You?

      Пять плетётся по рассвету. Он буквально чувствует, как его прожарили до изнанки световым излучением. Но солнца будто и нет. Ослепительно-серое небо. Пожухлая трава, морос (жаль, не бог) лепит из лица лёд, а выцветшая листва даже не скрипит под подошвой. Звук природы в городе звенит стеклянной тишиной, прорывая перепонки неожиданными машинами. Пять немного оглушён и ослеплён. Окружение будто решило подвязать это чувство прямо к его шее камнем. Невзрачность отражается, как на зеркале, на его глазах и лице. «Глаза — зеркало души» — бред. Вселенная сама рисует на них призраков. Прошлого. Сколько бы он не был повелителем времени, никто не сможет им управлять.       «Гениальная хуита» — полное описание несостыковки его мыслей. «Хьюстон, у нас проблемы». Мыслей ноль. Мыслей рой. У них пропала гравитация. «Хьюстон?». Научите Пять думать снова. У него буквы затерялись в иероглифах и концепциях. Он чувствует себя высосанным пакетиком с молоком, который продырявили трубочкой и нажали на стенки. Кончил всеми эмоциями. Насильно. Холодный взгляд Лиама с высока из памяти не придаёт смысла. Лиам вообще бессмыслен в этом уравнении. Но он существует, знает его решение. А так хочется его пальчиками поднять над тетрадью и выкинуть в открытое окно. И для Пять это чуть хуже, чем объяснение Керри. «Друг». Выбросить Керри вместе с ним? Потому что Керри сама как главное неизвестное. Пять не хотел решать уравнение, но земля оказалась круглей. Настолько, что он свалился в эту яму по уши и задохнулся.       И воздух бьёт по лёгким, когда дверь открывается в особняк.       — Ты дрочила чем? — сквозь смех слишком громко давится Клаус.       Пять давится звуком: Керри хмыкает, как всегда. Пять уверен: она прикрывает глаза, ведёт бровью.       — Смазкой, кстати, она ещё полная. Могу одолжить, да и запах для меня слишком приторный. Открываешь и… — она фыркает, пока Пять осторожно прикрывает дверь, скорее из-за того, что забывает убрать руку, чем из-за реального желания остаться незамеченным (он ещё не понял эту необходимость). — Просто всё помещение наполняется сахаром, — явно дёргается. — Знаешь? О! Там этот пришёл! — слишком радостно кричат из холла, пока Пять жмурит глаза — нужно было переместиться и избежать.       «Этот. Ясно», — не «друг», не тот, кому нужно ответить на звонок, не… никто.       Потому что слишком. Они слишком рано глушат джин со спрайтом. Керри слишком раздета. Клаус слишком одет. Уже слишком трезв. А она слишком сонная — Клаус разбудил? Пять щурится, скалится, вглядывается в девушку, будто забыл надеть линзы. Видит призрака, отчего Клаус тоже переводит взгляд за её спину, наклоняет голову и хмурится — ничего нет.       «Как я снова попал в психушку? — Пять честно не понимает это с секунду. — Ей определённо нельзя мешать алкоголь со списком таблеток… Ну и насрать».       Пять проходит мимо, бросая пиджак ей в лицо. Спросить обо всё прямо кажется сейчас невыполнимой задачей. Даже не задачей. На этой мысли блок из её хамства и его усталости. «Ну и насрать» — вообще хорошо подходит ко всему, что связано с Керри. Потому что Хьюстон всё ещё не находит адресата для ответа. Пять сегодня признал, что интересуется ей, но сразу признал, что не дойдёт своим умом. Это слишком. Керри слишком много. Она слишком воспаляется в мозгу. Нарост, которому разрешили дальше развиваться, а он начал съедать клетки. Пожирать эмоции. Легче прикрыть тканью её глаза, чем смотреть в них и искать ответ, который не дадут.       — Что это с ним? — на этом Пять закатывает глаза и испаряется.       А Керри хмыкает. Усмехается и тянет через трубочку джин. Минут десять назад звонил Лиам. Она пожимает плечами и кладёт пиджак на коленки:       — У вас есть машина?       Клаус слишком трезв. Чтобы ответить положительно. Но Керри слишком Керри, и Клаус это знает — не он, так кто-то другой, кто-то без сил и возможности. Кто-то даже не Пять. Пять это понимать приходится долго и через силу.       Пять расслабляется. Пытается не думать. Уже давно (для него с получас). Лежит на кровати звёздочкой, когда слышит знакомый рык отцовской машины. Он отрицает на всех возможных языках, мотает головой, закусывает губу, руками потирает (впивается в) лицо, хнычет, рыкает и не хочет признавать необходимость вывалиться в портал и остановить полудурков. Осознанием чешется черепушка (вырвать бы мозг к чертям) — машина была сломана, но двигатель жужжит, кажется, цикадой по ушным перепонкам. А цикады поют, когда ебут — прямо его мозг. Бенни определённо её опекун, потому что этой суке действительно необходимы предохранители. Она вырывает тормоза. Трахается без презервативов. Хочет ехать куда-то после джина с Клаусом после клуба. И, возможно (конечно без), после дозы.       И Пять перемещается на заднее сидение, перехватывая ключ из зажигания и её руки.       — Керри Ненси Девис, на выход, — начинает с козырей, решая сразу рассеять её. Растерять, как свой мозг — уравнять шансы.       Клаус вздыхает и откидывается с яростью на сидение одновременно с Керри. Она не обескуражена, Клаус тоже, но ведь он и не знает Лиама Девиса. Ведь так? Пять теряет контроль. Пять теряет уверенность, что он ведёт, уже давно. С того момента, как увидел её. И даже после решения уйти поддался на поцелуй. После её взгляда через зеркало и чужое плечо решил узнать. После того, как она застонала от боли, ухватился за запястье. В голову приливает адреналин на постоянной основе. И только сейчас подкрадывается это осознание — он уже давно на её крючке, только из-за того, что сам подложит его в её сумочку. В её портсигар.       — Пять, верни ключи, — цокает Керри.       — Вон из машины, — злится пассивно, но не может ничего с собой поделать, — вы пьяны и…       — Не лезь, шайсе, не в своё дело, Харгривз старший, — чеканит Клаус, называя будто в отместку Реджинальдом.       Пять не отрицает, что похож, но не понимает, когда Клаус стал таким смелым:       — Что?       «Он знает, — завивается мысль. — Насколько много?»       Как всегда? Больше него?       — Забей. Вызовем каршеринг, — Керри скользит рукой по чёрной экокоже на бедре Клауса, отворачивается, дотрагивается до ручки двери, но Клаус ударяет носком туфли о бардачок.       Взрыв. Падает какой-то брелок. Керри замирает. Не дёргается, как животное притворятся мёртвой. Танатоз. Она краем взгляда цепляет информацию, которая тает и орёт над гладью. Воздух в лёгких камнем на дно. Это не страх. Рефлекс нервной системы, которая парализует. Нога отчаянно жмёт на сцепление. Керри хочет подальше. Керри всё ещё ненавидит всех одинаково. Всё ещё не хочет скандалов и взрывов, но в закрытом помещении их не избежать. Ступор от микроинсульта. Лопнуло надутое сердце. Шариком легко и совсем от неожиданного человека. Клаус давно хотел высказать всё. И Керри бы была не тем человеком, даже прими она всю агрессию. Ему необходим был Харгривз. Любой.       — Нет, — призрак вырывает ключи из рук Пять. — Он будет продолжать, — Клаус заводит автомобиль. — Не может остановиться, — Пять смотрит на предательство в чистом виде. — У него нет своей жизни. Он, шайсе, ни хрена сам не может, паразитирует на тебе.       — Клаус! — окликает уверенно Керри, но голос искрами звенит на окончании интонации.       Он шлёпает её по мозгам. Глушится понимание, что они на ручном тормозе, но Керри уже хочет въехать во что-нибудь, поэтому даже не планирует нажимать на тормоз. Снимите предохранитель. Сил нет. Сил нет. Снимите предохранитель, и Керри покажет, почему лучше не повышать голос друг на друга.

— Ты вся в работе! Посмотри ты на меня, ничего не произошло бы!

      — Мы поедем на своей машине, — смотрит на Керри, ища поддержки, но она совсем не в том положении. Она знает — она не их семья. Клаус должен понять, это не её компетенция поддерживать кого-то из них. — Я имею на неё такое же право…       — …разбиться? Штаны наденьте, ебланы, — Пять не принимает агрессию, чужую. Он просто не даёт ей выйти, не считается с ней. — Пристёгивайтесь на заденем. Выезжаем вместе. — Пять кладёт руку на ручник, запрещая.       — Видишь? Он кончает от контроля!       — А она с тобой кончает?       Хлопок двери. Пять и Клаус наблюдают, как Керри босая, в длинном свитшоте и пиджаке шагает по тротуару залитому лужами.       — Она заболеет, — шепчет Пять. — «Она уже давно больна».       Пять помнит, как думал, что она не проходила такое же полное обследование. А теперь видит, как она спокойно идёт в трусах по улице. Будто привыкла к телам и холоду без одежды. Будто тело не значит ничего. Возможно. Но на её бедре родинка, и Пять не хочет, чтобы об этом кто-то узнал. Пять отдаёт себе в этом отчёт. Да, это неприятно, но он может признаться себе в этом, когда отступать некуда. Пять помнит, как думал, что она не шизанутая. Он был прав. Она сломана. Возможно, не такой же болью, как он. Возможно, у неё был ниже порог. Но Пять принял Лютера с его «я тоже пять лет был одинок на Луне» и Диего с его «я тоже был три дня в Комиссии». Поэтому принимает, что, возможно, чёрт возьми, она тоже может сыпаться от боли. И боль не сравнима. Боль просто есть. Масштаб не важен. И Керри больна, раз идёт на выход из переулка босиком и не заворачивает за обовью и одеждой.       — Это ты больной придурок. Я предлагал тебе салфетку. Там было её имя. Но ты слишком пимэл, чтобы признаться: «да, ты норм для меня, пошли поебёмся». Большего от тебя не требовалось. Не нужно было лезть к ней в душу. Но нет! Тебе нужна загадка! Тебе же, шайсе, нужно испытание. Не нужно лечить её, если не умеешь, и всё. Ми эст эса щигал, — шипит он и выходит из машины, хлопая дверью, оставляя Пять одного.       «Я ничего о ней не узнал», — всё было предложено намного раньше, но Пять не умеет разговаривать и затыкать гордость.              Клаус хотел подраться, но не смог сказать всего.