You?

      На следующий день Пять собирается уходить, когда Клаус ещё не проснулся. Берёт две баночки от похмелья. Одну оставляет брату рядом с упаковкой быстрорастворимой лапши. Одну прячет под подушку. Делает видимость, что завтракал (мягко говоря) и сам, иначе Клаус забудет, не поверит в жизненную необходимость в еде, не станет есть сам. Шагает на запись к врачам, как обещал, ради шутки больше, чем от страха, что Керри откажется без справки о чистом Пять от перепихона длинною (во сколько?) чуть больше, чем раз. Звонит на её номер, получает сброс. Смотрит на часы, удивляется, что кто-то спит в восемь утра.       Записывается на все приёмы подряд, являясь бытовым идиотом и не осознавая, что подтверждение ментального здоровья или правильной работы сердечно-сосудистой системы ей явно не требуется. Да и вряд ли он их получит. Понимая, что это всё растянется на больше, чем полдня, угрожает. Его выгоняют. В другой клинике уже действует деньгами отца и статусом героя, абрелловца — не хухры-мухры. Его принимают, сдвигают пару графиков врачей, Пять соглашается, сдаёт кровь, анализы всех своих выделений. Отказывается от теста ДНК, отчётливо решая, что не хочет знать о том, что он не родственник (как жаль) братьям и сёстрам, отцу и шимпанзе. Проходит полное МРТ, втянувшись уже в эту тягомотину, радуясь совсем по-стариковски этим хождениям по кабинетам, приятному персоналу и халатам медсестёр. Не таким коротким, как в фильмах и рекламах, но всё ещё зачем-то обтягивающих. Их улыбкам, декольте и ручкам между пальцев, иногда касающихся нежных губ.       Его день наполнен людьми и каким-то шумом с делами, будто это ночь в клубе. Жаль, в больницу нельзя ходить так часто. Ему мягко сообщают о том, что некоторые анализы не будут правдивы из-за вчерашнего алкоголя, и вот Пять улыбается тому, что прийти придётся и завтра. Его новое тело оказывается практически здорово. Печень, разве что, подлечить от кофеина. Почки целы, в отличии от клаусовских. А вот психолог не смотрит на него как на здорового, принимая его пачки отвеченных тестов, предлагает посетить сразу психиатра, отдаёт направление на ночь. Хотя Пять и улыбался ему насколько можно радостно от всяких мотаний со своей личной папочкой с анализами и диагнозами, как офисный работник.       Настолько счастливо он себя чувствовал только в Комиссии, на единственной работе. Настолько, что хотел привести на этот аттракцион и Клауса, просто потому что прикольно бесить всех, но всё равно получать заботу и сервис. Даже вот эти вот направления только радуют своим продолжением сегодня. Жаль, что Клаус уже давно катается на нём, сходя, выблёвывая смоль и наедается ей прямо с асфальта, чтобы возвратиться без желания ехать этот круг по новой - его сажают против воли и пристёгивают, отправляя вагонетку из реанимации в реабилитацию. В любом случае, Пять просят прийти вечером в небольшое окошко врача. И он выходит обласканный, с прямой спиной, смотря куда-то в небо, как накормленный сливками кот, а не сгорбленно шагая ровно вперёд, каждый раз дальше своего носа. Звонит снова. Снова получает сброс.       В Академии Клаус уже продрался сквозь сон, не желая одеться, хлебает скисшее молоко, чётко осознавая, что к этому у организма уже толерантность. Царит тишина, но блаженная улыбка Пять, сидящего на столе и попивающего кофе в стаканчике из кафешки, режет её на ребристые лоскуты неловкости. Клаус морщится от кислого выражения его лица, которое, кажется, попало в тетрапак. Точнее кислотно-свежего от чистой (до токсичности) радости без примесей, которая у Пять только такая, подпитываемая психо- и нейротропной, психоактивной кровью, не иначе. И Клаусу не хочется узнавать, что на этот раз сделал Пять и как подпитал свою энергию. Потому что Клаус любитель «Сумерек» с красавчиками вампирами, а не документалок и триллеров про психопатов, сосущих чужие эмоции и пожирающих мясо с кровью. Клаусу вот вообще не до этого, но он понимает, что «Пять», как явление природы, угрожает смертью всему живому в радиусе километра. Поэтому стоит быть готовым:       — Опять кого-то грохнул? — хрипит Клаус, а призрак рядом, слыша «грохнул» начинает отчаянно дубасить его по спине, чтобы тот либо подавился, либо откашлялся. Клаус голосует и верит в первое. До смерти. — Пиздишь счастьем, — тоже до смерти.       — Пользовался услугами высшего качества медицинской системы для гражданина Америки по меркам Всемирной и Панамериканской организаций здравоохранения.       — Нахуй? — Клаус где-то на «медицинской» понял, чем маялся этот маразматик, где-то после решил, что он правильно сделал, что маялся именно этим, потому что уши вянут иногда от такого потока воды, будто Пять юрист хренов, а не парень чуть старше двадцати. — Совсем от безделья тухнешь? — решают деликатно поинтересоваться, дохнет он всё-таки (какая ещё причина у Пять может быть для этого посещения больнички) или нет, чтобы начать делить его часть наследства и расслабить булки от фурии Пять.       — Ты не поймёшь, — махают ему и растворяются.       Клаус бы понял, если бы просто сказали.       А Пять снова звонит и снова получает моментальный сброс. И сейчас, в тихой комнате, вдалеке от дел и разговоров к нему закрадывается тихое, до дрожи в опускающихся руках (не от страха, от того, что он просто остался в покое один на один с мыслями) подозрение, что его продинамили. Вот так просто дали чужой номер. Да даже если дали свой, кто сказал, что на звонок ответят, особенно если Пять не заебёт до усрачки, чтобы отправить его в чёрный список, или как там это делается. У Пять всё ещё кнопочный, он знать не знает, о дополнительных ненужных функциях, даже записная книжка пустует — его собственная память не подводит. Будильник стоит внутренний после часов пяти сна. Калькулятор работает быстрее цифрового. А может, просто он придумал проблему, и не берут лишь потому что работают или не видят смысла, пока не хотят секса, ведь «без отношений», так? Без разговоров, без лишних звонков и взглядов в глаза. Ведь так они решили оба, оба хотели этого. Но когда появился этот номер, Пять как-то забыл, что они никто друг другу и такими останутся. И понял это только сейчас, сидя на кровати с телефоном в руках.       В его голове даже не было мыслей их разговора. Ему просто казалось, что должен позвонить, без слов и общения. У него не было ни одной причины. Ровно ноль. И Пять, у которого весь день было ощущение перемен, понял — ничего не изменилось. Просто в следующий раз ему не нужно тратить время и выбирать в баре партнёра по танцам на бархатном балу. Пять минимизировал риски без их оценки. Застраховал секс. Просто сократил альтернативы. Пять всё ещё остался один. За что боролся… От чего убегал. А его никто и не догонял. Пять ненавидит игры в одни ворота, даже в апокалипсисе мячи отбивала ему стена, и они никогда не улетали туда же в пропасть, как звонки. В любом случае, у Пять стресс. Пожизненный. Поэтому он шатается с уборкой по дому. Толкает Клауса из комнаты в комнату, как пыль веником, и знать не знает о покое, которого просит брат. Которого и она просит, но Клаус первый попал под раздачу. Второй, если считать особняк.       И вот, диван перевёрнут (не в ярости и агрессии, только в огромной мании, с первого взгляда походящей на взрыв сверхновой), отодранные в шалящих нервах Клауса и Пять смятые акцизы от бутылок и сигаретных пачек оттуда убраны, а внутренние часы чёрными фейверками под ногтями и в висках показывают приближающийся ночной приём. Клаус салютует раньше из этого прибранного, по мнению Пять, бардака в доме, ловит лицом брошенную неналезающую, маленькую шапку (брат с пипидастром, которым он и послал бейсбольный бросок, шутит, что мозгов прибавилось) с бомбошкой и шарф в ромашки, которые нашёл заботливая бабка-Пять у Вани в шкафу, и хлопает дверью. И звук пощёчиной ударяет прямо по мозгам резко от устоявшейся тишины и поднятой в свете тусклых ламп пыли, которая (Пять клянётся) стукается о друг дружку и звенит, и залетает в глаза и уши. И душит. Пять один, а комнат сорок две. Пять звонит, даже не подносит телефон к уху, потому что тишина слишком кристально разбивается о гудки, которые теперь даже не прерываются сбросом.       Он без мыслей и чувств смотрит на экран с точками покидания сигнала его аппарата куда-то в небытие. И Керри, в этом небытье, тоже безэмоционально смотрит на принимаемый вызов немого телефона. Ни мысли об ответе. Суёт его в узкий карман голубых джинс, а взгляд падает на загнутые задники сникерсов, напоминающих теперь тапки, шлёпает ими по кафелю в ночном дежурном свете длинных ламп. Пустые коридоры больницы кажутся более пугающими, чем днём. И Керри отходит дальше от информационной стойки, где Бенни с кем-то договаривается о посещении врача. Дальше и дальше, тихо переходя на быстрый шаг. Кажется, что подальше от этих звонков. Кажется, что подальше от Бенни и его басистого голоса. Подальше от мигающей лампочки в конце коридора, где заперт выход на балкон. Подальше от запертого. Всего.       Она выходит на промозглый ветер, не жмётся — дрожь побивает не от него — под освещённый навес. И бежит. Бежит босиком, потому что тапки слетели, к машине, дёргает за дверь у водительского сидения, но она не поддаётся, а вой сигнализации поднимает шум на ресепшене. Фары включаются рыжим, мигают, как сирены под потолком об опасности. Как та грёбанная лампочка в конце коридора, где заперт выход на балкон, а из него высовывается Лиам Девис, курит и смотрит на неё. К ней приближается дежурный врач, разъярённый ночным представлением для пациентов в отделе госпиталя там, в глубине больницы, где держит сигарету татуированная рука Лиам Девиса. Приближается Бенни, от которого подальше хотелось и от его басистого голоса, выключающий сигнализацию, поднявшую шум на ресепшене, и фары, мигающие рыжим, как сирены под потолком об опасности. Как та грёбанная лампочка в конце коридора, где заперт выход на балкон, а из него высовывается Лиам Девис, курит и смотрит на неё, держит татуированной рукой сигарету. От которых хотелось подальше.       Браслет звенит о лёд кожи — Керри в слезах поднимает руки в поражении, смеётся и показывает жестом двух пальцев к губам, что просто хотела взять сигаретку — голова кружится, хочется остановить мир. Потому что вот, что чувствует Керри среди людей, от которых всегда и постоянно хочется подальше.       Только вот сигареты лежали у неё в портфеле на заднем сидении. А дверь водительского сидения пытается открыть тот, кому хочется подальше.