Он не был плохим

      Прошло больше недели. Стены комнаты Хоуп, когда-то казавшиеся убежищем, постепенно превращались в границы её собственного добровольного заточения. Она почти не выходила, и мир для неё сузился до размеров спальни и бесконечных теней на потолке, которые меняли очертания в зависимости от времени суток.       Друзья заходили к ней по очереди, словно по расписанию, которое она не утверждала.       Лэндон пытался заполнить тишину словами. Он приносил книги, рассказывал школьные новости, но каждое его «всё будет как прежде» резало слух острее любого кинжала. Хоуп видела, как он старается, как ищет в её глазах прежнюю искру, и от этого ей хотелось закричать. Его любовь была слишком идеализированной. Он любил ту Хоуп, которая существовала до Тюремного мира, до Триады, до того, как она провела часы в разговорах с Каем Паркером, осознавая, что её тьма — это не ошибка, а часть её сути.       С Лиззи было шумно. Она приносила с собой ворох сплетен и напускного раздражения, пытаясь «вернуть Хоуп в строй» своим фирменным напором. Но Хоуп видела, как Лиззи вздрагивает, когда магия трибрида случайно гасила свечи или заставляла вибрировать стекла. Лиззи боялась, и этот страх стоял между ними невидимой стеной.       Джози была слишком деликатной. Она заходила с тихим стуком, приносила чай и молча сидела в углу, изучая свои записи. Её сочувствие было тяжелым, оно давило на Хоуп, заставляя её чувствовать себя поломанной вещью, которую ведьма Ковена Близнецов пытается починить своим пониманием.       Но проще всего ей было с Рафаэлем. Когда Уэйт заходил в комнату, он не пытался её «лечить» или развлекать. Он просто закрывал за собой дверь и прислонялся к ней спиной, глядя на Хоуп своими спокойными, понимающими глазами. В нём не было того давящего сочувствия или страха. Как оборотень, он чувствовал её зверя. Он понимал эту ярость, которая не имела адресата, и этот голод, который никогда не утихал до конца.       В один из таких вечеров Раф сел на пол прямо напротив её кровати.       — Опять все достали своими «как ты себя чувствуешь»? — негромко спросил он, чуть усмехнувшись.       Хоуп впервые за день слабо улыбнулась в ответ.       — Они смотрят на меня так, будто я сделана из тонкого стекла, Раф. Будто я рассыплюсь, если на меня не так дунуть. Или взорвусь.       — Это больно, я знаю. Когда я впервые обратился, мне казалось, что мир закончился, — просто ответил он. — А потом я понял, что он просто стал другим. Громче.       Хоуп свесила ноги с кровати, глядя на свои руки.       — Я больше не знаю, кто я. Лэндон ждет от меня героизма. Моя семья ждет, что я буду Майклсоном — гордым и сильным. А я... — она осеклась, вспоминая взгляд Кая, в котором не было ни ожиданий, ни требований. — Я чувствую себя чужой в собственной жизни.       Рафаэль кивнул, подбирая слова.       — Потому что они любят ту тебя, которую они нарисовали в своих головах. А я вижу тебя сейчас. Немного злую, очень голодную и чертовски запутавшуюся. И знаешь что? Это нормально.       Она посмотрела на него, и в груди на мгновение стало чуть легче. С Рафом не нужно было притворяться. Его волчья натура принимала её новую сущность без фильтров.       Это было единственное общение, не давившее на неё. Рафаэль не ждал от неё прежних реакций, не пытался вернуть то, что ушло, не искал ответов, на которые она пока не могла или не хотела отвечать. Он просто был рядом так, будто она имела полное право быть любой.       И в мире, где всё стало резким и чужим, только это ощущалось по-настоящему земным.       Вот отредактированный и дополненный текст. Я усилил атмосферу нарастающего голода в начале и добавил остроты в финальный диалог, чтобы подчеркнуть пропасть между «человеческим» восприятием Лэндона и новой реальностью Хоуп.       В один из последующих дней, когда сумерки начали медленно затапливать углы комнаты, Хоуп почувствовала знакомое, пульсирующее давление под рёбрами. Голод больше не был просто желанием поесть. Это чувство нельзя было спутать ни с чем. Оно начиналось как фантомный зуд в венах, перерастая в пустоту внутри.       Обычно к этому времени ЭмДжи уже приносил пакет крови, оставляя его на тумбочке с извиняющимся видом. Но сегодня его не было. Возможно, он задержался в зале, а может, заговорился с кем-то в холле, наслаждаясь своей нормальной, понятной жизнью. Хоуп не винила его, но тело отказывалось принимать оправдания. Каждый удар сердца отзывался в ушах сухим эхом.       Она поднялась, сделав несколько бесцельных шагов по комнате. Мир вокруг начал менять очертания: цвета поблекли, уступив место движению и запахам. Она слышала, как за стеной Лиззи перекладывает вещи, как на улице шелестит трава под лапами какой-то мелкой живности. Контролировать себя становилось всё сложнее.       И именно в этот момент дверь тихо приоткрылась.       По звуку нерешительных шагов она поняла, кто это, ещё до того, как он переступил порог. Лэндон.       Он вошёл, аккуратно закрыв за собой дверь, словно боялся спугнуть тишину. Его взгляд, полный той самой болезненной заботы, от которой Хоуп тошнило последние дни, скользнул по её фигуре.       — Ты в порядке? — спросил он, делая шаг ближе. — Я хотел поговорить… Если ты не против.       Хоуп не слышала его слов. Вернее, они были лишь фоновым шумом. Её внимание полностью переключилось на пульсацию вены на его шее. Она слышала, как его сердце разгоняет кровь, такую теплую и манящую. Голод накатывал волнами, превращаясь в гул.       Она попыталась отступить, буквально вжимаясь в стену у окна, чтобы удержать дистанцию. Но Лэндон воспринял её молчание как призыв к действию.       — Я волнуюсь за тебя, — продолжил он, чуть наклонив голову, и этот жест сделал его шею ещё более беззащитной. — Ты отдаляешься, Хоуп. Я не понимаю, что происходит. Если тебе что-нибудь нужно…       — Лэндон… сейчас не время, — перебила она его. Её голос стал ниже, приобретя опасную, вибрирующую хрипотцу. — Тебе лучше уйти. Уходи прямо сейчас.       Но он лишь нахмурился, игнорируя предупреждение.       — Я не уйду, пока мы нормально не поговорим. Ты всё время отталкиваешь нас. Думаешь, если закроешься здесь, станет легче?       Она закрыла глаза ровно на секунду, пытаясь остановить мысли о том, что его шея стала привлекательнее, чем обычно.       Ей потребовалось усилие, чтобы снова открыть глаза и не сделать шаг навстречу.       Хоуп коротко и безрадостно усмехнулась, обнажая зубы больше, чем следовало.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты понятия не имеешь, каково это.       Он сделал ещё шаг. Расстояние между ними теперь было критическим — та самая черта, за которой инстинкт убивает разум. Запах его кожи заполнил её легкие.       — Я просто хочу быть рядом, — прошептал он. — Как раньше.       — «Раньше» больше нет! — вырвалось у неё. Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони. — И если ты не уйдёшь сейчас, Лэндон, ты пожалеешь.       В его лице на мгновение мелькнуло сомнение, но обида оказалась сильнее страха. Он замер, пристально вглядываясь в неё, будто пытаясь отыскать ту Хоуп, которая когда-то смотрела на него с обожанием.       — Я тебя больше не узнаю, — сказал он глухо. — И это произошло не сегодня. Не после обращения. Всё изменилось ещё в Тюремном мире, так ведь? Ты вернулась другой. Отстранённой.       Он сжал губы, и его голос задрожал от едва сдерживаемого гнева.       — Всё это из-за него? Из-за Кая Паркера?       Имя прозвучало как пощёчина. Хоуп почувствовала, как раздражение вытесняет остатки вины.       — Ты ищешь виноватого, Лэндон. Кого-то, кого удобно ненавидеть, — сказала она пугающе спокойно. — Но это не он. Это я. Мой выбор. И если ты не можешь с этим смириться, дверь за твоей спиной.       — Вот именно! — воскликнул он, делая очередной шаг вперёд. — Ты прячешься за словами про «выбор», потому что так проще признать, что ты позволила ему залезть себе в голову. Ты изменилась рядом с ним, Хоуп. Стала… другой. Жестче. И если честно, я не уверен, что ты вообще вспоминаешь обо мне, когда думаешь о нём.       Хоуп медленно подняла взгляд.       — Ты хочешь знать правду? — прошептала она, и в её голосе зазвучала сталь. — Когда я думаю о нём, мне не нужно притворяться хрупкой. А когда я смотрю на тебя, я чувствую только голод. И сейчас, Лэндон… он побеждает. Уходи.       Лэндон сделал то, что считал проявлением высшей преданности. Он сократил последние сантиметры расстояния и накрыл её дрожащую ладонь своей.       — Я тебя не боюсь, Хоуп, — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Слышишь? Что бы там ни случилось в Тюремном мире, я здесь. Я никуда не...       Этот жест стал искрой в пороховом погребе. Для Хоуп его прикосновение не было актом любви — это был раздражающий фактор, который окончательно доломал задвижку её контроля.       Она двигалась быстрее, чем человеческий глаз мог уловить.       Хоуп схватила его за шею и прижала к стене так, что воздух вышел из его лёгких коротким, свистящим рывком. Лэндон замер, широко раскрывая глаза, но ни крика, ни попытки оттолкнуть её не последовало. Он только прошептал её имя, едва слышно, всё ещё надеясь достучаться до той, которой в этой комнате уже не было.       Её лицо исказилось. Белки глаз потемнели, наливаясь первородной тьмой, а зрачки вспыхнули янтарём. Под глазами проступили тонкие красно-чёрные вены, расходясь по бледной коже зловещими трещинами. Голод обострился до болезненной чёткости. Всё внутри неё нашло единственную цель. Больше не было ни контроля, ни сомнений. Только пульсирующая вена под его кожей.              — Ты много болтаешь… — прошипела Хоуп.       В следующую секунду она наклонилась к его плечу. Лэндон не успел ни отступить, ни осознать финал своей смелости. Её губы коснулись его, маняще тёплой, пахнущей жизнью и солью, кожи. Она не отводила взгляда от его лица, пока в последний момент веки не дрогнули. Хоуп впилась клыками в его шею.       Кожа поддалась мгновенно. Кровь выступила, обжигая губы, и на секунду мир стал тише, чем когда-либо. Лэндон дёрнулся, хватая воздух, но звук его вдоха растворился в глухом стуке её собственного сердца.       Кожа поддалась мгновенно. Горячая кровь брызнула, обжигая губы, и на секунду мир стал тише, чем когда-либо. Лэндон дёрнулся, судорожно хватая ртом воздух, но звук его вдоха растворился в оглушительном стуке её собственного сердца. Она держала его крепко, не позволяя вырваться. Она исполняла неизбежное, как хищник, ведомый инстинктом, прописанным в ДНК задолго до её рождения.       Кирби перестал сопротивляться. Его пальцы бессильно скользнули по её плечу. Мир сузился до одного звука — до его угасающего ритма.       И в этот момент в её разум ворвалось давление.       Это не было похоже на обычную телепатию. Это был резкий, раскалённый штырь, вошедший в её сознание — тот самый, на который жаловался Кай. Она почувствовала, как её собственная воля на мгновение замерла, придавленная чужой, властной силой.       — Хоуп. Хватит, — голос Кая прозвучал не в комнате, а прямо у неё в черепе, резонируя с её собственной магией.       В ту же секунду резкая вспышка силы рассекла пространство. Хоуп не успела даже повернуть голову, как мощный импульс магии ударил ей в грудь. Волна была такой плотной, что её буквально оторвало от Лэндона. Она пролетела через половину комнаты, врезавшись в комод, и лишь в последний момент сгруппировалась, приземлившись на локти и ладони.       Тяжело дыша, с каплями чужой крови на губах, Хоуп вскинула голову.       Кай стоял на пороге. Его фигура чётко вырисовывалась на фоне тёмного коридора. Лицо было бледным, в глазах ещё тлел отблеск заклинания, а рука была вытянута вперёд. Его взгляд был нечитаемым.       Кай перевёл взгляд на Лэндона, который уже сполз по стене на пол, оставляя за собой широкий кровавый след. Глаза Кирби были приоткрыты, но в них больше не было жизни. Лишь остекленевшая пустота, в которой застыло его последнее, так и не высказанное прощание.       Паркер медленно втянул носом воздух, пропитанный металлическим запахом свежей крови.       — Чёрт… — выдохнул он.       Он сделал шаг вперёд, но не к телу Лэндона. Его внимание было сосредоточено только на Хоуп. Магическая аура вокруг него была холодной, словно ледяной ветер, ворвавшийся в душную комнату. Хоуп почувствовала, как её собственная магия мгновенно отозвалась на его близость, как инстинкт, реагирующий на присутствие того, кто всё ещё был привязан к её сознанию невидимым якорем.       Хоуп поднялась с пола, не отводя взгляда от Паркера. Белки её глаз всё ещё оставались тёмными, а янтарный свет зрачков горел так ярко, что казался физически ощутимым. Она стояла неподвижно, застыв в позе хищника, который только что совершил своё первое убийство.       Между ними повисла тишина. Кай смотрел на неё без тени осуждения. В его глазах не было того ужаса, который она сейчас прочитала бы в глазах Аларика. Он понимал, что время вспять не повернуть, и эта пугающая честность в его взгляде была единственным, что удерживало её от окончательного падения в бездну.       — Ты выпила всё, — сказал он так тихо, что его слова пробрались ей прямо в голову.       Хоуп не нашла, что ответить. Её мозг, всё ещё затуманенный эйфорией от первой крови, отчаянно пытался осознать масштаб катастрофы. Она выровняла дыхание, заставляя тело подчиниться. Кровь Лэндона всё ещё пульсировала в её висках, слух оставался обострённым до боли, и несколько бесконечных секунд она слышала только один звук — ровный ритм собственного сердца.       Но потом её взгляд, словно против воли, скользнул в сторону.       Осознание накрыло её не сразу. Оно приходило шаг за шагом, пока образ безжизненного тела на полу не стал слишком чётким, чтобы его можно было игнорировать. Сначала она просто смотрела, не находя смысла в картинке: знакомые кудри, бледная кожа, пятна крови на рубашке. Лэндон.       Затем её дыхание сбилось, сорвавшись с ровного ритма в рваный, судорожный всхлип.       Внутри что-то резко оборвалось. Было ощущение, будто какая-то важная часть её души сорвалась с петель, упала на самое дно и разбилось на тысячи мелких, острых осколков. Шок пока не давал эмоциям вырваться наружу криком, но они уже просачивались сквозь трещины в её самообладании.       Это осознание было в сто раз хуже, чем самый невыносимый голод. Она убила его. Она сделала именно то, чего боялась больше всего на свете, и теперь мир вокруг неё навсегда изменил свой цвет.       Хоуп медленно подняла руки, глядя на окровавленные пальцы, и её начало трясти.

***

      В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая только рваным, прерывистым дыханием Хоуп. Запах крови был настолько густым, что казался осязаемым, липким маревом, заполнившим всё пространство. Кай стоял неподвижно, его взгляд был прикован к Хоуп, но его уши, способные уловить трепет крыльев ночного мотылька, уже зафиксировали новый звук.       Ритмичный, уверенный звук каблуков по дубовому паркету коридора. Далеко, в конце левого крыла, но звук приближался.       Кай чуть наклонил голову набок, прислушиваясь. Это не была мягкая поступь Аларика или осторожные шаги Джози. Это была Ребекка. В её походке всегда сквозила аристократическая уверенность, которая сейчас работала против неё, превращая её приближение в обратный отсчёт.       Еретик перевёл взгляд на Хоуп. Она всё ещё стояла над телом Лэндона, застыв в шоке, её пальцы судорожно сжимали край рубашки. Она была полностью погружена в свой внутренний ад и не слышала ничего снаружи.       — Хоуп, — негромко позвал Кай. Она не отреагировала.       Шаги стали громче. Теперь он слышал даже тихий звон фарфора на подносе, который она несла. Ребекка была уже совсем близко, возможно, проходила мимо библиотеки.       Кай быстро оценил ситуацию. Он мог бы скрыть тело, мог бы вытолкнуть Хоуп в окно и сбежать вместе с ней, но внутри него проснулся тот самый холодный стратег, который всегда выживал за счёт чужих слабостей. Если Ребекка войдёт сейчас, Хоуп будет сломлена. А сломленная Хоуп — это та, кто будет искать опору в единственном человеке, который не закричит от ужаса. В нём.       Он почувствовал, как внутри шевельнулось удовлетворение. Это был идеальный момент.       — Слышишь? — Кай резко сократил расстояние, его голос ввинтился в её сознание, перекрывая гул крови в её ушах. — Это твоя тётя.       Хоуп вздрогнула, её взгляд наконец сфокусировался на нём, а затем она тоже услышала.       — У тебя есть три секунды, Хоуп, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный азарт. — Через три секунды она откроет дверь и увидит это. Она увидит в тебе монстра, Хоуп. Она будет смотреть на тебя так же, как мой клан смотрел на меня всю мою жизнь.       Ручка двери начала медленно поворачиваться. Кай не шелохнулся. Он даже не убрал руки в карманы, наслаждаясь тем, как мир Хоуп Майклсон разлетается в щепки под аккомпанемент открывающейся двери.       — Что будешь делать, Хоуп? — выдохнул он. — Позволишь им сломать тебя жалостью? Или примешь то, что ты сделала?       Дверь распахнулась.       Ребекка замерла на пороге. В руках она держала небольшой поднос с чаем, который с металлическим звоном выскользнул из её пальцев, как только её взгляд упал на пол. Чашка разлетелась вдребезги, разбрызгивая фарфор и жидкость по паркету.       — О боже… — голос Ребекки сорвался.       Она сделала шаг назад, прикрыв рот рукой. В её глазах, обычно полных решимости, сейчас плескался первобытный ужас. Она смотрела на племянницу так, будто видела перед собой чудовище, восставшее из самых мрачных легенд их семьи. Ребекка видела Клауса в его худшие дни, видела Кола, утопающего в безумии, но видеть это здесь, на лице Хоуп — своей маленькой, чистой Хоуп — было невыносимо.       Хоуп стояла неподвижно, её лицо было забрызгано кровью Лэндона. Она перевела взгляд с Ребекки на Кая. Кай не двигался. Он стоял рядом, как тень, как единственный оплот реальности, который не дрогнул перед этим кошмаром. В его взгляде не было страха. Только ожидание.       Ребекка смотрела на Лэндона, на его неестественно бледную кожу и рваную рану на шее, а затем перевела взгляд на Хоуп.       — Хоуп... — прошептала Ребекка, и в её голосе, обычно таком сильном, прорезалась дрожь. — Что ты наделала?       Хоуп не пошевелилась. Она всё ещё чувствовала на губах липкую сладость его крови, а в ушах — затихающее эхо его сердца. Она знала, что Лэндон — феникс. Она знала, что через какое-то время он вспыхнет золотым пламенем, обратится в пепел и вернётся. Но это знание сейчас не приносило облегчения. Оно казалось незначительным по сравнению с тем фактом, что она хотела этого. Что она получила наслаждение от каждого глотка.       Кай, стоявший чуть позади неё, почувствовал, как напряглось каждая частичка её существа. Он уловил этот момент — момент, когда Ребекка, сама будучи первородным вампиром, посмотрела на племянницу с тем самым выражением, которого Хоуп боялась больше всего. С ужасом.       — Видишь? — негромко, почти нежно произнёс Паркер ей на ухо. — Для них неважно, что он воскреснет. Для них важно, что ты — та, кто его убила. Твоя святая тётя уже примеряет на тебя роль Клауса в его худшие годы.       — Замолчи, Кай, — сорвалось с губ Ребекки. Она сделала шаг вперёд, стараясь не смотреть на тело Лэндона. — Хоуп, дорогая, отойди от него. Посмотри на меня. Мы... мы поможем тебе. Мы всё исправим.       — Исправите что? — Хоуп наконец подняла голову. Её глаза всё ещё горели янтарём. — Мой голод? Или то, что я теперь чувствую себя живой впервые за всё это время?       Ребекка замерла, поражённая холодом в её интонации.       — Это не ты говоришь, это голод. И этот... — она метнула в Кая взгляд, полный ненависти, — этот монстр рядом с тобой. Он тянет тебя на дно.       Еретик лишь коротко рассмеялся, и этот звук в залитой кровью комнате прозвучал кощунственно.       — О, Бекка, я не тяну её на дно. Я просто единственный, кто не боится стоять рядом с ней в этой глубине. Вы все ждёте, когда она снова станет «хорошей девочкой». А она просто перестала ею быть.       Хоуп смотрела на Ребекку, и внутри неё что-то окончательно надломилось. Ледяная маска, которую она пыталась удержать, глядя на Кая, начала таять под взглядом тети. Это был взгляд не судьи, а человека, сердце которого только что разбилось на куски.       Никакое присутствие Кая, никакое магическое родство не могло заглушить то, что Хоуп увидела в глазах Ребекки. Она увидела там себя — не трибрида, не спасительницу, а убийцу.       Первая слеза сорвалась и прочертила дорожку по окровавленной щеке. Хоуп всхлипнула, и этот звук был настолько полным боли, что Кай невольно отступил на шаг. Она посмотрела на свои руки, которыми только что обрывала жизнь Лэндона, и её захлестнула волна осознания.       — Тетя Бекка… — прошептала она, и её голос сорвался.       Хоуп рухнула на колени прямо рядом с телом Лэндона. Она закрыла лицо руками, пытаясь стереть кровь, но лишь размазывала её ещё сильнее. Рыдания вырвались из неё — громкие, судорожные, лишающие сил. Она плакала так, как никогда в жизни, содрогаясь всем телом от невыносимого ужаса перед самой собой.       — Я... Я убила его! — закричала она сквозь рыдания, захлебываясь слезами.       Ребекка, не выдержав, бросилась к ней, не обращая внимания на Кая и на кровь на полу, и прижала Хоуп к себе, позволяя ей выплакать всё то безумие, в которое она только что погрузилась.       Кай стоял в стороне, и выражение его лица медленно менялось с самодовольного торжества на холодное раздражение. Он видел, как Хоуп содрогается в объятиях Ребекки, как её янтарь в глазах гаснет, уступая место человеческим слезам. Его идеальный план по созданию «темного трибрида» трещал по швам из-за этой неуместной, слабой семейной привязанности.       Он сделал шаг вперёд, его голос стал вкрадчивым, похожим на шипение змеи, пробивающимся сквозь всхлипы Хоуп.       — Как трогательно, — бросил он, и трибрид невольно вздрогнула в руках тети. — Но ты ведь помнишь его взгляд, Хоуп? Прямо перед тем, как ты сомкнула челюсти. В его глазах не было понимания. В них был чистый, первобытный ужас перед тобой. Он умер, зная, что его убила не жажда, а девушка, которую он считал своим спасением.       — Замолчи! — вскрикнула Бекка, прижимая племянницу сильнее, но слова еретика уже достигли цели. Хоуп задохнулась от нового приступа рыданий.       В этот момент тишина коридора окончательно взорвалась.       Топот десятков ног, крики и шум магического резонанса ворвались в комнату. Первыми на пороге оказались ЭмДжи и Калеб. Они замерли, буквально остолбенев: Ребекка на коленях в крови, рыдающая Хоуп и мёртвый Лэндон. ЭмДжи судорожно прижал ладонь ко рту, его зрачки расширились — запах крови феникса был дурманящим, но зрелище было слишком жутким даже для вампира.       Следом в комнату ворвался Аларик, за ним — Фрейя. Зальцман тут же замер, его лицо за мгновение стало серым. Он смотрел на тело Лэндона, и в его взгляде читалась такая безнадёжность, будто он только что потерял собственного сына.       — Лэндон… — выдохнул он, делая шаг к телу, но тут же перевёл полный ярости и боли взгляд на Кая. — Паркер!       За ними втиснулись близнецы. Лиззи вскрикнула, пряча лицо на плече Джози, а та просто стояла, широко раскрытыми глазами глядя на Хоуп. Последним в комнату ворвался Рафаэль. Увидев брата на полу, он издал глухой звук, похожий на стон раненого зверя, и его глаза вспыхнули желтым.       — Что здесь произошло?! — голос Аларика сорвался на крик, перекрывая хаос.       Кай, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, лишь шире улыбнулся. Ему нравилось это внимание.       — Что произошло? Ваша драгоценная Хоуп Майклсон только что пообедала, Рик. Не делайте вид, что вы этого не ждали.       — Хоуп… — Фрейя опустилась на колени с другой стороны от племянницы, пытаясь коснуться её волос. — Хоуп, посмотри на меня!       Но Хоуп не поднимала головы. Она лишь сильнее вжималась в плечо Ребекки, её крик перешёл в тихий, судорожный сип. Она чувствовала их всех — их ужас, их осуждение, их жалость. И это было невыносимо.       — Уберите его отсюда, — процедила Ребекка, указывая на Кая. Её глаза налились кровью, вены под нижними веками вздулись. — Уберите этого ублюдка, пока я не оторвала ему голову прямо здесь!       Рафаэль, не в силах больше сдерживаться, зарычал и бросился к Каю, но Паркер лишь лениво взмахнул рукой, отбрасывая оборотня магической волной к стене.       — Спокойно, песик, — усмехнулся еретик. — Я здесь единственный, кто говорит правду. Посмотрите на неё. Она больше не ваша маленькая защитница. Она — это я. И чем быстрее вы это признаете, тем меньше крови прольётся в следующий раз.       В комнате стало невыносимо тесно от магии и горя. Аларик выхватил арбалет, направляя его в грудь Кая, Калеб и ЭмДжи напряглись, готовые к броску, а Хоуп продолжала рыдать, чувствуя, как мир вокруг неё окончательно разваливается на куски под тяжестью взглядов тех, кого она любила.       Хоуп подняла голову от плеча Ребекки. Ее лицо было опухшим от слез, а взгляд — совершенно потерянным. Она смотрела на Аларика, на Фрейю, на перепуганных близнецов, и каждое их движение, каждый вздох казались ей обвинительным приговором.       — Это я... — прошептала она, и ее голос надломился. — Это всё я. Не обвиняйте его, не ищите оправданий. Я чувствовала, что делаю. Я видела, как ему больно, и я... я не остановилась.       Она снова судорожно всхлипнула, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки своей души.       — Я во всём виновата. Я монстр, о котором предупреждал мой отец. Я — его худшая часть.       В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Аларик опустил арбалет, не зная, что сказать, а Рафаэль, поднявшийся с пола, замер, глядя на Хоуп с нескрываемой болью. Кай за спиной Хоуп довольно прищурился, смакуя ее самобичевание — для него это было лишь подтверждением ее «истинной» натуры.       Но тут из круга застывших друзей сделала шаг Джози. Она медленно подошла к Хоуп, игнорируя предостерегающий жест Лиззи и холодный, колючий взгляд Кая. Джо опустилась на колени прямо перед подругой, сокращая ту дистанцию, которую все остальные побоялись нарушить.       — Хоуп, посмотри на меня, — тихо, но уверенно произнесла Джози.       Хоуп покачала головой, пряча лицо, но Джозетт осторожно коснулась ее ладоней.       — Посмотри на меня. Это не конец. Слышишь? Лэндон — феникс. Он вернется, Хоуп. Это то, что он делает — он всегда возвращается к тебе.       — Но я убила его, Джо... — прохрипела Хоуп, наконец подняв глаза. — Я выпила его.       — Это был голод, который никто из нас не может даже представить, — Джози крепко сжала ее руки, стараясь передать ей хоть каплю своего спокойствия. — Но это не меняет того, кто ты есть. Лэндон проснется, и он поймет. Он воскреснет, и мы будем рядом. Мы всё исправим вместе. Ты не монстр, ты просто... ты просто переродилась. И это было страшно. Но он вернется.             Хоуп продолжала смотреть на тело Лэндона, не мигая, будто не могла отвести взгляд ни на секунду. Она слышала голос Джози, чувствовала тепло её пальцев, но эти звуки и ощущения казались далёкими, доносящимися из другого мира.       Она медленно отняла свои руки от ладоней ведьмы. Она посмотрела на подругу, и в её глазах, всё ещё красных от слёз, промелькнула пугающая ясность.       — Ты не понимаешь, — голос Хоуп был едва слышным, но в воцарившейся тишине его услышал каждый. — Дело не в том, что он воскреснет. Дело в том, что я... я почувствовала это.       Она перевела взгляд на свои ладони, словно видя на них невидимое клеймо.       — Я почувствовала, как его жизнь переходит в меня. И мне это понравилось. В ту секунду я не хотела останавливаться.       Хоуп поднялась на ноги, отступая от Джози и Ребекки. Она обвела взглядом всех присутствующих — Аларика, Фрейю, друзей, которые смотрели на неё с надеждой.       — Если это уже произошло... если я один раз переступила эту черту и нашла там не ужас, а удовлетворение... — она замолчала на мгновение, и её голос стал жестче. — То я не смогу остановиться в следующий раз. Этот голод — это не просто жажда крови. Это часть меня. И теперь я знаю, на что способна.       Она посмотрела на Кая, который стоял за её спиной. Его торжествующая усмешка была единственным, что сейчас казалось ей честным в этой комнате.       — Вы говорите, что всё будет как прежде, — Хоуп горько усмехнулась, качая головой. — Но как я смогу смотреть на него и не вспоминать вкус его смерти? Как я смогу быть рядом с вами и не бояться, что в следующий раз мне станет мало одного феникса?       Лиззи попыталась сделать шаг вперёд, её пальцы дрожали, она уже была готова выкрикнуть что-то, что заставило бы Хоуп вернуться в реальность, но Фрейя легонько коснулась её руки, останавливая. Это прикосновение было холодным и резким — сигналом, который нельзя было игнорировать. Фрейя знала: сейчас любое слово, даже самое любящее, станет для Хоуп ядом.       Хоуп снова посмотрела на свои ладони — на бурую кровь, забившуюся под ногти, на дрожь в пальцах, которая никак не проходила. Она знала, что это не будет последним разом. Голод в её венах не утих, он просто затаился, как сытый зверь. Эмоции были слишком яркими, они обжигали изнутри, делая всё вокруг невыносимо хрупким.       Мысль, которую она всегда боялась даже представить, медленно, почти незаметно начала приобретать очертания. Она больше не пугала. Она манила своей простотой.       — Я не могу так жить, — произнесла Хоуп едва слышно, и этот шепот прорезал тишину комнаты острее крика. — Не могу… каждый раз бояться себя.       Её плечи не опустились — наоборот, они застыли, приобретая ту самую пугающую статику, какая бывает у человека, принявшего решение, от которого не отвернуться.       — Я чувствую всё слишком сильно, — сказала она, глядя куда-то сквозь Аларика, сквозь Джози, в пустоту коридора. — Слишком громко. Слишком больно. И это… — она коротко, почти безжизненно взглянула на дымящееся тело Лэндона, — это только начало.       Кай смотрел на неё иначе, чем все остальные. В его взгляде не было скорби или желания «спасти». Он знал этот взгляд. Так смотрит тот, кто ещё держится за свои чувства, но уже практически перестал считать их ценными. Он видел, как Хоуп примеряет на себя тишину.       Фрейя тихо позвала, надеясь на чудо:       — Хоуп…       — Я не хочу причинить боль кому-то ещё, — перебила она, и в её голосе, таком спокойном, уже отчетливо слышался треск ломающегося льда. — Я не могу рисковать ими. Вами. Никем.       И каждый в комнате почувствовал этот сдвиг. Хоуп двигалась туда, где обратного пути почти не бывает. Тишина становилась осязаемой, тяжелой, как свинец. Лиззи прикусила губу до крови, готовая броситься к ней, Джози уже начала поднимать руку, инстинктивно собираясь сплести заклинание, чтобы удержать, стабилизировать, спасти... но Фрейя подняла ладонь, одним жестом обрывая все попытки.       Старшая ведьма Майклсон внимательно смотрела в глаза племяннице. Она видела там ту самую тьму, которую когда-то видела в Клаусе, но здесь она была чище и опаснее. Фрейя понимала: любое неверное слово сейчас станет тем самым толчком в бездну.       Она перевела взгляд на Кая. Словно подписывая негласный договор с дьяволом. Она увидела в его глазах понимание — извращенное, но единственно верное в этой ситуации.       Кай кивнул ей. Едва заметно. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы Фрейя приняла самое тяжелое решение в своей жизни.       Она глубоко вдохнула, её голос прозвучал как приговор:       — Все. Выйдите.       Лиззи резко обернулась к ней, её лицо исказилось от возмущения:       — Что?! Нет! Фрейя, она же...       — Лиззи, — перебила Фрейя, и на этот раз в её тональности зазвучала та древняя сила, которую она использовала только в самые критические моменты. — Выйдите. Все.       Ребекка шагнула вперёд, её глаза блестели от гнева и непонимания:       — Ты уверена, Фрейя? Оставить её здесь? С ним?       — Я вижу, что с ней происходит, — Фрейя говорила мягко, но в этой мягкости была сталь. — И сейчас никто из вас не сможет ей помочь. Никто из тех, кто её любит. Наша любовь сейчас — её враг.       Аларик сжал зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он посмотрел на Кая — этот взгляд был полон такой ненависти, что воздух между ними, казалось, должен был вспыхнуть, но Фрейя снова покачала головой:       — Рик. Пожалуйста. Уводи детей.       Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая комнату от остального мира. Гул голосов затих, оставив после себя лишь звон в ушах. Хоуп стояла неподвижно, глядя в одну точку — туда, где на полу расплывалось пятно чая, смешанное с кровью.       Кай не спешил. Он чувствовал, как воздух в комнате наэлектризован её магией, как её человечность бьется в конвульсиях, пытаясь выжить под гнетом невыносимой вины. Он медленно обошел тело Лэндона, даже не взглянув на него, и остановился прямо за спиной Хоуп.       Он не стал её обнимать или утешать. Он просто наклонился к самому её уху, так близко, что она могла чувствовать его холодное дыхание. Его голос прозвучал почти нежно, без капли издевки — и это было страшнее всего.       — Хоуп, — прошептал он, — что ты сейчас чувствуешь?              — Боль, раздражение, ярость.       Кай едва заметно улыбнулся. Он не отстранился, продолжая стоять так близко, что его слова резонировали прямо в её сознании, минуя слух.       — Боль, раздражение, ярость, — повторил он эхом, пробуя эти слова на вкус, словно изысканное вино. — Прекрасный набор. Но ты ведь понимаешь, почему тебе так больно? Не потому, что ты его убила. А потому, что ты всё ещё позволяешь этой боли иметь значение.       Он обвел рукой пустую комнату, указывая на закрытую дверь, за которой скрылась её семья.       — Ярость — это хорошо. Это топливо. Но боль... боль — это якорь. Она привязывает тебя к ним. К их правилам. К их вечному «ты должна быть лучше». Они за дверью уже строят планы, как тебя «починить». Как отмыть эту кровь с твоих рук, чтобы им самим было не так противно на тебя смотреть. Раздражает, правда?       Хоуп сжала кулаки так сильно, что когти начали впиваться в ладони. Гул в ушах становился громче, а цвета в комнате — неестественно яркими. Каждое слово Кая попадало точно в цель, вскрывая нарывы, которые она прятала годами.       — Тебе не обязательно это чувствовать, Хоуп, — прошептал он, и в его голосе проскользнула искусительная легкость. — Внутри тебя есть выключатель. Маленький щелчок — и тишина. Никакой вины. Никакого раздражения. Только чистая, абсолютная свобода.       Хоуп зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Лицо Ребекки, перекошенное от ужаса, стояло перед ней как несмываемое клеймо. Она чувствовала, как её человечность бьется в агонии, судорожно цепляясь за остатки морали, за каждое воспоминание о Лэндоне, за обещания, данные отцу перед его смертью. Эти обещания сейчас казались кандалами, тянущими её на дно.       — Но если я отключу всё… — голос Хоуп дрогнул, — я перестану быть собой.       Кай усмехнулся.       — А сейчас ты думаешь, что остаёшься собой? — он обвёл рукой комнату, залитую кровью и заставленную призраками её ошибок. — Ты — трибрид, Хоуп. А они заставляют тебя верить, что ты — хрупкий цветок. Быть собой — значит принять свою природу, а не рыдать над каждым трупом.       Хоуп не ответила. Она стиснула пальцы до белизны в костяшках, будто пытаясь физически удержать то, что неумолимо растворялось внутри неё, как песок сквозь пальцы.       — Жить без эмоций — это не слабость, — продолжал Кай, делая шаг еще ближе, вторгаясь в её личное пространство. — Это инструмент. Ты выключаешь шум и начинаешь просто жить. Не ради их одобрения. Не ради их «прощения». Для себя.       Она подняла на него взгляд. В её глазах на секунду мелькнуло что-то резкое, почти хищное — осознание того, насколько близко она стоит к той черте, за которой заканчивается боль.       — А потом? — спросила она, и в этом вопросе уже не было мольбы, только деловой интерес. — Что будет потом?       — Потом… — Кай чуть приподнял плечи, его глаза азартно блеснули. — Потом ты разберёшься. Но сейчас у тебя всего два пути: либо ты захлебнешься в этом дерьме, либо перестанешь бороться и наконец всплывешь на поверхность.       Хоуп медленно выдохнула, и вместе с этим выдохом напряжение начало покидать её тело. Плечи расслабились. Внутри неё уже запустился тот самый механизм, которого так боялась Фрейя. Это не был резкий обрыв; это было медленное, осознанное отчуждение — момент, когда чувства перестают быть законом и становятся просто фоновым шумом.       — Если я отключу человечность… — прошептала она, и её взгляд стал пугающе ровным. — Я перестану бояться их потерять.       — Да, — подтвердил Кай, смакуя каждое слово.       — И я перестану бояться себя.       — Безусловно.       Страх в её глазах всё ещё присутствовал, маленькая искра в огромной пустоте. Но он больше не сковывал её движения, не диктовал условия.       — Но это будет неправильно, — сказала она, и это прозвучало как последняя, формальная попытка зацепиться за ту нить, которая связывала её с миром «хороших людей».       Кай наклонился к самому её лицу, почти касаясь её лба своим.       — Правильно — это то, что работает, Хоуп. А твоя совесть сейчас работает против тебя. Избавься от неё.       В этот момент Лэндон на полу издал рваный, мучительный вдох. Его пальцы царапнули паркет, он начал приходить в себя, возвращаясь в мир, где его только что убила любовь всей его жизни. Хоуп посмотрела на него, и Кай увидел, как в её глазах гаснет последний свет.       Она стояла перед ним молча, и в её взгляде отражалось не сомнение, а последняя, почти ритуальная попытка удержаться за что-то привычное. Но нити рвались одна за другой. Всё внутри выравнивалось, затихая под ледяной поверхностью, как озеро, скованное первым крепким морозом.       Хоуп медленно подняла руку, коснувшись пальцами его подбородка — легко, почти невесомо. Это было движение исследователя, проверяющего, реально ли то, что стоит перед ней, или это лишь порождение её собственного безумия. Кай не шелохнулся. Он замер, затаив дыхание, позволяя ей самой нащупать границы этого нового, пугающего контакта.       Движение вышло естественным и пугающе спокойным. Хоуп остановилась так близко, что тепло его дыхания коснулось её кожи, задержала взгляд на его лице — всего на миг, фиксируя детали, которые скоро перестанут иметь значение, — и только потом наклонилась.       Её губы коснулись его осторожно, медленно. В этом жесте не было ни нежности Майклсонов, ни страсти, которую она когда-то дарила Лэндону. Это было предельно точное, хирургическое касание — последняя точка, которую она ставила в главе своей жизни под названием «Человечность». Хоуп прикрыла глаза, запечатлевая это ощущение как финальный аккорд.       Затем она отстранилась так же медленно, как приблизилась. Её дыхание было идеально ровным.       — Это последнее… что я чувствую, — произнесла она едва слышно, и её голос уже звучал как эхо из глубокого колодца.       Тишина в комнате стала абсолютной, почти осязаемой.       Когда Хоуп открыла глаза, Кай встретился с янтарным взглядом, который теперь был пуст. В нём не осталось ни боли от предательства, ни страха перед будущим, ни тени сомнения. Это был взгляд хищника, который наконец осознал свою силу и своё одиночество.       Несколько секунд она смотрела прямо на него, словно оценивая его полезность в своём новом мире. Но вместо слов Хоуп медленно повернула голову к окну. Прохладный ночной воздух шевелил шторы, и тьма за стеклом казалась ей теперь куда более родной и понятной, чем всё, что осталось в этой комнате.       Она снова посмотрела на Кая. В этом взгляде был лишь холод — чистый, кристальный и бесконечный. Больше никакой благодарности за «спасение». Только принятие того факта, что теперь они одной крови не по магии, а по пустоте внутри.       В следующую секунду её силуэт дрогнул, смазался в стремительном движении, и Хоуп исчезла, растворившись в ночном ветре. Она ушла так тихо, что лишь колыхнувшиеся занавески и разбитая чашка у порога напоминали о том, что здесь только что умерла последняя надежда семьи Майклсон.       Кай остался стоять посреди комнаты, глядя на колышущуюся занавеску. Он медленно провел пальцами по своим губам, на которых всё еще ощущался холод её последнего «человеческого» жеста. На его лице играла довольная, почти мечтательная улыбка. Он сделал это. Он создал нечто более совершенное, чем он сам — существо, которому больше не нужны были оправдания.       Снаружи послышались торопливые шаги. Дверь, которую Фрейя так осторожно закрыла, теперь буквально влетела внутрь.       Аларик ворвался первым, за ним — Ребекка и Фрейя. Они сразу же бросились взглядами к кровати, где Лэндон, пошатываясь, пытался подняться на локтях, откашливая пепел. Но Хоуп там не было.       — Где она?! — выкрикнула Ребекка, её глаза лихорадочно метались по углам пустой комнаты. — Паркер, куда ты её дел?!       Зальцман подлетел к Каю, грубо схватив его за грудки и прижав к стене. Его лицо было багровым от ярости, а вены на шее вздулись.       — Где Хоуп?! Отвечай, ублюдок, или я клянусь, я найду способ убить тебя навсегда!       Кай даже не попытался сопротивляться. Он лишь расслабленно откинул голову назад, глядя на Зальцмана сверху вниз с нескрываемым наслаждением. Он подождал несколько секунд, смакуя их панику, их отчаяние и ту надежду, которая всё еще тлела в их глазах.       — Опусти руки, Рик, ты портишь мне футболку, — лениво произнес Кай. Затем он обвел взглядом всех присутствующих: рыдающую от облегчения над Лэндоном Джози, застывшую Фрейю и готовую к прыжку Ребекку.       Он сделал паузу, а затем его голос прозвучал пугающе четко:       — Она ушла. И, кажется… — Кай выдержал театральную паузу, его улыбка стала шире и злее. — Ей больше не больно.       Фрейя побледнела. Она поняла смысл этих слов быстрее остальных. — Нет… — прошептала она, закрывая рот рукой. — Только не это.       — О да, — кивнул Кай, легко высвобождаясь из хватки ошеломленного Аларика. — Тот самый щелчок, которого вы все так боялись. Вы так старались окружить её своей заботой, что она просто... задохнулась. Знаете, что она сделала перед тем, как прыгнуть в окно? Она попрощалась. С последним, что в ней оставалось.       Он перевел взгляд на Лэндона, который теперь сидел на полу, глядя на Кая с немым ужасом.       — Знаешь, кудряшка, — Кай усмехнулся, — она даже не посмотрела на тебя. Никаких слез, никаких признаний. Только холодный, кристально чистый янтарь. Поздравляю, вы все официально свободны от ответственности за её судьбу.       — Мы найдем её, — процедила Ребекка, делая шаг к нему, её клыки обнажились. — И когда мы это сделаем, мы вернем её обратно.       — Удачи, — перебил её Кай, направляясь к выходу. — Но вот в чем загвоздка: ей не нужно, чтобы её «возвращали». Ей впервые в жизни стало легко. И если вы попытаетесь встать у неё на пути сейчас... что ж, готовьте гробы. На этот раз — настоящие.       Кай подмигнул онемевшему Аларику и, насвистывая незатейливый мотив, развернулся, чтобы выйти из комнаты.       Но стоило ему сделать шаг за порог, как мелодия оборвалась на полуслове. Паркер резко замер, и его плечи на мгновение напряглись. Он почувствовал знакомый, металлический вкус во рту и горячую влагу, стремительно заполняющую ноздри.       Прежде чем он успел поднять руку, первая густая капля крови сорвалась с его носа и с четким, тяжелым звуком ударилась о светлый паркет, прямо перед сапогами Аларика.       Рик, который секунду назад был готов броситься на еретика, застыл. Его взгляд опустился на багровое пятно, а затем медленно поднялся к лицу Паркера. Кай медленно обернулся, вытирая нос тыльной стороной ладони, но это не помогло — темная, почти черная кровь продолжала течь, пачкая его губы и подбородок.       — Кай? — Фрейя сделала шаг вперед, её глаза сузились. Как ведьма, она мгновенно почувствовала, что магия вокруг него начала вибрировать, становясь нестабильной.       — Что это? — Аларик прищурился, в его голосе ярость смешалась с подозрением. — Реальный мир отвергает тебя, Паркер? Или ты наконец-то начал разваливаться на куски?       Кай прижал ладонь к лицу, пытаясь остановить кровотечение, но его пальцы уже были по локоть в крови. Он тяжело дышал, и в его глазах на мгновение мелькнула не злость, а нечто похожее на досаду. Тюремный мир года был нестабилен, и связь Кая с этой реальностью начала давать сбои именно сейчас, когда он достиг своего триумфа.       — Обожаю... ваш оптимизм, — прохрипел Кай, криво усмехнувшись окровавленным ртом. — Не дождетесь. Это просто... побочный эффект от общения с вашей семейкой. Слишком много драмы в воздухе, у меня на неё аллергия.       Фрейя смотрела на него, не отрываясь. Она видела, как дрожат его пальцы. Она видела, как свет ламп в коридоре на мгновение мигнул, резонируя с его нестабильным состоянием.       — Это не драма, Кай, — Фрейя сделала еще один шаг, её ладонь начала светиться мягким, но угрожающим светом. — Ты теряешь контроль над этой реальностью.       Паркер почувствовал, как в затылке пульсирует тупая боль, а пол под ногами на долю секунды стал зыбким, словно вода. Он понял, что если останется здесь еще хоть на минуту, Аларик воспользуется его слабостью и просто запечатает его в этом коридоре.       — Скучайте по мне! — бросил он, резко разворачиваясь.       Он не стал дожидаться ответа или новых вопросов. Игнорируя капающую на подбородок кровь, Кай рванул к выходу. Его движения были неестественно быстрыми — смесь вампирской скорости и магического рывка.

***

      Ночь неохотно отступала, растворяясь в сумерках. Воздух, пропитанный ледяной сыростью и густым запахом влажной земли, обжигал легкие. Кай сидел на верхней ступени массивного крыльца школы, низко опустив голову и опершись локтями о колени. Его пальцы, всё еще испачканные подсохшей кровью, мелко дрожали — тело бунтовало против нестабильности этого мира и той магии, которая убивала его.       Он смотрел, как первая тонкая полоска света разрезает горизонт, вытесняя тьму из-за деревьев. Из глубины школы доносились приглушенные, суетливые голоса и осторожный топот ног, но здесь, снаружи, царила давящая тишина.       Лэндон воскрес. Всё произошло именно так, как и обещала природа феникса: пепел осыпался, плоть восстановилась, а легкие жадно заглотили воздух. Кай знал, что так и будет. Но он также знал и другое: это уже ничего не значило. Он понял это в ту самую секунду, когда встретился взглядом с Хоуп перед её уходом.       Даже если бы Кирби восстал из пепла на минуту раньше, это не остановило бы её.       — Ты всё ещё здесь, — раздался за его спиной тихий, лишенный прежней ярости голос.       Фрейя подошла почти бесшумно, её шаги тонули в мягком утреннем тумане. Кай слегка повернул голову, не меняя позы, хотя слышал её приближение еще от самых дверей. Он криво усмехнулся, глядя на свои ладони.       — Знаешь, что в этом по-настоящему красиво? — Кай кивнул в сторону входа, не оборачиваясь. — То, как равнодушно она прошла мимо него. Лэндон вернулся, солнце встает, цикл замкнулся... а она даже не замедлила шаг. Раньше она бы сожгла этот мир, чтобы он просто дышал, а теперь? Теперь он для неё — просто деталь интерьера.       Фрейя не ответила сразу. Она медленно присела на ступеньку рядом с ним, изящно сложив руки на коленях, и тоже уставилась на светлеющее небо. Кай почувствовал легкий шлейф её магии, напоминающий шалфей и старую пыль. В её взгляде читалась настороженность. Она словно пыталась разглядеть под слоем его цинизма и запекшейся крови хоть что-то, что могло бы объяснить, почему всё закончилось именно так.       Некоторое время они молчали, разделяя этот холодный рассвет на двоих. Тишина между ними была тяжелой, но в ней не было желания немедленно вцепиться друг другу в глотки.       — Она была нашей надеждой на то, что круг боли разорван, — тихо отозвалась она.       — Надежда — это просто красивое слово для обозначения отложенного разочарования, — Кай снова вытер нос рукавом, размазывая кровь. — Теперь она почти копия меня.       — Нет. Ты совсем её не знаешь, — произнесла Фрейя, не оборачиваясь. Её голос был холодным, лишенным эмоций, словно она зачитывала приговор. — Ты человек, рожденный с пустотой там, где у других должна быть душа. Тебе не нужно нажимать на переключатель, чтобы стать монстром — ты им являешься по самому факту своего существования.       Ведьма выдержала паузу, глядя на рассветное солнце.       — А Хоуп... она другая, — продолжила Фрейя, и в её голосе прорезалась невыносимая горечь. — Она сделала это сознательно. Она выжгла в себе всё живое, потому что мы — те, кто её любит — стали для неё слишком тяжелой ношей. Наша любовь превратилась для неё в удушающий груз. И в том, что она сочла твою пустоту единственным способом просто дышать, виноват только ты. Ты заставил её поверить, что быть «ничем» — лучше, чем быть «всем».       Кай издал короткий, сухой смешок, не сводя глаз с горизонта. На его подбородке снова заблестела кровь, но он даже не попытался её вытереть.       — Называй это как хочешь, ведьма. Психопат, ошибка природы, дефект... Суть не в названиях. Я просто единственный, кто не просил её быть «лучше». Я просто единственный, кто не ждал от неё спасения.       Он повернул к ней голову, и в его взгляде, мутном от боли и магического истощения, мелькнуло пугающее торжество.       — Вы любили её так сильно, что она предпочла стать такой, как я, лишь бы этого не чувствовать. Кто из нас после этого настоящий монстр?       Фрейя смотрела на него долго и пристально, замечая, как дрожат его руки и как неровно пульсирует вена на его виске. Она видела, что он рассыпается, что этот мир и его собственная натура убивают его, но в нём не было ни капли страха. Только это вечное, едкое любопытство.       — Ты — яд, Кай, — тихо сказала она, поднимаясь со ступени. — Но даже яд в конце концов иссякает.       Она сделала шаг к дверям, но остановилась, глядя на кровавый след, оставленный им на камне. Тяжело вздохнув, Фрейя обернулась. Она знала, что без него шансы вернуть Хоуп стремятся к нулю, а смотреть на то, как еретик медленно превращается в пепел, было выше её сил — даже если это был Паркер.       — Есть одна ведьма, — заговорила она, и Кай замер, не оборачиваясь. — Она годами изучала магические аномалии и нестабильность сифонов. Я не уверена, захочет ли она вообще разговаривать с тобой, но если кто-то и способен понять, что происходит с твоим телом, то только она.       Кай медленно повернул к ней голову. Кровь на его лице уже подсохла, стягивая кожу темной коркой. Усмешка на этот раз не появилась сразу — её вытеснил холодный, расчетливый интерес.       — Ведьма, которая берётся за безнадёжные случаи? — прохрипел он.       — Ведьма, которая умеет работать с теми, кто находится на грани, — отрезала Фрейя. — А ты сейчас именно там, Кай. Ты буквально разваливаешься на атомы.       Он несколько секунд пристально смотрел на неё, пытаясь найти подвох, но затем медленно кивнул. В этот раз он не стал отшучиваться или язвить. Силы покидали его слишком быстро, чтобы тратить их на остроты.       — И как зовут эту таинственную спасительницу?       Фрейя помедлила, глядя на туман, который начинал рассеиваться под первыми лучами солнца.       — Я знаю только её прозвище... Проклятая кровь.       — Зачем ты мне помогаешь? — спросил он после долгой паузы, наконец подняв на неё взгляд. — Я только что сломал твою племянницу. Я — причина, по которой ты сейчас чувствуешь эту дыру в груди.       Фрейя посмотрела на него сверху вниз, и в её глазах мелькнула сталь.       — Потому что ты единственный, кто может выследить её в этой пустоте. И потому что я не позволю тебе сдохнуть раньше, чем ты исправишь то, что натворил. Мне нужен союзник, Кай, даже если этот союзник — дьявол.       Кай издал короткий, резкий смешок, который тут же отозвался болью в груди. Он вытер подбородок, пачкая пальцы уже не просто кровью, а чем-то более темным и вязким.       — Союзник, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Звучит как начало плохого анекдота. Но ты ошибаешься в одном, ведьма. Ты думаешь, Хоуп сейчас будет прятаться по лесам, заметая следы и наслаждаясь тишиной?       Он тяжело поднялся на ноги, пошатываясь и опираясь рукой о колонну крыльца. Каждое движение давалось ему с трудом, но в глазах снова зажегся тот самый нездоровый азарт, который всегда предвещал катастрофу.       — Она не станет сидеть сложа руки, — Кай посмотрел на Фрейю с пугающей уверенностью. — В её голове теперь нет шума от ваших нравоучений, но там осталась память. Хоуп Майклсон всегда была одержима справедливостью, а теперь эта одержимость превратилась в расчетливую месть.       Он сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках.       — Триада. Те самые ребята, что превратили её жизнь в лабораторию и ставили свои грязные эксперименты. Теперь, когда ей плевать на мораль, она захочет докопаться до истины. И она не будет деликатной. Она пойдет по их следу, вырывая ответы вместе с хребтами. И если вы попытаетесь встать у неё на пути со своими обнимашками, она просто сотрет вас в порошок, потому что вы — помеха в её расследовании.       Фрейя ничего не ответила. Она лишь плотнее запахнула полы своего пальто. Над школой Сальваторе окончательно взошло солнце, но оно больше не несло тепла. В этот рассвет они оба знали: мир, каким они его помнили, перестал существовать в ту секунду, когда Хоуп Майклсон отключила человечность. Теперь оставалось только ждать, когда пепел от её мести начнет оседать на их пороге.