Мия

      Слякоть, гроза, ливень. Любой нормальный человек ненавидел эту погоду, по крайней мере, находиться во время неё на улице. Поэтому строгая английская улочка была безлюдна, к тому же близился поздний вечер, нечего в это время гулять, в противном случае тебя могут принять за бескультурщину с пониженными социальными потребностями, а даже если это не так, то всё равно перед тобой вороты зданий не откроют на просьбы «погреться и высохнуть».       Однако если хорошо приглядеться, то всё-таки можно было заметить человеческий силуэт, медленно движущийся вдоль улицы. Он был одет в отвратительные лохмотья не по размеру, «подол» которых вытирал грязь с асфальта под «чудесное» музыкальное сопровождение дождя с характерными булькающими и хлюпающими звуками.       Кто-то, кто видел того человека с этажей высоких зданий, неодобрительно качал головой и демонстративно выключал свет, и окна погасали, а картина улицы становилась всё хмурее и депрессивнее.       Тяжёлые вздохи незнакомца перешли на стоны. Женские стоны — единственные отличительные черты, присущие женскому полу, которые имел этот движущийся нелепый мешок с костями. Не сложно догадаться, что женщине стало совсем невмоготу добираться, но та продолжала отчаянно куда-то направляться, с каждой минутой сильнее сгибаясь пополам от боли.       Хромая и скуля, женщина наконец сдалась под самый конец пути и обессиленно упала на землю, в надежде, что её кто-нибудь найдёт, ведь, как говорилось раннее, она была так близко к нему... Приют Вула, гласила огромная каменная ограда здания, у которой лежала ничком дурнушка.       Исполнение её желания не заставило себя долго ждать: Дождь наконец стих, и мисс в строгом платье, что вышла прямо из территории того приюта, облегчённо вздохнула и уже собиралась зажечь папиросу, которую держала в своей руке, но к счастью (или к сожалению) краем глаза заметила лежащую в позе эмбриона женщину, которая всё это время пыталась подать голос, но он был настолько тих, что не прислушавшись даже не узнаешь о нём.       — Какого...? — мисс оглянулась на женщину и осторожно подошла к ней, спрятав сигару в кармашек платья, — Мисс? Вам нехорошо?       Девушка боязливо щупала бедняжку руками, будто проверяя её «сохранность». Она хотела было позвать на помощь, но к ней уже спешили коллеги в таких же строгих и сдержанных в тонах платьях. Все они на вид были разных возрастов.       — Агнесс, что случилось? — взволнованно спросила зрелая дама с пышными формами.       — Тут... девушка... я не понимаю, что с ней, она будто не умеет говорить.        Агнесс конечно не видела в бедной женщине молодую девушку, но подумала, что было бы некультурно называть её «женщиной», с таким же успехом можно было её назвать старой девой, старухой или спросить о возрасте. Для любой уважающей себя дамы эти слова в их адрес являлись непотребством и хамством.       Но как же та ошибалась! Лежавшая ничком женщина не имела абсолютно никакого понимания того самого этикета и уважения к себе, которыми владела мисс Агнесс. Хоть бы кто из присутствующих знал, какие страдания та пережила, как с ней обращались, и как она сама позволяла обращаться с ней.       — Мисс! Что с вами? — девушки обеспокоенно столпились у виновницы «торжества». Но та не могла вымолвить и слова, у нее выходили только жалкие мычания, которые при всём своём желании никак не могли превратиться во внятную речь.       — Да она же брюхатая! — воскликнула совсем молодая няня. Послышались ошеломлённые вздохи и всеобщее волнение. Наконец, с помощью некоторых манипуляций с тканью, которая по ошибке природы служила одеждой женщине, все сумели разглядеть живот. Да, та была однозначно беременна.       — Да и какой срок! С таким животом, рожать нужно если не сейчас, то совсем скоро! — дамы начали в спешке поднимать женщину с колен, — Вот так, обопритесь на нас! Кто-нибудь! Позовите санитаров с носилками!       — Девочки, аккуратнее! Ей же и так больно! Терпите, дорогая, осталось совсем чуть-чуть!       А после началась всеобщая суматоха. Испуганные дети с украдкой смотрели на то, как воспитательницы укладывали какую-то оборванку на носилки, а санитары увозили куда-то прочь, куда ребятишкам никогда не разрешали ходить. Няни все как одна суетились, бегали, нося какие-то банки, флакончики и инструменты, а за «запретной» дверью, хоть и едва, но слышались приглушённые крики, будто кто-то кого-то пытал.       — Дышите! Глубоко-о-о дышите, дорогая! — пухлая дама, которая первая отозвалась тогда на улице на беспокойство Агнесс, сидела у лежавшей на кушетке бедняжки, которую успели раздеть до грязно-розового подобия ночнушки, что пряталась под балахоном, держа её за костлявую руку.       Посмотрев на бедную беременную, можно было поначалу принять её за скелет, кое-как покрытый тончайшим слоем кожи. Однако, большой живот не давал иллюзиям и обману зрения долго задерживаться. Раздвинутые ноги еле держались, дрожали, так и норовя упасть, казалось, что даже простое дыхание лёгкими давалось женщине непосильным трудом.       Всем было до боли жалко смотреть на будущую мать вот-вот уже родившегося младенца. Та теряла слишком много крови, а дистрофичное тело, которое уже иссыхало, будто говорило об одном: «долго она не протянет».       — Уже почти! — Агнесс, строгая на вид девушка, заработавшие на своё «счастье» за годы жизни мимические морщины на лбу, возле губ от того, что её лицо постоянно хмурилось, а нервы всё время были на пределе от постоянного стресса, впервые за очень долгое время позволила выплеснуть свои эмоции наружу путём заботы о больной: та то успокаивала и подбадривала, то бегала по залу со слезами в попытках выплеснуть напряжение, то активно принимала участие в родах, управляя поручениями более молодых и неопытных коллег-работниц.       Слабые, но душераздирающие крики перешли на протяжные завывания. Няни, только совсем недавно впервые увидев беременную, поддерживали и держали кулачки за неё, будто знали всю жизнь. Наверное, это можно было назвать женской солидарностью.       Наконец, раздался долгожданный оглушительный крик и плач. Младенец орал как в последний раз, без всякого малейшего намёка на успокоение.       — У Вас мальчик! — радостно воскликнула акушерка.       — Слава тебе, Господь! — то и дело перешептывались. Ребенка уже хотели отдать в руки законной матери, но та, неизвестно откуда взявшая силы и энергию, чуть ли не сама вырвала из рук акушерки своего новорожденного сыночка.       Женщина заплакала как ребёнок, за все время она не сказала ни единого слова, она была похожа на душевно больную (а может так оно всё и было), неспособную позаботиться даже о себе. Но всё же, эта картина матери и ребенка, заставила всех поверить, что та позаботится о своём чаде как никто другой, что защитит его как никто другой.       Что уж говорить о материнской любви у этой женщины? Хотя, зрелище невероятное. Казалось бы, каждая нормальная адекватная мать готова была жизнь отдать за своего ребёнка, если нужно, и убить за него, другими словами, сделает всё что угодно ради счастья своей кровинушки. Потому что любовь к своим дочерям и сыновьям у них безгранична. Это ведь такой банальный факт. Банальнее простого выражения «два плюс два» и обычнее такой простейшей геометрической фигуры как точка.       Но когда ты сталкиваешься с этой неземной любовью в реальности лицом к лицу, её понятие, факт играет новыми красками, раз в пять более яркими и насыщенными, заставляющие тебя осознать что-то бессловесное и необъяснимое, другими словами, может ты даже ничего и не осознаёшь, по крайней мере, не осознаёшь чего-то дельного и цельного, что можно выразить в мысли, а мысли в слова. Но твои эмоции говорят о другом, удивление и даже восхищение, они настолько сильные, что ты невольно принимаешь их за умственное озарение. Возможно, никто не поймёт эти последние предложения и абзацы выше, но няни, присутствующие в комнате и видящие ту самую «картину маслом» матери и ребёнка чётко ощущали все эти чувства и эмоции.       — Мисс... — осторожно вымолвила Агнесс, будто боясь разрушить эту хрупкую идиллию и атмосферу, — нам нужно осмотреть ребёночка, И Вы должны дать ему имя. Вы можете написать его на бумаге?       Та флегматично подняла взгляд на няню и слабо поманила её пальцем. Агнесс с опаской «выполнила её волю», подойдя к ней чуть ли не вплотную. Младенец заплакал ещё громче и пронзительнее, будто не желая делить свою маму с кем-то ещё даже на секунду.       — Его отец... — это были первые слова женщины за весь день, поэтому все присутствующие поняли, что нужно внимать её слова затаив дыхание, — Том... Назовите его как своего отца, Том Марволо Риддл.       — Том... Марволо Риддл? Правильно? А как же зовут Вас? Мы Вам можем помочь с воспитанием, у нас есть благотворительная акция для нуждающихся мам...       Женщина попыталась что-то сказать, но слова будто не могли выйти из её рта, так и застряв где-то в горле.       — Отец... — Она была слаба, не в силах держать ребенка, она по иронии судьбы чуть не уронила его, но Агнесс успела перехватить это маленькое орущее чудо, чувствуя себя очень неловко, — Он должен знать про папу.       Женщина скончалась, оставив работниц приюта в неведении о том, что их ждёт.