You?

      Проходит месяц, и Пять даже ни разу не думает о том вечере. Забывает Керри, потому что уверен — они больше не встретятся. Та поездка закрыла все намёки на одностороннее соперничество, а время прикрыло веки на необоснованную злость. Ведь он находит практически ту же задницу и похожую грудь под таким же белым лифчиком. Да и чёрные глаза — самые обычные. Но даже этот набор не совпадает: платиновая блондинка плоская, та с голубыми глазами носит бесящее бра без застёжек. И ни одна не пахнет ядерными взрывами, как острой железной стружкой и вулканическим пеплом от одной сижки.       А ведь имя Керри означает просто «человек», и таких людей и девушек миллион. И с этим миллионом он пытается заниматься сексом как привык, но получает только возмущённые вздохи от поддушивания, даже не задушивания. Оставляет засосы, словно очередная «она» его, а в ответ только пощёчина. И Пять каждый раз понимает, что не в силах выкинуть из головы что-то настолько сексуальное, но знает, что должен, вспоминая её слёзы и это молчание при выходе из машины, когда он утаскивал Клауса, а она продолжала курить и пялиться в планшет, будто ей всё равно.       Ведь это «всё равно» цепляет своей похожестью на него самого. Потому что Пять всё ещё любопытная заноза в заднице. А она для него лайогеник, заставляющий думать о себе, когда она далеко, а вблизи просто превращающийся в безразличность. Как она есть. И за всё равно, за ещё попыткой намотать волосы по руке, как змей, проходит ещё неделя.       Клаус всё больше курит перед тем, как пойти в бар, а Пять всё больше навязывается проследить за ним вместо (кого? все разъехались) Диего, который может — Клаусу смешно — прийти. Но ни разу за это время не встречает её, только «красные платья». Пять не помнит конкретно о ней, отдадим должное. Только смутное ощущение опасности подрезает верёвку у горла иногда, когда попадается что-что светлое в клубе. И вот, он видит брюнетку, но с каре. Практически туже самую. Схуднувшую, с очерчиваемыми мышцами. Не выпивающую. Танцующую слишком энергично, отчаянно. Это же не может быть она. Она не носит платьев, будто он знает. Оно конечно белое, прозрачное настолько, что не видно лифчика и трусиков, хотя их может вообще не быть, но это не её стиль, насколько может убедить себя Пять. И он, ведомый этим убеждением, подходит. Облизывает талию взглядом и руками. Пропускает мимо ушей слова Клауса о том, что он опоздает, если что. Если что, Пять будет с этой. Но она поворачивается и ловит чернейшими зрачками его болотные. Мгновенье блещет, как оплеухой, сапфировым светом по щекам с высохшими дорожками туши.       Пять узнают брюнетку, но не может остановить инертное тело от движения ближе, прикосновения к бёдрам и губам. Руки идут вниз, пробираясь под подол. Он тает, закрывая глаза, чувствуя те же формы, но в меньшей пропорции, и его стандарты меняются на ходу, пока зубы вжимаются в её губы, что сводит эмаль и челюсть, словно он не ел неделю. По ним проходят языком, и Пять расслабляется, доверчиво его впускает в себя — не может остановиться, как раньше. Решает, что проведя ночь, точно забудет, она не станет просить об обратном. Поглощает её, закручивает, оставляя ниточку слюны от них двоих. Но разрывает, лопает с мыслями об отступлении, переходит сразу на ярёмную вену, сердце практически не бьётся. Он не хочет слушать его тихие удары, перемещая и прикладывая с силой позвоночником к двери комнаты на втором этаже. Ничего, кроме вздохов. Всхлипов, отталкивающих, но возбуждающих. Ведь её он ждал. Помнил, сколько бы не врал. И заводился, вспоминая слёзы и взгляд свысока, будто они — высшая сила, которой Пять не владеет.       Эта ложь расходится по лоскутам, когда он ведёт спрятанную собачку вниз, не натыкаясь на пояс лифчика, как на каплю ярости и осознания. И он вгрызается в мышцу, ведущую к плечу, злясь, что струсил и не взял её, такую сексуальную и жаждущую, раньше. Скользит ладонями по нежной, как персики с редким аллергически-душащим пушком, чистой, с зажившими засосами, коже плеч, скидывая платье до локтей и не находит ни бретелек, ни чашечек, ни намёка на недавний секс — тот месяц, что она не приходила, был проведён в одиночестве.       Поплачь, — может быть в слух, без определённого адресата.       По закрытым глазам понимает, что она всё-таки не привыкла показывать слёз, как решил он раньше времени, и тот раз был случайностью от его неожиданного появления. Ловит взглядом пару татуировок. На рёбрах груди, под ключицами расцветает огромный нейрон, по которому он ведёт череду поцелуев, пульсирующих под веками электрическим током от синапса. На бицепсе слева анатомическое сердце, под языком оно бьётся ощутимым гулким пульсом. А на правом — мозг, разрезанный в профиль, — его Пять любовно очерчивает большим пальцем. В ладони трескаются кости запястий, и костяшки хрустят. Там впивается и блестит бархатно алым золотом украшение. Пять кажется, что оно тоже что-то значит, как и всё в ней, чему он придаёт вселенское значение сейчас. Настолько сильно, что эти ощущения ничего не значат, растворяя в себе мир.       «Нравятся люди за их начинку? — хмыкает он в шоколадный ареол, обдавая тёплым дыханием. — Мне тоже».       Пять забывает себя точно так же, как и раньше. Слышит, как она выдыхает, корявит буквы, дрожит его именем, будто пытаясь напомнить, кто он. Подхватывает за задницу, когда ноги перестают держать — она тоже забывает все нотки альфы в своей шкуре, которые она показывала там, внизу. И это «там» слишком далеко внизу, на дне. В её глазах снова блестят звёзды, плавающие в чёрном море. И Пять верит, что их комната рядом с кромкой космоса, ценит откровенность, придавливая шею к стене. Её веки распахнуты, ресницы склеиваются в слезах и дёргаются в пересветах ламп, рот хватает воздух, она напоминает рыбу. Рыбу, которую оглушили, лишили равновесия и дезориентировали в пространстве на суше. Напоили кислородом, кормят ядом. И она принимает это, умоляюще тянет язык изо рта для поцелуя и ласки, и Пять подцепляет дразня её губы у уголка, сразу отпуская. Трётся носом об её, пахом между ног, пока она хрипит стон. Отчаянно пытается поймать его разум и мысли, но не руку, выжигающую эмоции с болью на ягодицах.       Он роняет на кровать неожиданно с потоком нитрика. Она задыхается. Выпускает свои правдивые слёзы, улыбается уголком губ, толкает его за плечо. Усаживает верхом, запуская руки под шею, под воротник рубашки, в волосы, царапает голову, оттягивая все мысли, разрывая и освобождая их, как пуговицы из плена петелек, прерывает удар сердца засосом на коже. Пять чувствует только неописуемую свободу, шаря по ягодицам и не натыкаясь подушечками пальцев на рюшки трусов. Нагой, будто это он вышел в прозрачной ткани без всего, а не она. Гладит по похудевшим бёдрам. И это его теперь не заботит. Ведь она роется носом у уха, поднимает платье, трётся влагалищем о его пряжку так отчаянно, будто ей никто никогда не давал посмотреть, что под штанами, будто это приятно дотрагиваться чем-то нежным до зубчиков метала. И Пять поднимает её руки, снимает платье, видит, как падает её грудь, сдерживаемая тканью. И она схватив презерватив с тумбочки разрывает его зубами с профессиональной точностью. Забирает на языке, как таблетку, выкидывая куда-то упаковку, пока руки дёргают ремень.       Пять не остаётся в долгу, пуская пальцы в неё. Влажную и податливую. Давит на себя, разводит ножницами, растягивает и рушит её непоколебимость, когда губы вытягивают презерватив на языке, а пальцы играют с ней в прятки. Керри по-человечески хочет разорвать кожу, прищипывает его ремнём на пояснице, освобождает, когда он в отместку щипает за сосок и закручивает, как ей кажется, с глазами под веками. Она на грани вопля, выпуская презерватив со своим голосом, раскатывает губами по члену, до взрыва посылая его кровь в мозг. Пять затягивает её за шею в поцелуй, теряет её язык, когда вставляет, но держит челюсть, зарывается пальцами в короткие волосы, притягивает за макушку, забираясь в мозг, ловит дрожь губ с привкусом резины, мелисы и вишни, раскрывающуюся табаком.       Она поднимает зад, но руки усаживают глубже, помогают не отходить от влажного темпа и нарастающего ускорения. Она вырывается плечами от хватки на затылке, приподнимается на руках, вытягиваясь в струну, расчерчивая свою спину его ногтями, раня его зубами свои губы до крови. Потому что он нажимает на живот, чувствуя себя в ней. И она чувствует, как член в неё с болью от слизанного лубриканта скользит по стенке к близкой матке, упираясь в фаланги. Пять знает, что она специально презерватив очистила от смазки, но в ней её достаточно, чтобы отталкивать не по-настоящему, слабо, изображая попытки. Потому что она оставляет блаженную улыбку, как отметину от пощёчины, на его щеке, что родинка пропадает в тени ямочки.       В нём лопается жалость. И это именно то, чего он боялся, когда видел её слёзы.       Пять слышит этот стон. Слышит её наслаждение, смешиваемое с желанием. Выходит полностью. Вставляет до конца, пронзая до — как там кричали в той порнухе, когда он вытаскивал Клауса под локоть, — «до носа», заставляя поджать мизинцы на худых ступнях. Пытается забыть, как она мажет языком, солёным от слёз, мочку уха. Пять кажется, что ей не достаточно, он перехватом ноги переворачивает её на бок и укладывается грудью к её позвоночнику, подхватывая шею в захват локтем. Но она выгибается до боли в члене — Пять усмехается от мысли, что вот хуй ему ещё никто не ломал, — когда он снова входит под другим углом. Пять цепляет её зубами за шкирку, выдыхает куда-то в холку. Её плавит. Её уже давно расплавило. Он в курсе. Потому что она уже давно не выдыхала без хрипа или высокого грудного звука. Поэтому закидывает её ногу на бедро, увеличивая темп, раздирая. Душит, но не получает трёх шлепков, как при капитуляции бойцов, кажется, она лишь сильнее давит на предплечье и впивается ногтями в его задницу. И таким темпом он забудет, что должен извиняться за необговоренность всего подряд, за что-то сделанное не в тему или с болью, за любой придуманный кинк и фетиш.       Таким темпом ему не нужен будет секс с кем-то другим.       Она только выгибается, дрожит бёдрами, не успевая за ним, трещит по швам простыню и кладёт пальцы на клитор. Пять обсыпает поцелуями аксис за самостоятельность. Впивает ногти в напряжённое поднятое бедро, проникает, как скальпелем, в мышцы, мажет пальцами синие галактики, превращает мясо в квантовую кашу, чувствует, как она пытается двигаться навстречу, и он даже останавливается на миг, давая ей свободу, дразня до измученного всхлипа и выдыхая улыбку на трапецию, подталкивает носом — она медленно насаживается с каким-то невообразимо правильным радиусом круга и сладкой амплитудой, проходясь в нужном месте для себя, наворачивает горизонты событий, о которых он никогда и не мог задуматься, засасывая в воронку. Но Пять быстро сдаётся, начинает вкалачивать снова. Да, у неё явно счёт больше.       Пять не умеет никак, кроме быстро, по-животному, вперёд-назад, но с ней желаешь достать до неба. Взять у неё подписку на месяц? Очень хочется такого педагога. Пять готов на не разовое посещение. В кой-то веки. И к кому? К алкоголичке и нимфоманке с проблемами и слезами. Пять теряет благоразумие. Кажется.       Её ногу свело. Она где-то на полупальцах на стене у его спины. Пять неясно понимает, как они завязались и упали на бок. Старается удержать брюнетку за живот, которая явно решила побить рекорды гимнастики, выгибаясь из его рук в спине ровным полукругом. Но шею до сих пор душат, сосок вытягивают, хотя вначале и пытались нежно водить по ареолу. В её тело впиваются пальцы, а она пытается зарыться рукой в его волосы, притягивая губы ближе к позвоночнику и шее. И Пять бы уже не сказал, что и как обвито в позе. Слито, закоченело, обдано горячим и закалено. И фаланги теряют силу, она сама теряется в ощущениях, поддерживает темп, сбиваясь на вдохах. Дёргается. Замирает, насаживается глубже, не даёт пошевелиться ему, с силой вжимая в стену. Керри (так, кажется) кончает на выдохе. И Пять кажется, тоже, зажимая её в объятиях со всей силы, стараясь поглотить всю её, а не спустить.       Она не задаёт вопросов вроде «понравилось?», не ожидает ничего больше салфетки для себя за отсутствием ванны, точнее не так: не ожидает вообще ничего, но благодарно кивает на подкинутую пачку, лежит без сил. Не плачет, но вытирает слёзы. Улыбается, качая головой, мол, классно, всё отлично прошло. «Не БДСМ, но стоп-слово от тупизны не понадобилось», которое требуется в первый раз у разных людей. Сама начинает собираться, пока Пять придумывает причину её задержать. Повторить. Потому что даже натягивая платье, она слишком сексуально выглядит. Даже с сухими подрагивающими от перенапряжения мышцами пресса и бёдер, тремором рук. Даже осунувшись в лице, без небольших щёк и полуострыми скулами, её улыбка всё равно и раньше резала по больному.       Она целует неосознанно, неосязаемо. Будто сырники воздушные на завтрак. А он хватает за запястье, когда она шагает на сникерсах, как в тапках, у которых загнул задник Пять, пока снимал, наступая носками на пятки. На руке золотой браслет дрожит. Под ладонью тонкое плетение кажется слишком хрупким для его хватки. Пять презрительно морщится — как же она любит светить деньгами направо и налево.       — Повторить? — угадывает она, смаргивая весёлость, поджимает губы в разочарованности, стреляя расширившимися зрачками в темноте, настолько теряя надежду, что Пять пытается избежать недоразумение:       — Без отношений, — угадывает Пять, вплетая под цепочку пальцы. — Тебе же тоже трудно искать…        — У тебя же есть номер, — перебивает она, уходя от разговора. — В чём проблема позвонить?       Пять знает, что она знает — он его потерял. Знает, что это отмазка, но не хочет отступать. Ему не нравится, когда на него смотрят так, как смотрел он в таких ситуациях: презрение к непонимающим, что эту привязанность тут никто не ищет.       — Хочешь хламидии подцепить, — нажимает пальцами на вены и жилки, — так и говори, — Пять знает, что, возможно, она и хочет заболеть каким-нибудь из ЗППП и умереть, но сама же надела презерватив.       Знает о всех рисках случайного партнёра, помимо нежелательной беременности. Как сложно найти порой того, кто трахается так, как нравится тебе. Хочется сделать что-то, где презерватив может мешать. И легче выключить эмоции, чем вылечиться от СПИДа, потому что пульс у неё размеренный без ускорения — она может выключить. Она боится, что Пять не сможет. А Пять знает, что в этом он чемпион и рекордсмен. Потому что если найти секс партнёра сложно, то что вообще думать о родственной душе.       — Жду на улице, — закатывает глаза. — С тебя тогда справка о полном обследовании.       Пять хмыкает, она тоже усмехается. И браслет блестит на свету ламп, когда она выходит. И честно дожидается внизу, куря, пока Клауса укладывает Бенни на сидения сзади. Она протягивает руку, выдыхая дым с отчётливым представлением:       — Керри, — он чувствует холодящую влагу и крошащуюся сухость кожи, — Нен…       — Мисс Керри, — перебивают её, качая головой, она бросает улыбку и хочет убрать руку.       Пять хватает и пожимает ладошку, забираясь большим пальцем под браслет, поглаживает костяшку и ухмыляется, чувствуя бумажку.       — Пять Харгривз. Можно просто Пять без «мистер».       — Хорошо, Пять Без Мистер, садитесь в машину, — она хлопает по плечу, закрывая движение его руки с бумажкой в карман, — мы подвезём вас до Академии, да, Бенни?       — Если бы мне можно было спорить, — кивает он на уставшем выдохе, сталкивая ноги, закинутые спящим Клаусом на сидение, и протирая платочком из кармана кожу на лбу.