Мириады созвездий

Когда волосы у господина Аято распущены, а из одежды остается только нижняя, он выглядит совершенно иначе. Как другой человек. На того, который днем, который вечно занят делами и отдает приказы негромким суховатым голосом, Тома и взглянуть лишний раз опасается — мало ли как воспримут слуги, мало ли что им померещится, не принято же. А сейчас, когда серебристый шелк волос стекает на плечи, руки оголены, а двери наглухо заперты, оживает многое, тщательно подавляемое при свете дня. — Тома, еще. Можешь давить посильнее, — приказывает Аято. Тома забывает дышать в такие моменты. Оба сидят на заправленной постели. За день, полный множества неотложных дел, господин устал, его плечи такие твердые. Разминать их до странного приятно. Ощущать под ладонями его мощь, осознавать, что каждое движение помогает снимать напряжение. По спине ползут мурашки, а в животе уже горячо. — Вам нужно больше отдыхать, господин, — со вздохом произносит Тома. Только бы не молчать. Голос отвлекает. — Потому со мной сейчас ты. И дави сильнее, я же просил. Ты такой нежный, словно я девушка. Спутал меня с сестрой? На это Тома выдыхает, руки его на миг слабеют. Опять. Когда-то Аято уже пытался прощупать его на предмет возможной симпатии к Аяке и, кажется, остался доволен результатом. Вопрос его тогда даже порадовал — зачем Томе недопонимание между ними? Но когда такие намеки продолжились, это вызвало уже недоумение. Неужели господин Аято считал, что он видит в нем копию его всеми любимой сестры? Хотелось разубедить… хотелось избавить от лишнего переживания. — Госпожа Аяка не позволила бы себе подобного, даже своему слуге, — отзывается он. Старается лучше, сминает его плечи, сжимает пальцами напряженные мышцы, и видит по отклику — Аято нравится. Волосы еще влажные после купальни, и пахнут одуряюще. Тело под его руками такое обманчиво покорное, что в голову невольно лезут назойливые мысли. Днем Тома их усердно гонит, дел всегда валом, а сейчас со вздохом отдается фантазиям. И слегка удивленно ловит Аято, когда тот вдруг откидывается назад, облокачиваясь о грудь Томы плечами. Теперь он так близко, что на миг дыхание перехватывает. Давно уже смешно из-за такой реакции. Как ребенок. Как самый преданный поклонник. Какими еще глупостями можно обозвать Тому сейчас? Все подойдут. Ладони охотно скользят по плечам, Тома приобнимает его и прижимается лицом к серебристым волосам. Вдыхает их запах полной грудью, опускает веки. Он легко соглашается, когда видит, что желание его взаимно, когда понимает, что это не помешает. — А я позволяю, — со вздохом отвечает Аято, — останешься до утра. — Да, господин, — тут же отзывается Тома. Голос звучит до безобразия радостно. А зачем скрывать собственную эйфорию — Аято все знает, видит, понимает. Кажется, иначе ничего бы и не было. Он чуткий, внимательный, самоотверженный. И самую малость — эгоистичный. Без этого тоже ничего бы не было.