Ибо я шалун

иногда бывало так Почтовый экспресс прибывал в Эдем каждый вторник в три часа пополудни. Так уж вышло, что нынешний вторник стал исключением, потому как Энтони Кроули этот самый экспресс ограбил. Не в одиночку, разумеется. Но попался он один — должен же был кто-то прикрыть удирающую с добычей банду? Грязный предатель, кто же еще. Судья Даулинг, в целом не одобряющий незамедлительного линчевания, пропадал в разъездах — вот так неудача! Поэтому уже в пять с четвертью благодарные жители Эдема поволокли Кроули на виселицу. Петля болталась совсем рядом и неприятно царапала щеку грубой пенькой.  — Выдержит ли? — засомневался невидимый из-за спины помощник шерифа. — В прошлый раз вешали, так веревка сгнила и — хрясь спиной! Один готов, а второму хоть бы что. Только обезножел, сволочь. Пришлось пристрелить. Мы же не звери. Петлю проверили сразу в четыре руки, мимоходом крепко съездив Кроули по уху. — Вроде ничего, прочная. Эй, Змей, последнее желание! Тебя повесить или сразу шлепнуть? Как желаешь помереть, ежели что? — От старости, — буркнул Кроули и скосил глаза на плотную толпу у помоста. Толпа заколыхалась от смеха и завопила на все голоса, чтобы вешали уже и не морочили голову честным гражданам. Ублюдки бесчувственные. Как что — ах Змей, ох Змей, ух он затейник! Ведь сдохнут тут от скуки без него. Туда им и дорога!.. Косоглазие Кроули изображал неспроста: преподобный Азирафель Фелл стоял аккурат посреди толпы, придерживая под уздцы уставшую лошадку, и скептически осматривал виселицу и представителей закона на помосте вокруг. При взгляде на Кроули лицо преподобного приобретало непередаваемое выражение. Что-то вроде «О, дорогой, неужто ты это всерьез?». Ой, ладно, хорошо, виноват! Всего два дня назад Кроули пообещал, что ни во что не вляпается, пока отец Азирафель будет навещать страждущих в соседнем Тадфилде, и отец Азирафель поцеловал его на прощание, ну и не только, ха-ха. Кроули честно пытался. Но тут и этот экспресс, и Люцифер с предложением, от которого нельзя отказаться, и по-прежнему висящий над душой долг… Ну, вы же понимаете. Кроули думал, что управится как раз к приезду святого отца и порадует того очередной лихой историей. Нехорошо получилось, ничего не скажешь. — О, и преподобный кстати! — заметили с помоста. — Исповедуете смертничка? Чтобы все честь по чести. Мы подождем, так уж и быть. — Не думаю, что этот джентльмен нуждается в моих добрых наставлениях, — горько вздохнул отец Азирафель. — Боюсь, он безнадежен. — Как великодушно! — съязвил Кроули. Петля его немного нервировала. Или даже не немного. — Во, Змей! Тебя уже и святая церковь принимать не хочет. Допрыгался. Кроули сплюнул, стараясь попасть в засвистевших в толпе зевак. В ответ в него полетели огрызки и кое-что похуже, если судить по запаху. Одним из швырявших оказался младший из Эриков, в то время как двое старших уже скрылись под помостом с веревками. Кроули прищурился: в толпе мелькнула унылая рожа Хаса. У коновязи, надвинув шляпу на глаза, маячил Мрачный Лигур. Чего так долго-то, хотел возмутиться Кроули. Вот, пришлось потеть и маяться перед не вовремя вернувшимся святым отцом. Сволочи, это ведь они наверняка нарочно!.. Отец Азирафель тоже осмотрелся со всем вниманием, после чего бестрепетно проследил, как Кроули суют в петлю, суля скорую встречу с чертями в аду. Кроули отплевывался от лезущей в рот пеньки и бросал умоляющие взгляды — не злись, ангел! — в его сторону. — До скорого, мистер Кроули, — не дрогнул отец Азирафель, являя городу и миру свое каменное сердце. Он оглянулся на коновязь и ухмыльнулся, но тут же поспешил снова принять вид оскорбленной невинности. — Ах да, и не воображайте, что справедливое возмездие позволит вам избежать серьезного разговора сегодня же вечером. — На сковородке у Сатаны, верно! Бывай, скотина! — радостно сообщили Кроули, прежде чем вышибить опору у него из-под ног. Летя навстречу гибели, он мог думать лишь об одном: вот же великолепный мерзавец! Впрочем, кого еще мог полюбить Змей Кроули, мерзавец в неменьшей степени? Эх, мама, видишь ли ты, как счастлив твой сын?.. Толпа одобрительно взревела вслед покидающему городскую площадь падре, — а еще спустя несколько мгновений разбегалась с криками куда придется, пригибаясь от выстрелов, гремящих, кажется, со всех сторон. У коновязи дико засвистели, заорали на рванувших в страхе лошадей; виселица, загодя подпиленная и опутанная веревками, затрещала, покосилась — и с оглушительным грохотом сложилась сама в себя, погребая под обломками заболтавшегося в петле Кроули и его экзекуторов. Эрики шустро выдернули посыпанного трухой Кроули из груды досок и, не отряхивая и не снимая веревки с шеи, повлекли в ближайший проулок, смешиваясь с бегущей толпой. Там ожидающий их Ублюдок Хас любезно дал помятому Кроули в морду и хлебнуть из фляжки. Не самое плохое завершение дня, как ни крути. Если подумать, грядущая вечерняя головомойка пугала Кроули куда больше бесславной смерти. В соседнем проулке отец Азирафель с плохо скрываемым одобрением пробормотал: «Горе тебе, столп вавилонский!» — и до самой церкви понукал испуганную лошадь идти шагом. Ездить верхом он так и не приноровился. За спиной у него оседала поднятая на площади пыль.

***

а иногда и так Дверца исповедальни повисла на сорванных петлях, и Кроули едва не рухнул внутрь, сжимая в объятиях отца Азирафеля. Тот заворчал и забубнил прямо в поцелуй, но Кроули был не в настроении портить момент. — По… потом починю! — прорычал он, впечатывая жертву в стену. Жертва благодарно застонала в ответ и без тени смущения схватила насильника за пах. Хватка у святого отца оказалась что надо: Кроули от удовольствия хрипел и изгибался в темноте и тесноте самым немыслимым образом. Исповедальня трещала и ходила ходуном под напором никем не сдерживаемой страсти. Неслышно колыхались огонечки алтарных свечей, и сиротливо лежали на полу рядом с алтарем отброшенные щипцы для снятия нагара. Соскучившиеся в одиночестве святые отцы бывают весьма нетерпеливы. Ночная тьма плавала за подслеповатыми церковными окнами. Было глубоко за полночь и потому силы зла властвовали на земле безраздельно. — Чем тебя не устроила кровать, чудовище?! — отец Азирафель вскрикнул, смачно приложившись темечком о низкую притолоку. Тяжело дышащий Кроули тут же навалился сверху и запустил руки в вожделенные разрезы в сутане. В разрезах ладони обласкали дрожащие в предвкушении бедра, сжали, прижали к себе теснее… Ах, как же было хорошо. — Из нас двоих не я после долгой разлуки отказал бедному усталому Змею… ммм… — невнятно пробормотал Кроули, более занятый облизыванием вкусно пахнущей шеи, — отпустить ему все-все грехи… — Перед алтарем?! Ни за что! И не проси! — грудь святого отца ходила ходуном, и Кроули жалел лишь, что в темноте не увидит призывного вожделеющего взгляда и приоткрытых и уже припухших губ на прекрасном лице. Впрочем, он успел разглядеть достаточно, чтобы забыть об усталости, ночной дороге, голоде и напрочь отбитой в седле заднице. — Это у тебя там третья кобура или ты действительно рад меня видеть, жеребец? — Кроули окончательно поплыл, лаская святого отца под сутаной. Святой отец громко и весьма горячо стонал Кроули прямо на ухо. В исповедальне уже становилось душно, словно в парной. Сердце прыгало в горле, и отец Азирафель запутался пальцами в собственных четках, а Кроули поскользнулся и вместо поцелуя прикусил себе язык, и дыхание от возбуждения прерывалось у обоих. Да, хорошо. Просто лучше не бывает. — Ох… У тебя ужасно грязный рот, Кроули. — И я не против испачкать его сильнее! — Кроули уже расстегивал многочисленные пуговицы на сутане и рубашке под ней, однако отец Азирафель мягко обхватил его запястья, привлекая Кроули к себе еще ближе. Все-таки странно было наугад целоваться в темноте, лапая друг друга со всей страстью, но отец Азирафель справлялся как нельзя лучше. — Это церковь… Кроули… о, вот так… Сюда приходят за очищением. Кроули едва не задохнулся от восторга и предвкушения. Ах ты погрязший в сластолюбии похотливый ангел!.. Ангел его не подвел: обманчиво нежные пальцы вплелись в волосы и недвусмысленно дернули раз, другой. Потом с силой потянули вниз. — На колени, сын мой. Ноги после долгой поездки одеревенели до хруста — но кому не все равно? Кроули змеем-искусителем соскользнул вниз, с нарочитой медлительностью ведя губами по груди, по влажному мягкому животу, по светлой дорожке от пупка и ниже. Пряжка ремня оставила на языке привкус металла. Это было хуже любой отравы. Это просто было. — Святоша, а грешишь выше церковной крыши, — пробормотал Кроули, справляясь с ремнем и крючками, приспуская брюки и обхватывая уже твердого отца Азирафеля дрожащими от нетерпения пальцами. Двигая рукой, второй поглаживая умопомрачительно мягкий зад, Кроули наугад подставлял лицо, и отец Азирафель так же слепо проводил кончиками пальцев по лбу, по острым скулам, по приоткрытым губам. Кроули коварно прихватывал их, посасывал, щекотал языком, ощущая привкус каких-то церковных благовоний, и в ответ на это невидимый в темноте отец Азирафель где-то наверху немного бился затылком о гремящие доски — и тщетно пытался стонать хотя бы не в полный голос. От этих звуков и от коротких жалящих касаний позвоночник простреливало от удовольствия, и уже собственные чресла горели нетерпеливым огнем, а жадный рот наполнялся слюной. — Энтони… Кроули… — с мучительным удовольствием простонала темнота, и Кроули в ответ незамедлительно потерся щекой о зажатый в руке член. Выпустил, прижался губами к основанию, но тут же снова отпрянул, щекоча дыханием напряженную пульсирующую плоть. — Да, да, молись и кайся. Как и договаривались. Слова у Кроули не расходились с делом. И язык его проделывал удивительные вещи — не говоря уж о руках, самым грешным образом раздвигающих поджавшиеся ягодицы. Отец Азирафель, слава чему угодно, не миндальничал, а лишь сильно толкался в ответ, не забывая гладить Кроули по всклокоченным волосам и тут же дергать за них, направляя и призывая ускориться. Ну наконец-то!.. Кроули счастливо давился, клокотал горлом и без малейшего стеснения настырно массировал пальцами все чувствительные места святого отца, которые, как он смел надеяться, уже неплохо изучил во время их частых телесных упражнений. Тьфу ты. Понахватался от падре словечек, даже стыдно. Но не очень. На плохо выбритой щеке подсыхало пятно смазки. — Послушный грешник… ах! — от густого вибрирующего голоса глаза у Кроули закатились сами собой. Эти темные властные нотки не давали ему покоя уже давно, но отец Азирафель был слишком нежным солнышком, в основном держал себя в руках и пускался во все тяжкие лишь в такие вот редкие моменты. Пожалуй, в следующий раз стоит задержаться в пути подольше. Глядишь, святой отец, истомившись, согласится и перед алтарем, и на алтаре, и как угодно… Гореть тебе в аду, Змей, простонал Кроули про себя. И взял еще глубже. В самом конце дрожащий отец Азирафель сполз по стенке прямо на пол и долго целовал Кроули, а тот все уворачивался и твердил, что ему надо утереться, нельзя же так… Отец Азирафель не слушал, пальцами и ртом собирая следы своей страсти, и Кроули хрипло дышал в ответ, целуя выпачканные губы. Внутри у него все сжималось от нежной заботы, и от того, как трепетно обнимали его мягкие руки, и от любящего голоса, шепчущего еле слышно: — Мой дорогой, мой славный… мой храбрый Змей… — Велика храбрость, отсосать пастору-блудодею, — невнятно пробубнил Кроули, спрятав нос в надежных объятиях. Попытка нагрубить и тем самым скрыть смущение провалилась: отец Азирафель щекотно прижался ртом к взмокшему виску, засмеялся, и Кроули безнадежно замычал, становясь легким и бескостным. Проклятый укротитель демонов. Святоша, спустивший кающемуся грешнику прямо на лицо. — Давай выбираться отсюда. — Кроули даже не пошевелился, вдыхая родной запах свечного воска, мыла и пыльных книг. — Хочу уже рассмотреть это распутное лицо как следует. Ангел. Я скучал по тебе. Так скучал. Упоительно сладкие губы приласкали прикрытые в неге веки. — Это взаимно, хороший мой. Определенно. — Определенно, — слабым от любви голосом передразнил его Кроули. — Ни с кем тут не братался без меня? — Братался?.. Кроули. — Вот и не вздумай. — Кроули нашарил в темноте ладонь святого отца и сжал её, дожидаясь ответного рукопожатия. — Я ревнивый, злопамятный и хорошо стреляю. Отец Азирафель в ответ поцеловал сбитые сухие костяшки на обветренной руке. — Обязательно учту на будущее. А теперь поторопимся в постель, дорогой. Хочу, чтобы ты отдохнул. Ты совсем без сил. — Вот еще! — тут же вскинулся Кроули, но был моментально остановлен поцелуем. Проклятье, святой отец вертел им словно мальчишкой. И делал это так ловко, что мерзавец Кроули превращался в кроткую овечку. Или, что гораздо вернее, в страшного барана. Ненадолго, конечно, но и этого хватало. Самое ужасное заключалось в том, что Кроули вовсе не был против. О, кто-нибудь, помогите… — Тише, мой неугомонный Змей, — дохнул на ухо этот бес-соблазнитель под личиной преподобного и накрыл ладонью напряженный пах. — Я же не сказал, что отдыхать будем мы оба. — Нгк! — Я ведь не слишком тяжелый для тебя, Кроули? — Нгк! Нгк!!!.. Пропащая душа, грязный преступник — Кроули частенько спрашивал себя: каково это, возвращаться в дом, где тебя дождутся, согреют, полюбят? Не взамен на услугу или оплату, а просто так, потому что рады тебе, висельнику и грозе трех штатов? Что ж, Энтони Кроули всегда был упрямой задницей. Он узнал. Он вернулся. И он совершенно, мать его, определенно любил.

***

и даже так Колючий зимний дождь накрывал Эдем серой пеленой второй день подряд. — Ненавижу сюрпризы, — отрезал Кроули. Он отчаянно мерз, ознобно кутаясь в одеяло, словно в мантию, и шерстяной подол тянулся за ним по полу конюшни, обрастая сухими соломинками. — Выкладывай сразу, ангел, и я свалю обратно к моему законному месту у печи. Вода, стекая с крыши, гулко барабанила в подставленное у входа ведро. Отец Азирафель кротко вздохнул, выпустив изо рта облачко пара, привычно сложил руки на животе и с не менее привычным укором посмотрел на Кроули. Кислое выражение лица Кроули на миг смягчилось. Но лишь на миг. Мягко всхрапывали в своих денниках Оскар и Вилли («Что это еще за имена для проклятых зверюг?!»), стараясь дотянуться до Кроули и тяпнуть как следует. Вражда у них тянулась искренняя, долгая и взаимная. Агнесс, любимица святого отца, презрительно обмахивалась хвостом, повернувшись к Кроули задом. — Ладно, что там еще за сюрприз? А то мне здесь явно не рады. — Кроули раздраженно подышал на заледеневшие пальцы. Все его мысли вертелись вокруг огромной горячей кружки кофе и желания впасть в спячку до весны. Отец Азирафель просиял и направился к последнему деннику в самом дальнем углу. — Мой дорогой. Хочу, чтобы ты взглянул. Конечно, я не жду, что мой подарок тебе понравится, — продолжал бормотать он, подманивая того, кто затаился там в тени, — и заменит твою Мэри… но ты не отказывайся сразу, хорошо? Ах, мама. Кроули вцепился в одеяло. Горло сдавило до боли, а под веки словно кто сунул целую пригоршню колючек, и посиневшие от холода губы сложились в дрожащую ухмылку. Это все проклятый возраст. Много ли теперь надо вашему сыну, мама, чтобы расклеиться до соплей? Отец Азирафель встал рядом. От него исходило тепло, как от самой лучшей в мире печи. — Ангел… Лошадиная морда была нахальной. Лошадиный взгляд был строптивым. Лошадь лоснилась, подергивая глянцево-черной шкурой. Ничего удивительного. У отца Азирафеля все лоснились и принимали приличный ухоженный вид. Включая самого Кроули. — Вообще не похожа, — голос предательски ушел вверх. Кобылка скосила на Кроули один глаз. Ресницы у нее были на зависть первым красавицам Эдема. — С моей Мэри и не сравнить. Кляча какая-то. Просто смешно. Ха-ха. Это он не рыдает, а смеется, ясно вам всем? А что похоже — так это исключительно ваши трудности. — Разумеется. Не может быть и речи. — Отец Азирафель мудро не пытался обнять его сейчас. Лишь быстрым движением поцеловал в холодный висок и отступил на шаг. — Ничего общего. И кусается ужасно. Недаром продавали за бесценок. В округе Кроули слыл ненавистником лошадей — и, в общем-то, зря. Просто в его сердце было место лишь для одной — той, что ходила под седлом добрых два десятка лет, — и больше никто Кроули не был нужен, но так уж вышло, что лошадиный век оказался слишком короток, и глупое сердце до сих пор кровоточило и рвалось на части, выдрать бы его из груди к чертям!.. А этот святоша просто взял и нашел для него… Просто взял, да. — Мэри тоже кусалась. И лягала всех подряд. Кроме меня. — Кроули упрямо задрал голову, чтобы предательские слезы закатились обратно. Потом снова посмотрел на лошадь, а та посмотрела на него в ответ. — Ты. Ага, ты. Даже не думай, что сумеешь её заменить. — Пффр, — согласилась лошадь. Или не согласилась, но Кроули было уже все равно. — Можешь лягать кого хочешь, животное. Но вот этого падре не трогай. Потому что я так его лю… люблю!.. Дождь грохотал по крыше. Энтони Кроули по прозвищу Змей плакал навзрыд, впервые не стесняясь ни собственных слез, ни их свидетелей. Мэри-теперь-уже-Вторая осторожно прихватила его протянутую руку темными шелковистыми губами. Задумчиво пожевала, щекоча волосками, потом нахально подергала: эй, нытик, где же угощение? — Ей нравятся яблоки, — дрожащим от нежности и волнения голосом заметил отец Азирафель. И наконец-то обнял его, потому что уже было можно. И в общем да, Кроули был кругом прав – погодка выдалась на диво отвратительная, промозглая и сырая. Но счастье подходящих моментов не выбирает.

***

хотя чаще всего вот так — Преподобный! Время исповеди! Вы там живы?! — колотили воскресным утром в дверь страждущие жители Эдема. — Одну минуту, дети мои! Имейте же терпение! — прокричал отец Азирафель в узкую щель в дверном окошке и тут же ловко задвинул створку перед чьим-то носом. — О Господи, Кроули, мне и правда пора начинать! — Так начинай, — промурлыкал подлый Кроули и нежно прикусил светлую кожу на шее, где уже наливались кровью многочисленные засосы. Рубашка на Кроули болталась на одном честном слове, являя взору несчастного святого отца острые напрягшиеся соски. Отец Азирафель с тоскливым стоном целовал их поочередно, не в силах оторваться. Кроули в ответ запрокидывал голову назад и беззвучно скалился, не забывая шарить ладонями под сутаной. — Проклятый демон!.. Изыди, во имя всего святого! Мне надо работать! — Вижу я, как тебе надо. И не только вижу, — сжимал его Кроули и затыкал практически рыдающий от удовольствия рот жадными поцелуями. — Крепок духом и не менее крепок плотью. Отдайся порождению зла, преподобный, не томи себя. — Кроули, убирайся. Или пристрелю, честное слово. — Как скакать на мне всю ночь, так Кроули хороший, Кроули иди сюда. А у Кроули, между прочим, радикулит… Отец Азирафель споро застегивал пуговицы на мокрой от пота рубашке и торопливо прижимался к Кроули напоследок. — Если уйдешь отсюда незамеченным, то я обещаю облегчить твои страдания ближе к вечеру, — посулил он, запыхавшись. И быстро облизнул припухшие от поцелуев губы. Кроули заворчал было, что всем плевать, и вообще, падре-содомит — это последний писк моды, почти как в этих ваших Парижах и Амстердамах; но тут отец Азирафель наконец взял себя в руки и отпихнул Кроули к двери в жилые комнаты. И даже забытую шляпу вслед швырнул, аккуратист. Задвижка вновь сотряслась от ударов. — Святой отец!!! — Ах, святой отец! — отсалютовал Кроули помятой шляпой. — Толпа готова вывалить ему все свои грязные секреты! А бедному святому отцу будет недосуг. Бедный святой отец будет думать лишь о том, как сегодня ночью я проберусь к нему в постель, избавлю от одежды, разверну к себе спиной и заставлю молиться так горячо, как он только сможет! Так что удачной исповеди вам, святой отец! Чао! — Люблю тебя всем сердцем, душа моя! — не остался в долгу отец Азирафель, и Кроули даже слегка запнулся на пороге. Молитвенник гулко врезался в закрытую в последний момент дверь. Энтони Кроули — Змей, Демон, безбожник, вор, проходимец, возлюбленный и самый счастливый человек на свете — зловеще хохотал, идя разболтанной походкой по знакомому до последнего гвоздя коридору мимо спальни и дальше, через кухню на задний двор, откуда умница Мэри Вторая, привязанная у входа, отзывалась звонким нетерпеливым ржанием. Ей с самого утра хотелось яблок.

...aquel amor Que destrozó mi vida ¿Dónde andará? Aquel, aquel amor