You?

      Керри определённо умная девочка. Иначе откуда такие способности к минету. Для Пять это сейчас охринеть какой показатель ума. Потому что его собственный айкью, кажется, спустился до отметки дебилизма. Как Керри на колени на уровень члена. Заглатывает неожиданно под корень, целует с причмокиванием и, кажется, слизывает детей в нём и себе. Двойное убийство моментально становится тройным. Бесконечным. Убить бдительность киллера нужно уметь, а она её буквально высосала. Стёрла языком. Задушила ремнём, как его руки, которые ей явно мешались. Керри обещала себе поставить его на место. Она попыталась. А с Пять и попытка засчитывается. Как бы она ни старалась, но не сможет его обезличить, стереть глаза и родинки на щеке. Оставить только бёрда, пресс и член — она уже успела провести параллель от голоса, его поведения и цвета радужки. Потому что у Керри назойливая привычка представлять жизнь людей, которая скрывается за их фигурами.       Особенно, когда журналисты представили её раньше.       У Керри был период, когда она в запой читала журналы, газеты и брошюры. Всё, что могло заменить настоящую, эмоциональную жизнь и притвориться ею. Особенно, если это напечатанная жизнь семейки героев, спасших землю. Керри наплевать на реальность и ложь. Она честно давно уже не видит смысла разделять эти понятия. Поэтому к жёлтым статьям примешивается воображение, взбалтывается до урановой бомбы. Единственное, что крушит эта смесь — ожидания. Пять без задней мысли освобождает руки. Не замечает, как хватает волосы поднимая, а пальцы когтями впиваются в ягодицы не отпуская, держась до последнего. Кажется, от Пять не осталось ничего. Керри догадывается об этом, потому что он стирает утюгом свой образ педантичного пижона из её головы до поджаренной корочки. У Пять из головы стёрто всё напрочь. Он подбрасывает на кровать слишком легко. Ногами вперёд. Керри же хотела быть обезличено-мёртвой. Нет ничего, что он мог бы не устроить. Но сам он никогда не останется телом. Пускай проведёт ещё пару параллелей.       — Руки, — зелени в глазах нет, — не умеешь, не пытайся, — лишь злая колючая пустота.       Полицейский узел жжёт кожу — Пять пожертвует ремнём. Керри смотрит снизу, под ним. Пять не ищет страха в глазах — срать он на них хотел. Хватит сил на её любимые слёзы — пускай. Заикнулась об опте, значит, соглашалась на него. Хочет такие отношения, Пять не против. Предложила минет, а ему надоели детские узоры языком, как ножницами по бумажной снежинке. Пять задирает футболку с лифчиком до плеч, стягивает тело на край за ткань, откидывает голову, ведя по горлу, входит в рот и сжимает самого себя в ней, пока она от неожиданности теряет вздох. Ему — тепло и узко, она — поджимает ноги в коленях, инстинктивно пытается отползти на пятках. Пальцы оставляют красные следы на шее до боли в члене. Связанные руки отталкивают бёдра, хлопают по коже и царапают. Плевать. Ладонь сжимает грудь, как в тот первый раз, а она скулит и вибрирует связками. Судорожный вздох опаляет яйца. И он делает толчок. Зубы скользят по стволу — Керри слишком быстро растеряла навыки от второго толчка. Пять не будет ждать пока она придёт в себя. У него сил не хватает быть ласковым. Пускай попытается сама быть вежливой.       Его выводит её напускное безразличие, её распущенность заводит и заставляет поступать необдуманно. У него самого комом сидит в горле её предвзятость и насмешка. Пусть он не будет одинок в ощущениях. Она затрахала и вытрахала ему мозги? Он тоже достанет скальпелем мысли из черепушки. Или хотя бы изобьёт мошонкой, как вариант. Потому что Керри невыносима, её легче переварить, когда она не смотрит и молчит. Она собирает вокруг себя самых надоедливых людей. Душных, унылых и назойливых, а Пять даже из этого ассортимента никого запомнить не может. Он же пытался быть хорошим, проглотить злость, вернуть её на место, так какого она лезет на рожон, мешая ему кончить и связывая. Прикидывается бессмертной, заглатывая глубже, забывая дышать и сжимая бёдрами свои же руки и пальцы в себе. Как быстро она, оказывается, может сдаться. И Пять распаляет ещё больше эта привычка к капитуляции. Не дали — ладно, пристану к Клаусу. Притащили не пойми куда — отсосу. Ебут в рот — получу удовольствие от удушения. Керри калька с человека. Черновой вариант её самой. Как сильно нужно сжать её сосок, чтобы она закричала от души надрывно, внятно, до лопающихся перепонок от правды?       — Как глубоко я должен залезть в тебя, чтобы нащупать человечность? — шипит, потому что даже сейчас уверен в её выражении лица.       Ему не насрать. И это пугает до чёртиков.       Потому что у Пять всё ещё есть субъективная способность раскидывать людей по шкале боли. И эта, сука, на нуле. В её башке пусто, а под грудью, кажется, сердце не бьётся, всегда в вышей точке удара. Чувства пугают. Пять распланировал свою жизнь по всей длине и ширине, все внутренности расставил по полочкам. Всё, кроме чувств. Не может проконтролировать даже ярость сейчас, ритм пронизывания мяса на шампур. Рефлексия эмоций всё равно не поддаётся людям. Это не в их природе. В их природе подменять понятие жизни любыми доступными способами. Воображением и планами. И поиском себя в других. Пять всегда было сложно наедине с собой. И чертовски рад ебать такую, как он, сейчас в горло, до глотки. Он сам собой подавился, только выплюнуть себя из себя не в состоянии. И она подавится, если уже этого не сделала. Потому что член толкается в ладонь, она мешает, останавливает его в ней. А после он резко выходит, давая ловить воздух через раз. Лицо влажное от слёз, перемешанных со слюной. Ладонь по шее тоже скользит от пота, а головка по нёбу снова к щитовидке, ближе к трахеи, до упора. Методы воспитания не сильно отличаются мягкостью от отца. Вообще Пять не сильно отличается от Реджинальда, поэтому он выходит наполовину, а у Керри под носом судорожно дрожит воздух, пока язык беспорядочно елозит по уздечке, не зная куда деться, чтобы проглотить камень кислорода, размягчённый слюной, как хлеб.       Её рука в джинсах замирает под замедлившийся ритм. И ему такое контролирование нравится намного больше. Потому что методы всё ещё не отличаются оригинальностью. Так легко подмять под себя ребёнка. Уловки не нужны, но так интересней таким, как они. И сколько бы Пять не злился именно на Керри, взрывная волна разворотит и его. Пять трахал ребёнка в себе уже столько миллионов раз. Потому что он до сих пор не вырос, сколько бы не убеждал себя в обратном, сколько бы не упрекал Клауса и Керри за их куличики в песочнице дерьма. В их детском саду они хотя бы вдвоём. Им весело. Им страшно. Им также. Ведь сколько бы он не обезличивал её, скрывая браслет под кожей, сниккерсы не видя за коленками, а лицо за хуем, в ней всё ещё также влажно и пасмурно, как в Лондоне. И она всё ещё похожа на него своим страхом к чувствам. Поэтому так важно выбить сейчас из неё хотя бы каплю. Пять не рассчитывает на истерику после, не уповает на её благоразумность, потому что сам знает, как сложно сказать, что внутри перекати поле от упавшего метеорита. Пять конечно не круглосуточная клиника по починке чужих сердец. Но можно устроить часовой бартер раз в жизни.       Его ноги сводит, руки болят, упираясь на кровать по обе стороны тела, но Пять знает, что ей сейчас больнее, но не до той точки, когда она готова будет взорваться. Взорваться готов он. Потому что это у неё приём у психиатра, у него — у невролога. И Пять отступает перед тишиной в ней, совсем незаметно прикладывается лбом к напряжённому прессу — умоляет «её сердце разорваться». И чтобы этого не произошло на уровне физиологии — в таком положении точно подавится и задохнётся — отталкивается, выходит и спускает на неё. Не подорвал её, только расплескал. У бросившей оружие стороны не выиграть. А Керри, если честно, всё это время была безоружна.       — Оптом? — Пять снимает с головки капли и смотрит на выжатую Керри, которую так и не смог наполнить.       Та висит вниз головой, смотрит на пол, пытается сглотнуть, но это причиняет лишь сухую боль. Вкрадчиво мотает головой, что скорее напоминает тик.       — Рассрочку можно оформить, — вроде отшучивается.