Мириады созвездий

У Аято задумчивый взгляд и чуть поджатые губы. Кажется, он чем-то недоволен или обеспокоен. Тома кидает быстрый взгляд, хмурится сам и неловко опускается за стол. Бумаги убраны, зато чай уже разлит по пиалам. Это же чай? — Господин Аято, вы меня звали? — Звал, — ответ следует тут же, а через секунду к нему подвигают пиалу, — пей. Хочу с тобой поговорить. От серьезности его голоса внутри что-то холодеет, Тома скрывает беспокойство под любезной улыбкой. Берет пиалу, но до губ донести ее не успевает. — При дворце сегуна тобой заинтересовались. Появилось вакантное место в комиссии Тэнре. Оно гораздо выше того, что ты занимаешь в доме Камисато. Что скажешь? Хочешь сменить место? Каждое слово Аято чеканит с особой интонацией, словно подчеркивая важность сказанного. И лицо его ничуть не меняется, и не понять, какие эмоции испытывает. Знакомы так давно, а все равно не хватает понимания его жестов, мимики. Аято внезапен и порой чрезмерно хаотичен, и с его идеальной выдержкой и видимым спокойствием это — невообразимый коктейль. Пиалу Тома убирает обратно на стол, выдыхает и почти успешно справляется с колотящимся в груди сердцем. Не дело, он не паниковал так уже давно. — Это… довольно неожиданно. — Почему же? Ты достаточно талантлив, вот тебя и заметили, — Аято опускает руки на колени, смотрит прямо и всем своим строгим видом дает понять, что ждет ответ. Слова Аято — лишь предложение. Это не приказ. Он спрашивает, хочет ли Тома. Холодок внутри немного унимается. Но Аято ждет ответ. Чтобы чуть успокоиться, Тома отпивает из пиалы и с удивлением понимает, что это вовсе не чай — вино. Несколько секунд Тома обдумывает свою речь, а затем, набрав побольше воздуха, начинает говорить: — Боюсь, в отношении меня были сделаны неверные выводы. Для комиссии Тэнре и тем более для сегуна я не буду и вполовину так полезен, как для дома Камисато. Здесь я провел большую часть своей жизни и именно здесь я делаю то, что умею лучше всего. Потому я предпочел бы остаться. Впечатлит ли его такая речь? Посчитает ли достаточной? Тома ежится от неприятных мурашек и невольно думает, что звучит сейчас отвратительно отчаянно. Чего хочется — заявить прямо, что нет, не нужно, никаких других должностей, других мест, никем иным, кроме как защитником сестры и брата он себя не может представить, и не хочет тоже. Но Аято начал беседу иначе — спокойно, официально, не переступая грань слуга-господин, и Тома следует тому же правилу. Но вино охотно допивает, когда пиалу его снова наполняют. — Вот как. Я хорошо тебя знаю, Тома, — вздыхает Аято, — да и ты меня знаешь достаточно, чтобы потакать моему собственничеству. Разве не так? — Господин? Уголок губ Аято наконец дергается в полуулыбке. Глаза его, холодные и беспристрастные минуту назад, теперь смеются. — Я уже дал ответ на запрос относительно тебя. Раньше, чем поговорил с тобой. Твоя судьба уже решена, Тома. Лукавые нотки в его голосе дают надежду, но Тома и надеяться не смеет сейчас, когда решается настолько важный вопрос. Представить себе не может всерьез, что согласился бы, что мог бы жить вне этих стен. Не помогать каждый день юной госпоже, не навещать время от времени господина… не сходить в очередной раз с ума, оказавшись в его кабинете или комнате. Как сейчас. Помогать, проявлять заботу, избавлять от мелких проблем, которые может уладить сам. Он не хочет лишаться такой жизни, она делает его тем, кем он сейчас есть. — Значит, я останусь в доме Камисато? — осмеливается он спросить. И Аято наконец улыбается. Словно растопленная от внезапного жара ледяная сосулька. — Ну конечно, ты останешься. Тебе ведь прекрасно известно, что я собственник. Стал бы я отдавать тебя кому бы то ни было? Ты всегда принадлежал мне. С этим можно было бы поспорить, Тома в равной мере предан как брату, так и сестре. Но он прекрасно понимает, о чем речь. Постель он делит именно с Аято. Не так давно, украдкой, захлебываясь в эмоциях, с одной стороны, безумно радуясь возможности быть с ним еще более близким, с другой же — прекрасно осознавая, насколько это неправильно. А вот Аято, кажется, все совершенно устраивает. Но он максимально аккуратен и продумывает все заранее. Ни разу ни в чем не выдал себя при слуге. Даже для того, чтобы позвать в свою комнату Тому, каждый раз придумывает достаточно веский аргумент. Но слова его вызывают невольную улыбку облегчения. Даже если Аято прав и в самом деле уже дал ответ, Тому это радует. Это не тот вопрос, где он хотел бы, чтобы оставался выбор. — Вы приняли мудрое решение, молодой господин. — Более мудрым было решение напоить тебя. Но я ожидал, что ты, опьянев, будешь более трогательным и произнесешь речь повпечатлительнее. Но и так неплохо. Так вот почему вино… Тома вздыхает, убирает обратно на стол пиалу. — Ну, не обижайся, Тома. В награду за верный ответ тебя ожидает бонус. Скажем… ты прекрасно массируешь мои плечи. А вот я ни разу не массировал твои. Когда отправимся в мою комнату, я сделаю тебе приятно. Томе хочется рассмеяться, отчасти из-за столь неловкого предложения, отчасти — все еще из-за облегчения. Но он кивает, лицо его совершенно серьезно. — Да, молодой господин. Принести масло? — Незачем. Я уже обо всем позаботился. — Вот как, вы продумали все настолько далеко? И Аято вдруг улыбается. В этот раз — до странного тепло, нечасто он себе такое позволяет. — Не настолько. Но я правда надеялся, что ты дашь верные ответы, Тома. Точнее… ответы, которые я хотел от тебя услышать. Тома опускает голову, пряча улыбку. Так глупо ощущать себя сейчас настолько счастливым. — Всегда пожалуйста, господин Аято.