You?

      Керри стоит перед табличкой с перечёркнутой сигаретой и курит. Лиам бы разрешил, но припомнил ЛОР («лечебно-охранительный режим — это комплекс…» — у Керри плохая память на определения), по которому это нарушение покоя. Зачастую он в такие моменты тушит бычок сам, но любит поучать и подтрунивать над Керри. Хотя, как он сам себе говорит в мыслях, что а) такая шутка не поможет развеселить ни его, ни Керри; б) это нарушение врачебной этики. Но ему нравилась Керри, как человек, а «дружба» мешает только во время курсов терапии. Разговорами и переработками тут мало поможешь. Керри с самого начала понимала причины, знала, что необходимо делать, чтобы исправить ситуацию. Но Керри тот тип, которому не хочется помогать, потому что она сама этого не хочет, а с этим Лиам не справится. Ей не нужны напоминания о вреде курения. Организму Керри необходим человек, но не самой Керри.       Вокруг никого. Через больницу ночью не выпускают пациентов из госпиталя, а все, кто проходят мимо всё равно далеко. У Керри назойливая привычка представлять, кто из прохожих пар имел секс вместе. Может, та девушка без талии, прямая и прямоугольная, с ровными до одури ногами, вроде худыми, а вроде накаченными, как у велосипедиста, идущая вразвалочку, устремленным тяжёлым шагом в романтичном пальто и лёгком старом шарфике, совершенно её походке и фигуре неподходящие, застонет жарко на том высокомерном неказистом прыщавом парне рядом, когда они придут домой вместе из офиса, в котором ненавидят друг друга и бросают колкие комментарии о противной и убогой внешности партнёра коллегам за спиной? Может. Но Керри всем сердцем ненавидит вообще думать о людях. Видеть людей. Узнавать, что они не просто картонки и модельки матрицы. Керри ненавидит этих людей.       Керри ненавидит людей настолько, что даже не принимает вариант о их любви.       Может, тот мужчина, выслушивающий истерику жены о том, что ей не нужен психиатр, она не какая-то там больная и прокажённая, просто лезвие тупое, держа её вырывающуся, перемотанную бинтом руку на переключателе передач, отвезёт её домой, погладит по голове, посмотрит на окровавленную крышку фортепиано, сломанные розовые клавиши, укроет её одеялом, поцелует, оставит горячий чай на тумбочке и уйдет искать в интернете возможность продать сломанный инструмент, а после сам не поймёт, как перейдёт на вебкам-парней в школьных юбочках, потому что недавно, под приближающуюся старость сознался себе, что ему не нравится ни жена, ни женщины вообще? Может. Но Керри не хочет накручивать мысли, о том, как люди живут в своих квартирах. Керри не хочет знать, что люди вообще живут. Могут жить, трахаться, улыбаться и под пенсию инфантильно желать сменить ориентацию, работу без знания того, какого вообще без работы и людей рядом. Наивно полагая, что можно решить свои проблемы. Не решая их, естественно. А если и решают, понимают, что всё не так радужно, как они предполагали, потому что не имели опыта туризма в ада. Что они вообще имеют проблемы. Керри ненавидит знать, что люди до сих пор имеют проблемы.       Потому что проблемы всегда у живых (Клаус бы поспорил), а Керри ненавидит смертных.       Не хочет знать о них больше, чем знает незаинтересованный никто. Но эти назойливые мысли поглощают. Сила привычки больше, чем имеющиеся силы у Керри.       Привычки ужасны. Но зависимости могут спасти. С Керри не поспорит разве что Клаус. Третья сигарета уходит враз, а Керри уже не чувствует прохладу осенней ночи — она уже давно привыкла к холоду. Ей просто надоел Бенни, надоело ждать Бенни, ругающегося с бедной женщиной за стойкой, просящую каждые тридцать секунд быть потише. Надоела эта говорящая женщина. Надоел этот Лиам Девис, который уже не смотрит на неё с балкона в своём тонком белом халате, но он уже раздражает тем, что ожидает её, тем, что знает о ней всё и больше, даже то, что она придёт сегодня к нему, когда именно она толкнёт дверь. Ведь у него это не привычка, не воображение. Он читает людей слишком просто. Она просто представляет, чем они занимаются, отдыхая от мнимых, по её мнению, проблем. У неё ровно такая же политика, что у Пять — ранжировать боль. У Лиама Девиса это работа. И её он делает чисто. Без субъективного мнения Пять и Керри.       Поэтому Бенни так бесится — боль Керри Лиам оценил по десятибалльной шкале на семёрку. Но какая разница, что он не может принять раньше, коли они сами приехали заранее. Да, обычно ночью бегут от теней к Лиаму, но небольшое количество блуждающих позволяет приходить и без записи. Так какая всё же разница, что Лиаму Девису нужно допринять кого-то по расписанию, и их приём может задержаться на жалких пятнадцать минут. Ведь он дежурный психиатр сегодня, и это его работа. А Керри может подождать. Ей некуда спешить. Ей не сбежать. Хочет сбежать, потому что ей тоже не нужно к психиатру, как и той женщине, ударяющей мужа просто потому, что у неё стоит диагноз, а у него нет. Просто потому, что он всё ещё переживает за неё, и в нём теплится и плещется какая-то из видов любви. Что-то наивное: упорство победить проблемы, память о прошлом, боязнь признаться не только себе, но и другим, что он мечтает о уретре жмущей на простату. Просто потому что, когда её отпустит она отдаст любви больше, чем анонимный мальчик с экрана. Керри нужно в машину, выпить и разбиться, вылететь со скалы в бескрайнее чёрное море, где звёзды растворяются.       Керри надоели люди и психиатры, которые тоже люди. Ей надоело курить и сбрасывать один номер. Керри ненавидит не только людей, но и все отношения между ними, кроме чувственных взаимовыгодных целевых.       И Керри бы выплюнула всю свою любовь, чтобы не ощущать её. Облила её кислотой страсти и солгала себе, будто бы она её прочувствовала. Сказать ей, что Керри больше не надо резать на лоскуты при виде людей. Потому что любовь — такое же расстройство привычек и влечений под своим номером в квалификации болезней. И с ней тоже можно справиться, соврать организму о получении капель. Керри не хочет быть больной любовью. Ведь любовь не черная материя, её можно увидеть, рассчитать и убить. Изменить состав её формулы тоже можно. Обернуть эрос в платоническую обёртку. И наоборот. Керри это необходимо, как вода и воздух. До страха и подброшенных нервов. Ей надоело чувствовать хоть что-то, потому что это всегда внезапно колет, а после дырявит насквозь. Хочется задушить каждый шорох в сердце.       Ей просто нужно в бар, просто выпить, хотя алкоголь «не сочетается с её курсом» и вообще «депрессант». Но ведь люди тоже не сочетаются с её жизнью и тоже вгоняют её в ту ещё апатию. Почему их просто не убрать из её жизни? Или её жизнь подтереть. Лишний хвостик. Как и того парня, Пять, кажется, даун. Неужели нельзя понять, что звонок сбрасывают специально, а не хуем в кармане случайно. Она достаёт телефон из узкого неудобного кармана, смотрит на экран, нечитающим взглядом, но медлит над красной картинкой трубки. Просто кладёт свой взгляд на орущий троеточиями экран, стряхивает пепел на крышку мусорки рядом, теряет взгляд, облизывает губы, чувствует вишню на них, посылает умоляющий взгляд на другую сторону вызова — должна ответить — вспоминает вишню со слезами на чужих. Угораздило же ей встретить Клауса тогда на кладбище. Кто вообще целуется на кладбище? Но те болотные глаза с застывшей морской водой в них заставляют нажать на зелёную кнопку.       Керри до сих пор не может отказать некоторым людям. Это субъективная градация людей, которые её бесят, надоедают и заставляют ненавидеть, не может вписать в себя Клауса с его проблемами. Шкала его проблем не имеет градации от «живём-живём» до «ну, пиздец». У него она короче. От «сдохнуть завтра» до «сдохнуть сегодня». Керри не ненавидит людей, в которых она видит боль, сравнимую с её. Керри бы раньше помогла любому, кто не в себе, кто просит о помощи, но не сейчас и, возможно, никогда после. После того, как Бенни поклонился ей в первый раз. Не после того, как она начала покупать дорогие сигареты и вообще сигареты. У Керри назойливая привычка всё ранжировать по боли. Плохая и субъективная, ведь боль не сравнишь. Керри не спорит с этим, просто не принимает. Ей нужно ненавидеть людей. А всех людей объединяет лишь одно — боль. Это её способ, и она не хочет ничего менять. Она не психопатка, не делает ничего деструктивного, у неё огромный антисуциадальный барьер и лень к убийству. Она бы никогда не сделала больно другому, потому что не видит в этом смысла.       Так зачем, Бенни ругается там? Зачем медсестра не вышвыривает его? Зачем Пять не перестаёт звонить? И почему Клаус позвонил прямо сейчас, когда она не в состоянии вообще говорить? Ведь Пять можно сбросить, Клауса — нет. Ведь Керри знает: Пять ничего не скажет в этом телефонном звонке, Клаус — тоже, но намного громче, беспощадно сжигая в молчании, разрывающе горло и искренне откровенно в одной отчаянной фразой: «Придёшь?». Клаусу нельзя не ответить, хотя хочется безмерно глубоко остаться одной на космической станции, замёрзнуть в криокамере, лишиться языка, глаз и ушей, но чувствовать чей-то член во рту, слышать стоны дам, потому что парни обычно почему-то не стонут, видеть их улыбки. Ведь угораздило же её уметь утешать только поцелуем, знать и верить только в тело. Ведь угораздило же их начать считать могилы и пальцев на обоих руках лишаться. Ведь угораздило же их найти выход из одиночества друг к другу на раз.       «Прости, Клаус, не сейчас, — перевирает она самой себе фразу: «не теперешней мне». — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не сейчас», — смотрит на трубку, но не может не поднять её к уху.       Пока Пять перемещается ко времени на парковку. Он опоздал, ему кто-нибудь скажет об этом? Чертовски с его «без отношений». Керри смотрит на этого мальчика грустно и жалостливо. Он же был первым, но тот поцелуй был сильнее. Больнее. Разрушающе. Керри знала, что Клаус может понять. Знала, что она может разрушить его, а он её — без вопросов. Никто не станет препятствием. Пять просто не успел, не позвонил раньше, не встретил её в другом месте. И ей его жаль, как брошенного пса, настолько, что всё равно, когда она заснёт, настолько, что сердце кровью обливается со вздохом, когда она его видит. Ведь он видит её, курящую у выхода под навесом, освещающего вход. Дрожащую на морозе. Но больница позади говорит о другой причине. И Пять вообще не врач из этой клиники, чтобы лечить её. Он и не стал бы даже без телефона, прижатого к уху, подходить к ней, разговаривать, потому что у него всё ещё нет причины. Потому что этой встречи хватит, она эквивалентна его звонку и её сбросу. Она равна тому молчанию, к которому был готов Пять, звоня.       «Без отношений, помнишь?» — себе или ей молчит, смотря в глаза.       Как вовремя то, что она говорит по телефону. Как вовремя. Потому что им не о чем разговаривать вдвоём. Им не нужно здороваться. Они знают, что узнали друг друга. Знают, что этого взгляда хватит, чтобы успеть достать друг друга до вышибленных мозгов. Взгляд Пять пробивает Керри. Взгляд Керри мучает Пять. Она снова плакала. Он снова не хочет узнавать почему.       И несмотря на это всё, Пять перемещается на парковку не вовремя. Он пришёл раньше, чем был записан у психиатра. Керри выдыхает дым вместе с лёгкими от дрожи, стоит босиком, переминается на ногах, когда из вспышки выходит и шагает к ней Пять. Они не разрывают контакта глаз, понимают всё без слов, им не нужно перебрасываться фразами на немом языке. Знают всё заранее, но продолжают молчать слишком громко.       — Да, Клаус, сегодня не получится, — смотрит она на Пять и молчит ему же чёрными глазами на «без отношений»:       «А сам уже забыл?»       У неё в чёрных болотах — дохлый вызов заткнуться. У него в болотных чернотах — цыканье и закатывание глаз «я так и думал». Ведь они оба были готовы к тому, что у них не будет навсегда. И то, что сейчас Пять узнал о ней больше, чем хотел сам и Керри, а она показала ему больше, чем нужно было, — ничего не значит, не решает, не ставит точку, но и запятую тоже не рисует. Пока Пять проходит ближе, чем в метре от неё. Мороз крепчает. Где-то на середине этой ниточки взгляда. Когда-то во время звучащего имени Клауса. От осознания того, что не принимает она только его звонки. Мороз пахнет вишней, безразличием и проблемами. Болючими проблемами.       — Да, пока всё хорошо, но Вы же не хотите, чтобы стало хуже? — рычит из открытых Пять дверей Бенни.       Пять шагает мимо замолкающего Бенни, прямо к лестнице кабинета психиатра, к которому рвался шофёр («или чуть больше чем шофёр», — понимает Пять), запоминая против воли и своей установки «без отношений» каждое слово молчания и этой выброшенной из огромных дверей больницы фразы. Ведь, что будет, если станет хуже?