Мия

      «Какое-то странное необъяснимое чувство, будто тебя оставили и намеренно забыли от греха подальше. Тебя даже не пытаются полюбить, не пытаются найти подход, не могут дойти, докопаться до твоей глубины и сути. Ты никому не нужен. Хоть и внегласно, хоть и без объявления другой стороны о войне, ты начинаешь мстить. Сознательно, бессознательно, неважно как, ты просто срываешься на этот глупый люд, просто пытаешься доказать им, а может быть даже себе, что ты не такой, они тебя не достойны, ты выше всех их, и это они все должны смотреть на тебя снизу вверх, а не наоборот. Ты наказываешь их за то, что те смотрят на тебя свысока своей мнимой колокольни...»       Это нездоровое восприятие Тома Риддла противоречило самому себе. Мальчик скрывался под твёрдой, уже донельзя замшелой маской безэмоцинальности, равнодушия к людям и отсутствия интереса ко всему. Однако, если прочесть, прослушать все его мысли, можно не просто усомниться в этой безжизненной страшной маске, а наоборот, осознать для себя совершенно другое: это существо нужно спасать. Оно умеет злиться, оно умеет ненавидеть, оно умеет мстить, оно умеет страдать. А значит ему не всё равно. А значит, оно может полюбить, может быть зависимо от нежности и заботы, и нуждается в понимании, потому что ему не чужды эмоции и чувства. Если есть ненависть, значит может быть на этом месте и любовь. А сможет ли она поселиться рядом с первым без всяких внутренних конфликтов, противоречий и проблем, это уже совсем другой вопрос.       Однако имелась одна огромная проблема, которая идёт как следствие предыдущей и превращается одновременно в её вескую причину, образовывая замкнутый порочный круг: Риддл не то что даже не принимал в себе ранимость и способность к такому чуду как эмпатия, он даже не задумывался о таком и не допускал ни единой мысли о «собственной слабости».       Бегство от реального расположения дел — типичное занятие огромного множества людей, но это не так страшно, когда эти самые люди и так не имеют более широкий «смысл» в своей жизни, эскапизм в таком роде даже полезен, так легче жить.       Но когда ты имеешь большую душу — хоть нелюбимую другими, гнилую, жрущую все на своем пути — неважно какая она, порочная или добрая, если она велика, значит твоя жизнь превратится в бесконечный круг ада, который можно пройти лишь искусственным путем, как в магловских компьютерных играх, просто заплатив. Но игра в жизнь требует для тебя совсем другую плату. Проблема не в её ценности, проблема в том, что ты не знаешь какая она и что и с себя представляет. И весь свой жизненный цикл, прожигая напрасно целые десятилетия, ты мечешься в раздумьях о том, как найти ту самую цену твоего счастья, чтобы наконец его обуздать.       Но Риддл нашёл для себя эту плату очень рано для своего возраста. Нет, он не верил в заранее предначертанную судьбу, уготовленную кем-то свыше, но мальчик будто чувствовал, будто знал с самого своего рождения, что у него есть работа, цель, план действия, грубо говоря долг: он должен разрушать всё на своём пути. Просто так. Просто чтобы все страдали и, самое главное, знали, что это его рук дело.       А ведь мальчику на тот момент было всего лишь девять лет.

***

      Приют Вула был не самым лучшим пристанищем для маленьких ребятишек. Что поделать, такие царили времена, где в основном всем на всех наплевать, ибо самого себя ещё нужно каким-то образом прокормить, ну и семью свою, разумеется. По крайней мере, в местном захолустье Англии было всё так. Серая улочка только пыталась изображать из себя типичную для своей страны чопорность и сдержанность. На самом деле, такой она была не из-за английского нрава, а из-за банальной бедности. Но жителей улицы Беркин-Холл (так прозвали эту нерадивую), похоже, это никак не волновало. Возможно, они уже просто давно привыкли и смирились, что живут в депрессивной глуши, хоть и, по факту, в самом Лондоне. А может, что более вероятно, они и сами являются серыми, скучными и бедными во всех смыслах людьми, что и повлияло на их место жительства.       Поэтому, не сложно догадаться, что дети в приюте не отличались своим жизненным позитивом и росли не в лучших условиях, а их воспитание не пользовалось идиомой «пряником и пряником». Какие пряники, если на завтрак, обед и ужин ребята из приюта Вула довольствовались пресной едой вроде едва посахаренной каши (повезет, если она будет на молоке) и тому подобное.       Все росли злыми и коварными, мало кто мог похвастаться своей добросердечностью и чистотой души. Поэтому отрывать мальчика от девочки (или девочку от мальчика), которую он со всей силы избивал кулаками, было обычное рутинное дело воспитательниц.       Но даже из таких детей один выбивался из колеи, держа в страхе даже самых отъявленных хулиганов приюта. Том сидел в тёмной маленькой коморке, читая какую-то книгу. Ему ужасно хотелось есть, но дверь на выход была заперта: его наказали. Он снова довел до слёз девочку, теперь Риддл сидел здесь совсем один без еды и воды в тесном помещении. Нет, это не жестоко, ведь выбраться отсюда было плёвым делом: извиниться. На это все и рассчитывали, никто не собирался ребенка морить голодом. Но Том есть Том, и не перед кем он извиняться не хочет и не будет. Поэтому чувство голода, как ни смешно не звучало, он с гордостью проглотил, разорвав листы бумаги, на которых он должен был написать свое извинение и подсунуть под дверь в коридор.       — Эта стерва сама назолялась, а я должен извиняться! — буркнул себе поднос мальчик, демонстративно задрав голову. Ему было ужасно обидно за всё происходящее, хоть и по большей части это была его вина.       «Но кого волнует кто виноват, если с тобой даже не церемонятся?! Никто даже не подумал о том, что эта Роза заслужила. Она ещё очень хорошо отделалась; и кого волнует то, что она девчонка?»       Том уже во всех красках фантазировал как отомстит и расправится с бедной девчонкой, игнорируя тот факт, что он уже и так всё воплотил в жизнь: Роза осталась с травмой на всю жизнь, напуганными и полными слёз глазами, побелевшей кожей и прочими банальными факторами «ужаса до белой горячки».       «Но в чем же тогда проблема...?»       Риддл ощущал какое-то чувство неудовлетворённости: он явно отличался от окружающих, он это прекрасно осознавал; и также прекрасно осознавал, что это понимают и другие.       Тогда в чем же проблема? Почему ты будто остаёшься ни с чем? Ты лучше всех во всех смыслах: ты сильнее, ты умнее, ты ярче. Ты могущественнее. Ты можешь делать такие вещи, которые не могут делать другие. Которые нельзя объяснить. В этом мире это называется колдовство.       Но тебя называют сумасшедшим.       Человечество, вернее скот, боится всего необузданного и неизвестного и готово оклеветать и разорвать каждого, кто подходит под это описание.       Как бы Тома не рвало на части от нерешённой дилеммы, он никак не хотел углубляться в этот вопрос. Ведь в самом тёмном и необузданном им самим нутре глубины души тот понимал, что знает ответ на этот вопрос. Всё сознание Риддла, вопреки бессознательному, отказывалось и отбивалось от той простой истины, что могущества мало.       Какой прок от силы, когда её обладателя даже не признают?       Признание — ключ к недостающему инструменту. Однако Том не ещё не мог разобраться с другим предшествующим ключом, который требует признания своих самых «мерзких» (по мнению Риддла) желаний.       Поэтому, Риддл автоматически прогнал все свои мысли, снова уткнувшись в свою книгу. Уж у него-то сила воли была колоссальная, и голод с чувством обиды не могли ей попрепятствовать. По крайней мере, в этот момент.       Но простые буквы, образующие сложный текст никак не хотели нормально читаться и откладываться в голове. Том сдавшись отложил роман, загнув краешек страницы в качестве закладки. Мальчик скучающе перевел взгляд на темную стену. Тишину нарушало лишь монотонное тиканье настенных часов.       Спустя мимолётные секунды — раз, два, три — почти что мгновенно, стекло, защищавшее циферблат, резко лопнуло и разнеслось вдребезги — мелкие осколки разлетелись как паразиты по комнате.       Том, до этого на вид остававшийся непоколебимым, довольно ухмыльнулся. Честно говоря, он не знал, как это делал. Это как поднять руку — достаточно просто захотеть. Том вычитал в одной из книг, что подобное называют телепатией. Ей, кстати, Том и не «угодил» Розе: и без того привередливая девчонка испугалась дождевых червяков, активно извивающихся у неё прямо в тарелке с супом, которые на её глазах взлетели из мелких отверстий обшарканных плинтусов и плюхнулись прямо в бывший съедобный обед. И без факта о том, что Роза секунду назад препиралась и обменивалась колкостями с Риддлом, было понятно кто стоял за этой проделкой. Ведь странности и жуткие вещи творились только с одним из приютских сирот.       «Зато, — подумал Риддл, — поразвлекусь хорошенько, когда эти идиоты надумают меня отправить к экзорцисту!»       Хотя, всё и складывалось к тому, что так оно и будет. Скорее всего уже на этой неделе над Риддлом будут вертеться мракобесы с большими крестами в руках, проку от которых будет никакого. Потому что, по лицам воспитательниц и по всеобщему переполоху, было понятно, что черви — последняя капля.

***

      За девять лет Агнесс заметно постарела — работа с дикими приёмышами никого не молодит. Бальзам для губ еле-еле скрывал трещины, мимических морщин стало ещё больше, а волосы стали ещё тусклее.       Женщина перебирала свежие выпуски газет и бумажные анкеты с документами. Она старательно что-то искала. Наконец, найдя достойную религиозную колонку в спецвыпуске «Нью Ворлд»,‎ та с тяжёлым вздохом обвела маркером адрес ближайшей церкви от города.