Он не был плохим

      За окном стояла ночь, но Кай даже не думал о сне. Свет единственной лампы выхватывал из полумрака разбросанные по столу бумаги — всё, что ему удалось вывезти из штаба Ковена.       Он вчитывался в них часами, пытаясь собрать разрозненные куски своего прошлого в единую картину, но то, что вырисовывалось, вызывало лишь глухую, тяжелую злость. Перед ним лежала не история его жизни. Перед ним была техническая документация.       Одни отчеты сухо фиксировали его реакции на магические воздействия, другие — анализировали малейшие изменения в поведении. То тут, то там на полях мелькали аккуратно выведенные пометки. «Стабильность субъекта». «Психологическая предрасположенность к манипуляциям». Взгляд то и дело цеплялся за термины: «идеальный генетический код», «эффективность сыворотки», «контроль над эмоциями». Читать это было всё равно что изучать инструкцию к сборке механизма. Машины, которой он, по их расчетам, должен был стать.       Никто не видел в нем живого человека. Никто не видел в нем ребенка.       Каждая такая строчка заставляла Кая сжимать челюсти до скрежета, но он упрямо продолжал вчитываться. Ему нужно было имя. Хоть малейшая подсказка, случайно оставленная зацепка, которая вывела бы его на настоящего кукловода.       Особая надежда была на дневники матери. Кай осторожно листал их, вглядываясь в знакомый почерк. Она тоже видела, что происходит что-то неправильное. В своих записях Адалин описывала странности в поведении детей Ковена и фиксировала собственные, скрытые от всех попытки разобраться в происходящем. Но чем глубже Кай погружался в чтение, тем острее чувствовал сквозившую между строк паранойю.       В дневниках не было ни одного имени. Только обрывочные намеки, сложные шифры и настолько осторожные, выверенные формулировки, словно мать каждую секунду ждала, что дверь в её комнату откроется и за ней придут. Она знала, кто за всем стоит, но страх заставил её стереть любые прямые указания на их личности.       Час за часом, с каждой новой просмотренной страницей к Каю приходило тяжелое, неотвратимое понимание — всё тщетно. Он перерыл весь архив, изучил каждую сноску, но так и не нашел ответов на главные вопросы. Кто именно стоял за Триадой? Кто отдавал приказы? Кто все эти годы хладнокровно наблюдал за ним из тени?       Окончательно захлопнув последнюю папку, Кай откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул, глядя в полумрак комнаты.       Тупик.       Если бумаги не давали ответов, оставался только один путь. Решение зрело медленно, вызывая отвращение, но сейчас оно казалось единственно верным. Кай перебрал в уме всех, кого мог спросить. Выбора не было. Придется говорить с тем, кого он ненавидел больше всего.       Резким движением Кай смахнул папки на край стола, освобождая центр. Один за другим начал выставлять предметы, действуя почти на автомате. Расставил свечи, замыкая их в ровный круг. Положил старинный кинжал с рунами на лезвии, маленькую чашу с сухой смесью трав, амулеты. В самом центре оставил дневник матери.       Сердце билось тяжело, отдаваясь гулом в ушах. Кай поднял взгляд к потолку и, стараясь дышать ровно, начал чеканить слова заклинания, которые должны были вытащить того, с кем он меньше всего хотел встречаться.       — Fes Matos Tribum, Nas Ex Veras, Estas Sue Sastanance, Trasum Viso. Mastenas Quisa, Nas Metam!       Температура в комнате резко упала. Пламя свечей пригнулось к самому воску. Из мрака в углу начал вырисовываться силуэт — сначала размытый, пугающе чуждый, но с каждой секундой обретающий знакомые черты.       — Ну, здравствуй, Малакай, — раздался голос. В нем, как и годы назад, прослеживалась холодная усмешка.       — Не думал, что когда-нибудь захочу увидеть тебя, отец.       Силуэт Джошуа стал чётче. Призрак шагнул вперед, проходя прямо сквозь край стола. Кай невольно вздрогнул. По коже мгновенно пронеслась дрожь, словно из комнаты разом вытянули всё тепло.       Отец остановился напротив. Он смотрел на сына не как на человека, а как на досадную ошибку в расчетах. Брак, который всё еще мозолит глаза.       — Будь у меня возможность, — с презрением произнёс мужчина, — я бы вернул тебя туда, где тебе самое место. В ад, из которого ты вылез.       Кулаки Кая сжались рефлекторно, ногти до крови впились в ладони, пытаясь физической болью перебить ту, что рвалась изнутри.       — Жаль, что я не могу убить тебя ещё раз, — выдохнул он сквозь сцепленные зубы. — Но я найду способ. Даже если для этого придётся сжечь весь магический мир дотла.       — Столько пафоса, — лениво протянул отец, чуть склонив голову. — Ты сам меня вызвал. Значит, нуждаешься во мне больше, чем хочешь признать.       Морозный сквозняк заставил пламя свечей тревожно колыхнуться. Кай едва заметно дернулся. Каждое его слово било под дых.       — Я вызвал тебя, потому что ты знаешь правду, — голос Кая дрожал от ярости, которая давила на грудную клетку, требуя выхода. — Всю правду.       Лицо Джошуа исказила тень снисходительной усмешки.       — Ах, значит, ты дошёл до самого интересного? — Он покачал головой, откровенно издеваясь над жалкими попытками сына докопаться до сути. — Неужели додумался? Или кто-то подсказал?       Кай шагнул навстречу призраку. Каждая мышца в его теле была натянута, как гитарная струна за секунду до разрыва.       — Ты ведь участвовал в этом! Ты позволял им использовать меня!       Силуэт духа слегка дрогнул, словно от порыва ветра, но тон Джошуа стал лишь жёстче, лишившись наигранной мягкости:       — Ты был идеальным кандидатом. И даже если бы я захотел их остановить... это бы ничего не изменило.       — Значит, ты признаёшь, — Кай поднял на него потемневший взгляд, — что просто стоял и смотрел? Ни ради матери. Ни ради своих детей. Ни ради меня.       Искажённая улыбка на лице Джошуа стала шире, обнажая его суть.       — Ты спрашиваешь не о том. Тебе ведь плевать на мои мотивы. Ты хочешь узнать о ней. О той, кто дёргал за ниточки.       — Имя! Говори уже! — рявкнул Кай, с силой ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чаша с травами.       — Говори уже! — воскликнул он, ударив по столу рукой.       — Эвелин Дарк, — выплюнул Джошуа, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на мрачное благоговение. — Она стоит за всем. Она — та, кто определила твою судьбу. И, поверь мне, она крайне не любит незавершённые проекты.       Холод, оставленный призраком, теперь заполнил Кая изнутри, растягивая боль до предела.       — Значит, я всё ещё нужен ей.       Джошуа подался вперёд, и его голос превратился в вкрадчивый шёпот, заполняющий каждый угол комнаты:       — Она охотится за всеми, кто связан с её работой. Но ты... О, ты был особенным. Первым образцом. Идеальным оружием, выкованным из безупречного генетического кода, — Джошуа смаковал каждое слово, словно кислоту. — Но кое-что пошло не так.       Тень его лица исказилась, жутко отражаясь в расширенных зрачках сына.       — Твоя мать вмешалась. Она сорвала планы Эвелин, но поплатилась за это своей жалкой жизнью.       Кай застыл. Воздух в лёгких превратился в стекло.       Джошуа тихо рассмеялся, явно наслаждаясь тем, как рушится мир в глазах Кая.       — Ты — ошибка, Малакай. Дефектный материал, который Эвелин хотела исправить с самого начала. И она не остановится, пока не добьётся своего.       Кай медленно моргнул. В ушах нарастал гул, а в груди вспухала раскалённая, всепоглощающая ярость, вытесняя шок.       — Ошибка? — Его голос сорвался на хрип. — Это всё, что ты можешь сказать после всего, что натворил сам?       Призрак лишь ухмыльнулся шире, словно питаясь трещинами, расползающимися по лицу сына.       — Ты не понимаешь, — с ленивым удовольствием продолжил он, добивая. — Твоя мать оказалась умнее, чем я думал. Она поняла, что Эвелин делает с детьми ковена. Поняла слишком поздно… но попыталась её остановить.       Он наклонился ещё ближе. Мёртвый холод проник Каю под кожу, замораживая кровь.       — Она решила спасти тебя.       Кай стиснул челюсти с такой силой, что, казалось, вот-вот треснут кости.       — И что? — едва слышно, на одном дыхании выдавил он. — Ты хочешь сказать, что она умерла из-за меня?       — Она умерла, — Джошуа отчеканил каждое слово с садистским наслаждением, — из-за своего упрямства. А ты… ты лишь ходячее напоминание о её величайшем провале.       Внутри Кая что-то с оглушительным треском оборвалось.       — Где её настоящие записи? — голос Кая прозвучал пугающе тихо, почти механически.       Джошуа изогнул бровь.       — Ты слепой, Малакай? Они лежат перед тобой.       — Это мусор, — Кай кивнул на разбросанные по столу дневники. — Обрывки. Шифры параноика. Если она поняла всё, она должна была оставить доказательства. Имена. Даты. Где они?       — Сгорели вместе с ней.       Воздух в комнате плотно затрещал. Магия Кая, тёмная и неконтролируемая, отозвалась на ложь мгновенно. Голубое свечение вспыхнуло на кончиках его пальцев, и Кай резко сжал кулак. Пространство вокруг духа сжалось. Джошуа поперхнулся, его искаженный силуэт дернулся, словно невидимая удавка перехватила горло.       Всё, что он годами запирал на дне своего разума — бесконечная боль, обида, ярость и отчаяние, — хлынуло наружу, ломая внутренние барьеры. Слова отца стали последним ударом молота по стеклу.       — Ты лжешь, — процедил Кай, подходя вплотную к мерцающему отцу. От духа несло могильным холодом, но магия внутри Кая жгла сильнее. — Ты слишком помешан на контроле, чтобы уничтожать информацию об Эвелин. Ты спрятал их.       Джошуа захрипел, пытаясь сохранить надменный вид, но контуры его тела пошли рваной рябью под чужим давлением.       — Ты... ничего не найдешь... выродок, — выдавил он.       — Я сожгу тебя так, что от тебя не останется даже пепла на той стороне, — Кай сжал кулак еще сильнее. По венам разливался жидкий огонь, мышцы на руке вздулись от напряжения. — Где. Её. Дневник.       Джошуа смотрел на него. В его полупрозрачных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на осознание того, кем стал его сын. Не просто ошибкой. Угрозой.       — В библиотеке... — прохрипел дух. — Главный гримуар Ковена.       Этого было достаточно.       — Phasmatos Ex Solves, Exis Paunos Animotos. Phasmatos De Conjunctos, Sua Facto Dux Male! — Слова заклинания вылетали изо рта, напоминая на рычание зверя. — Phasmatos Ex Solves, Exis Paunos Animotos, De Conjunctos Sua Facto! Phasmatos Devos Male!       Воздух в комнате вспыхнул ослепительным голубоватым светом, а тень Джошуа пошла рваной рябью, теряя очертания.       — Иди к черту!       Последний, сокрушительный всплеск магии прокатился по комнате ударной волной. Свечи мгновенно погасли. Джошуа исчез, вырванный из реальности с таким грохотом, будто ткань пространства разорвали пополам.       Темнота с силой схлопнулась. Воздух очистился от мёртвого холода, и на комнату обрушилась давящая тишина.       Кай остался стоять в полумраке. Он тяжело, со свистом втягивал воздух. Плечи судорожно вздрагивали, пальцы тряслись от напряжения. Ярость продолжала сжигать остатки кислорода в легких. Он не дал себе времени на передышку. Развернулся и молча вышел из кабинета.       До библиотеки он дошел на автомате. Двери поддались с тяжелым скрипом, в лицо пахнуло застоявшейся пылью и старой кожей. Полки с историей Ковена Близнецов находились в самом дальнем углу. Копаться в пыльных томах долго не пришлось. Он провел рукой по корешкам, смахивая толстый слой пыли, пока пальцы не наткнулись на нужный том.       Тяжелый. Темный. На обложке отпечатана гербовая эмблема Ковена — в круг вплетены две сходящиеся линии, образующие вытянутую фигуру. Знак скрытой силы и древней власти, которую клан удерживал любой ценой. Джошуа обожал эту книгу. Он часто листал её, зачитывая карательные заклинания для отступников. Кай вытащил том и бросил его на стол. Поднялось облако пыли.       Он опустился в кресло. Дыхание всё еще сбивалось, а магия покалывала кончики пальцев, требуя выхода, но в голове стало неестественно пусто и ясно. Кай положил обе ладони на шероховатую обложку, закрыл глаза и сосредоточился на пульсации заклинания, скрытого внутри переплета. Защита была старой, поставленной на крови, но сейчас это не имело значения.       — Fes Matos Aculex, — глухо произнес он.       Как только слова покинули его губы, библиотека на мгновение озарилась белой вспышкой.       Внешне обложка осталась прежней, но иллюзия спала.       На первой же странице не было никаких древних рун Ковена. Там была приклеена старая, немного выцветшая фотография молодой Адалин. А под ней, быстрым, неровным почерком матери было выведено всего одно предложение:       «Истина приходит, когда ты теряешь всё остальное».       Кай медленно перевернул страницу. Вся бумага была исписана мелким, убористым текстом. Без шифров. Без намеков. Чистые даты, имена, расчеты Триады и записи об Эвелин Дарк. Настоящий дневник. Он скользнул взглядом по первым строчкам, понимая, что в руках у него бомба, способная уничтожить всё, что он знал о своем прошлом.       Напряжение последних часов, магический выброс и осознание найденного наконец нагнали его. Тело резко отяжелело. Глаза начали слипаться, строчки поплыли. Усталость ударила по затылку тяжелым молотом, и Кай, так и не отпустив страницы дневника, тяжело уронил голову на руки, проваливаясь в глухой, темный сон прямо за столом.

***

      Конец апреля в Мистик-Фоллс всегда был неспокойным.       Кэролайн и Рик уехали из города на пару дней, оставив школу на попечении тех, кому можно было доверять, но кто не обладал всей полнотой информации. Хоуп, Лиззи и Джози знали, что отъезд связан с делами Триады и Ковена, но по просьбе родителей пока не распространялись об этом. На время директоров заменяли Дориан и Эмма, следя за порядком и обеспечивая привычный ритм школы.       Занятия проходили по расписанию, шум коридоров и гул голосов напоминали о том, что жизнь в школе Сальваторе продолжается, несмотря на напряжённость и скрытые угрозы. Стены кабинетов отражали обычный порядок вещей: доски с отметками, книги, ряды парт и привычный скрип пола под ногами учеников. Всё выглядело спокойно, но даже тихий шёпот за дверью мог означать начало новой цепочки событий, о которой пока никто не догадывался.       Проходя по коридору, Лиззи бурно выражала недовольство тем, что с ней до сих пор никто не познакомился. Джози уже закатывала глаза на сестринские истерики и перепады настроения — для Лиззи это было обычным делом.       Но больше всего Джо тревожило другое: Хоуп больше не была частью их супер-отряда. Она хоть как-то умела успокаивать Лиззи и её демонов, которые иногда вырывались наружу. К тому же отношения с мамой всё ещё оставались напряжёнными.       Лиззи и Джози устроились на скамейке в стороне от классного холла, наблюдая за происходящим. Лэндон сидел рядом с Хоуп, пытался завязать разговор, слегка наклоняясь к ней, улыбался, задавал вопросы, но Хоуп лишь кивала и отвечала короткими фразами, взгляд её был рассеянным, куда-то в сторону. Девочки сразу обменялись взглядами.       Со стороны это выглядело так, словно между ними всё снова стало как прежде, но они прекрасно понимали — Хоуп не помнила Кая, не знала ничего о прошлом, которое связывало её с ним.       — Смотри на неё, — тихо сказала Лиззи, слегка нахмурившись. — Она улыбается… но её нет там, где нужно.       — Да, — согласилась Джози, подбирая ноги под себя. — Она просто ничего не помнит. А всё остальное... лишь спектакль для внешнего мира.       В этот момент к ним подошёл Рафаэль, сдержанно склонив голову, оценивая сцену.       — Вы всё правильно заметили, — сказал он, опершись на спинку скамьи. — Снаружи всё выглядит спокойно, даже мило, но на самом деле там нет никакой связи. Хоуп пока не способна видеть того, что было настоящим. Любое взаимодействие с Лэндоном сейчас — лишь попытка заполнить пустоту, не более.       Лиззи скривилась, будто разочарованная, но кивнула.       — Я знала, что так будет… — сказала она тихо. — Но всё равно неприятно смотреть, как она делает вид, что всё нормально.       Рафаэль лишь пожал плечами, не осуждая, но с явным вниманием продолжая наблюдать за Хоуп и Лэндоном.       — Важно, чтобы вы это понимали, — добавил он, — потому что когда она вспомнит его... всё изменится. А пока… лучше не вмешиваться и держать дистанцию.       Девочки переглянулись, понимая, что их ощущение правды о Хоуп и происходящем только укрепилось. Внешне всё кажется привычным, но внутри только пустота, которую ничто и никто не может пока заполнить.       Джози, немного смущённо опершись локтем о колено, наконец решилась заговорить:       — Рафаэль… — начала она тихо, почти шепотом, но достаточно, чтобы он услышал. — А… ты… как к ней относишься?       Рафаэль ненадолго замер, будто не ожидая прямого вопроса. Его взгляд, скользнув к Хоуп и Лэндону, слегка потемнел. Он молча наблюдал за ними несколько секунд, затем медленно повернулся к Джози.       — Ты имеешь в виду… мои чувства? — уточнил он.       — Да… — Джози отвела взгляд, скрестив руки на коленях, — я имею в виду… ты всё ещё… — слова застряли, но смысл был понятен.       Рафаэль глубоко вдохнул и сжал губы.       — Я не скрываю, что она для меня особенная. — Его глаза ненадолго задержались на Хоуп, а затем он снова посмотрел на Джози. — Я просто не могу быть к ней равнодушен.       Джози лишь кивнула, пытаясь скрыть лёгкую улыбку. Она понимала, что для Рафаэля это правда, но также знала, насколько сложна ситуация. Его чувства искренни, но пока Хоуп живёт в этой иллюзии нормальности, выражать их напрямую он не может.       — Ясно… — тихо произнесла она, подбирая ноги поближе к себе. — Просто… чтобы знать.       Рафаэль слегка кивнул, не добавляя ничего лишнего, но в его взгляде осталось то, что Джози смогла прочитать без слов: забота, нежность и неизменное чувство, которое ни время, ни обстоятельства не смогли ослабить.       

***

      Кай резко открыл глаза.       Сон оборвался. Образы матери и лицо Хоуп, странно смешавшиеся в этом отрывке, мгновенно рассеялись, столкнувшись с пыльным полумраком библиотеки.       Он медленно выпрямился. Мышцы отозвались тупой болью. Шею ломило от неестественной позы, онемевшая правая рука, на которую он опирался, ничего не чувствовала. Кай тяжело сглотнул, уставившись перед собой.       На столе лежал раскрытый гримуар. Иллюзия была снята. Знакомый мелкий почерк на пожелтевшей бумаге бил по глазам.       Всё это было реальностью. Разговор с мертвым отцом. Имя Эвелин Дарк. Настоящий дневник матери.       Где-то глубоко внутри зашевелилось слабое чувство — жалкие остатки сентиментальности, поднятые со дна памяти этим сном. К горлу подкатила тошнота. Кай сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Ему было физически мерзко от самого себя. От того, что несколько прочитанных строчек могли заставить его вспомнить ту уязвимость, которую он так отчаянно ненавидел.       С этим было покончено. Мальчик, который искал одобрения и пытался понять, за что собственная семья его уничтожает, умер много лет назад. Сгнил в тюремном мире.       Они сами вылепили из него монстра. Создали механизм, работающий на чистой агрессии. Они хотели получить угрозу. Они её получили.       Кай провел онемевшей ладонью по лицу, стирая остатки слабости. Злость и жестокость давно перестали быть просто реакцией. Теперь они текли по его венам, словно кровь, являясь частью его сущности и единственной истиной, на которой держался весь его рассудок. Другой стороны у него не осталось. И возвращаться назад он не собирался.       Еретик придвинул к себе тяжелый том. Потертая кожа обложки неприятно холодила пальцы. Он опустил взгляд на пожелтевшие страницы, исписанные убористым, нервным почерком.       Это не были сентиментальные мемуары. Это была хроника катастрофы.       Глаза скользили по строчкам. Даты. Замеры магического фона. Дозировки. Мать вела записи с пугающей тщательностью, очевидно, понимая, что любая упущенная деталь может стоить ему жизни.       «14 октября. Джошуа снова уводил его в нижние залы. После их возвращения Малакай не разговаривал двое суток. Температура запредельная. На его шее я нашла следы от инъекций. Джошуа утверждает, что это стабилизатор для его пустых каналов сифона. Но я видела ампулы в кабинете. На них маркировка Триады».       Кай перевернул страницу. Бумага сухо хрустнула в абсолютной тишине библиотеки.       «12 декабря. Приезжала Эвелин. Она смотрела на него... как на вещь. Сказала Джошуа, что генетический код усваивает сыворотку лучше, чем у остальных детей. Они делают из него оружие. И Джошуа с ней согласен. Мой муж продал нашего сына ради влияния Ковена».       Челюсти свело до мышечной боли. Кай читал дальше, проглатывая абзац за абзацем. Страх матери сочился из каждой строчки, но этот страх больше не вызывал в нем ни тоски, ни ответной боли. Только холодный, расчетливый гнев. Ему было противно читать о ее бессилии, о том, как она просто наблюдала и фиксировала процесс его превращения в чудовище, прежде чем решилась хоть на что-то.       Ему не нужна была её жалость сейчас. Ему нужны были факты.       Он листал быстрее, пропуская абзацы с ее личными переживаниями. Выхватывал только суть, и разрозненные куски информации наконец начали выстраиваться в четкую, отвратительную схему.       Эвелин Дарк не была просто куратором проекта. Она стояла во главе всей Триады. Мать описывала её маниакальную одержимость проектом «Маливор». Десятки привлеченных ученых, оккультистов, генетиков — все работали под её началом. А те, кто начинал задавать лишние вопросы или пытался саботировать исследования, просто исчезали. Эвелин хладнокровно сбрасывала их в грязевую яму Маливора, стирая из реальности и самой памяти. Нет человека — нет проблемы. Идеальный механизм зачистки.       Кай перевернул еще один лист. На развороте был набросан неровный чертеж.       Координаты. Местоположение основной базы Триады.       Взгляд тут же зацепился за название локации.       Форт-Вэлли.       Это была не просто лаборатория. Это то самое место, где раньше была яма Маливора. И именно там совсем недавно держали Хоуп.       Кай медленно откинулся на спинку кресла, глядя в пустоту перед собой. Мысли стали кристально ясными. Там, в Форт-Вэлли, кто-то проводил над девчонкой эксперименты. Там её заставили обратить свою вампирскую сущность, превратив в полноценного трибрида. И там же у неё методично выкачивали кровь.       Эвелин Дарк не сдохла. Триада не исчезла. Они просто сменили объект, переключившись на идеальный источник силы.       Кай перевернул последнюю страницу дневника. Ничего нового. Цифры, отчеты, параноидальные догадки. Он тяжело выдохнул и уже собирался захлопнуть гримуар, когда пальцы, скользнувшие по корешку, нащупали неестественное уплотнение.       Он нахмурился. Кожаный переплет на задней обложке слегка отходил. Кай подцепил край ногтем, с силой рванул старую проклейку и вытащил из скрытого кармана сложенный вдвое тетрадный лист. Никаких конвертов. Никакой каллиграфии. Бумага была помятой, а единственное слово на ней написано торопливо: «Малакаю».       Кай замер. Пальцы сжали края листа. В библиотеке стояла абсолютная тишина, но в ушах начал пульсировать глухой стук собственной крови. Он развернул бумагу. Почерк был рваным, строчки прыгали. Мать явно писала это в спешке, зная, что у нее почти не осталось времени.              «Если ты нашел это — значит, меня уже нет.       Ты не родился чудовищем. Ты не был бракованным. Эвелин Дарк поняла, что сифоны — это идеальные проводники и сосуды для магии. Но сосуд должен быть послушным её приказам.       Сыворотки, которые тебе вводили под видом лекарств, эксперименты в подвалах… они выжигали твою эмпатию. Физически уничтожали участки мозга, отвечающие за привязанность и сострадание. Они делали из тебя идеальное оружие, способное убивать без колебаний.       Когда я поняла, что Джошуа позволил им это сделать, было уже слишком поздно. Изменения в твоей психике стали необратимыми. Я уничтожила лабораторию Эвелин, попыталась стереть её данные, но процесс уже был запущен.       Прости меня. Я видела, как в тебе умирает всё человеческое, как ты превращаешься в то, что им было нужно, и я молчала. Я позволила тебе думать, что ты от рождения сломан. Я испугалась твоего отца. Но больше я испугалась того, кем ты становился.       Но ты в этом не виноват. Тебя просто изменили.

Мама.»

      Кай читал. Один раз. Второй. Третий.       Он не плакал. Его даже не трясло. Наоборот, всё внутри сковало спокойствием.       Всю свою жизнь он считал себя дефектом природы. Он думал, что пустота внутри, наслаждение чужой болью, неспособность любить — это его личная, врожденная тьма. Ковен ненавидел его за то, кем он был. Отец презирал его за отсутствие эмпатии.       И всё это время они сами заливали в него этот яд. Джошуа наказывал его за то, что сам же в него вколол.       Мать знала. Она всё знала. Смотрела, как он сходит с ума, как его заколачивают в рамки монстра, и просто прятала глаза, боясь мужа. А потом написала эту жалкую записку, чтобы очистить собственную совесть перед смертью.       Кай откинулся на спинку кресла. Губы сами собой поползли вверх, обнажая зубы в кривой, пугающей усмешке. В груди не было ни боли предательства, ни желания исправиться. Там расцветало кое-что другое. Освобождение.       Ему не нужно было искать в себе человечность. Её там больше не было — её выжгли скальпелем и магией. Они хотели идеальное, бесчувственное оружие, лишенное сострадания? Они хотели инструмент для убийства?       Кай медленно поднялся, глядя в темноту библиотеки. Усмешка превратилась в оскал. Они его получили.