывает от облегчения, когда находит телефон Чимина в ящике стола, где он и ожидал его найти, потому что не уверен, что сделал бы, если бы не нашел. Он проводит по нему ушибленным, дрожащим пальцем, сглатывая воспаленным горлом. Код доступа он знает, он играет на пианино на этом телефоне, он знает, у него есть код. Чонгук не совсем уверен, что делает. Но каким-то образом во сне он знает, что, если он этого не сделает, Чимин умрет. Он дрожащими руками пишет Юнги, попутно исправляя миллион опечаток. Приезжай, пожалуйса, приездай сейчас. Донни взял Чимна, приезай сейчас, прямо сейчас. Изменение плана Изменение плана Приезжай скорее Он ждет, когда появится маленькая надпись «Доставлено», и чуть не всхлипывает от облегчения. Ему кажется, что он ведет себя по-детски, но Юнги не должен забирать их еще час, а за час может произойти многое. Чонгук не хочет, чтобы Чимин умер. Он думает наверняка, нет, точно знает, что Донни знает. Как-то. Он также знает, что этот беспорядок длится уже достаточно долго. Дрожащей рукой он набирает номер, который жаждал набрать с тех пор, как попал сюда. Слышит гудок и рыдает, просто рыдает, когда он проходит. — 9-1-1, что у вас произошло? — Я, — он немного сглатывает. — Меня зовут Чонгук. Английский. Английский. — Привет, Чонгук, — тепло говорит женщина на другом конце провода. — Что у вас случилось? — Я здесь, — Чонгук ломает голову над адресом своей квартиры и дрожащим голосом повторяет его, как только до него доходит. — Я… меня похитили. — Похитили? — Дама кажется встревоженной, и он может слышать, как она слабо печатает на клавиатуре на заднем плане. — Можете рассказать подробнее? Можешь остаться со мной на телефоне? Патруль уже в пути. — Я не говорю… по-английски, — немного съеживается Чонгук. — Пошлите кого-нибудь. Скорее. И вопреки здравому смыслу он вешает трубку. Наступившая тишина сама по себе оглушительна, пока он смотрит на телефон в руке. Юнги отвечает, панически задает вопросы, и «я уже в пути!» И Чонгук вздыхает с облегчением, тело немного обвисает. Боль в бедрах сейчас настолько выражена, что он не уверен, как ему удается стоять, но он думает о Тэхёне и своем гневе и понимает, что поступил правильно. Где-то в голове он знал, что именно Тэхён спасет их всех. И теперь Чонгуку нужно кое-что спасти. Немного бесцеремонно бросив телефон к ногам, он игнорирует боль в теле и хмурит брови. Далеко внутри дома раздается еще один приглушенный удар, и Чонгук решительно кивает. Он собирается спасти Чимина от Донни, пока не прибудет помощь. И он убьет этого ублюдка, если придется.
