Состояние полураспада

От нечего делать Даби изучает кеды Томуры еще какое-то время. Наверно, Шигараки тысячи раз ломал гладь воды, вступая в лужи, а потом раздраженно закатывал глаза. Сделал ли он то же самое, когда согнутая в кулак кисть с размаху приземлилась на скулу Даби? Томура потянул сок через трубочку с таким серьезным видом, будто ему давно уже за тридцать и это не Даби старше на два с лишним года. Бумажная упаковка сжалась и вернулась в прежнюю форму с характерным звуком, как только Шигараки разомкнул губы. Он прислонил голову к стене, и его блеклые волосы упали назад, оголяя щеки. Даби неловко кашлянул, отвернулся и зажмурился. На душе все еще было паршиво. А в окне многоэтажки, стоящие напротив диспансера, купались в золотистом предзакатном свете. Далекая электрическая вышка, виднеющаяся даже с окраины города, мигала красными и оранжевыми огоньками на самой верхушке. Томура согнул ногу в колене и облокотил на нее локоть. Даби вдруг понял, что все, насчет чего он переживает — всего лишь его мысли, не выходящие за пределы сознания. Значит все это не так уж и страшно. И вряд ли через десять лет Старатель станет припоминать подростковые траблы. А Шигараки сейчас хочет смыться, потому что видит симпатию в свою сторону. Жаль, что курить в помещение слишком опасно. Тога возвращается, озаряя всю комнату широкой улыбкой, через пару минут приходит и Твайс. Спиннер как обычно застревает в компьютерной. Даби включает Шерлока. Сразу вторую серию, потому что первую ему «да ептать, сколько можно, ну не пятый же раз» надоело пересматривать. — Вот, — говорит Шигарки, когда Холмс лезет к напарнику с нетактичными вопросами — твоя 2Д версия, — но тут же поправляется, — хотя, нет, ты глупее. Химико шутит что-то еще. — Нет, подожди, тогда кто ты? — возмущается Даби. Томура задумчиво глядит на экран. Тога кутается в одеяло, подтягивая к себе Шигараки. Он и не возражает. Будто все так, как и должно быть. Даби чувствует покалывание в груди. — Какой-нибудь антагонист. — Сестра Холмсов… — опасливо протягивает Твайс. — Эй! — восклицает Химико, устраивая голову на плече Томуры, — А как же я? Это моя роль. Ее детство почти как мое. Даби издает смешок. — Тогда… Мориарти? — Это кто? — спрашивает Шигараки. Три пары удивленных глаз устремляются на него. — Ты не смотрел Шерлока? — пораженно вопрошает Даби, — Да не может быть… Томура пожимает плечами. — Я больше по аниме. — Ужас… — наигранно испуганно прокомментировал Даби, — всему тебя учить, вот что бы ты без нас делал? Шерлок не без толики самолюбия рассказывает о своей профессии, совсем не замечая Ватсона. Последний раздраженно вздыхает. По диспансерской крыше вновь начинает барабанить дождь. Будь память Шигараки чуть лучше, его бы передернуло. Томура замечает, что веки закрываются сами собой, и, пригретый теплом тела Тоги, он расслабляется. Когда Даби оборачивается в следующий раз, он видит Шигараки и Химико, спящих друг на друге. Оба растрепанные, оба безмятежные, пограничники дышат в один такт. Тога очень хорошая. Но возможно, просто вероятно, Даби хотел бы оказаться на ее месте. Он досматривает фильм вместе с Твайсом. Поочередно они комментируют сюжет. Твайс говорит, что антигерой этой серии крут, но Даби не соглашается. Разве бесчувственные убийства ради денег могут сравниться с чем-то, совершенным из личных побуждений? В английском языке это даже обозначается разными словами. Не выдержав, Даби разворачивается и щелкает спящих на телефон. Тихонько смеется и шепчет Твайсу об отличном компромате. Разве что, Даби не станет тыкать фотографией в лицо Шигараки, а сохранит ее для себя.

***

Когда приходит время ужина, сонная Тога тормошит сонного Томуру за локоть. И Шигараки, свернувшийся в клубочек как маленький серый кот, бормочет что-то бессвязное и нечленораздельное. В столовой дают рыбные котлеты, на которые Даби недовольно кривится и фукает, и пюре. Томура садится на стул, подгибая одну ногу под себя, и широко зевает. Твайс, подозрительно взглянув на Шигараки, опускает лицо к тарелке и зачерпывает ложку картошки. Спиннер, как и всегда, прибегает последним. Спустя пару минут, Химико уже во всю лопочет о том, как сильно она хочет, чтобы будущая зима выдалась снежной и можно было выходить во двор. Томура задумывается о быстротечности времени, а Твайс интересуется у Даби, построят ли они «снегочлен» в этом году. Спиннер смеется. Шигарки вопросительно поднимает бровь, но вовремя понимает, что лучше не спрашивать. Теплая еда в купе с чаем отлично прогревают изнутри. После ужина Томура чувствует себя так хорошо, что даже принимает предложение Даби о вылазке на крышу. Уже спустя пару дней общения с этим человеком Шигараки сделал вывод, что Даби Нравится делать что-то противозаконное, и его мысли в который раз подтвердились. Они выходят во двор и, пока дежурный персонал наедает животы, перелезают через забор. Сзади диспансера, у мусорных баков, где Даби нередко курил, имелась высокая заржавевшая лестница, ведущая на плоскую часть крыши. Томура замечает, что она выглядит не особенно надежной, но Даби машет на него рукой, начиная взбираться по ступеням. Шигараки следует за ним, а по прибытии на место назначения ощущает на своем затылке прохладный ветер. — Я замерзну, — скептично выдает он. Под толстовкой Томура теперь носит майку и футболку, которые ему выдала медсестра еще в самом начале. Но для осенней погоды нужен пуховик или, на крайний случай, пальто. Даби хитро лыбится и выуживает из-под толстовки, надетой перед выходом в столовую, неоткрытую бутылку виски. — А мы будем греться, — говорит он. — Ладно, не такой уж ты и тупой, — расплывается в улыбке Шигараки, забирая протянутый ему алкоголь. Даби облокачивается на широкий бетонный столб, расположенный так, что случайным прохожим его не видно, и Томура занимает место рядом. Часом позже Шигараки говорит, что ненавидит этот мир. Предлагает уничтожить его. Потому что от того, что не нравится, нужно избавляться. И Даби, бросая попытки узнать, говорит в нем алкоголь или сознание, заливает горло виски. — Давай сожжем психушку, — выдыхает Даби, протягивая ладонь к звездному небу. В последнее время темнеет все раньше и раньше. — Не, — тянет Томура, прикладываясь к горлышку, — хреновый план, тебя поймают. Да, действительно. Глупый. — И похуй. Смысл не в этом. Пусть все знают, что эта хуйня с изоляцией никому не помогает. Шигараки улыбается уголком губ. Смотрит куда-то далеко-далеко. — Помогает. Не нам. Людям, которые могли бы пострадать от наших рук. Это своеобразная тюрьма, сдерживающая социальную неприемлемость. Тех, кто смотрит на мир иначе. Просто потому, что большинство общества решило, что это — хорошо, а это — плохо. Даби приподнимается на локтях. Это все так не нравится, но настолько правда, что возразить нечего. Томура обладает удивительной способностью выражать то, о чем думает Даби, и даже больше. — Я бы никогда не убил человека. Я думаю, это делает меня хорошим. — Мир не крутится вокруг тебя. Я убил бы. Ни на секунду не задумываясь. И я не подчиняюсь социальным нормам, хотя это было бы проще. Меня тошнит от этого. — Но всем нужно опираться на что-то. Ты не можешь, типо… Ни на что не опираться. Даби осознает, что говорит, только после того как слова вылетают изо рта. Он не надеется, что будет понят, потому что сам уже путается в своих доводах. — Ты прав, — говорит Шигараки, не сводя взгляда с темного неба, — иначе я стал бы человеком, которому нечего терять. У меня есть собственные социальные нормы. И я лучше сдохну в карцере, чем буду притворяться кем-то, кем я не являюсь. Вот то, что ты зовешь опорой. Даби внимательно слушает, но ничего не отвечает. Кажется, что на улице совсем не холодно. Такое редко бывает поздней осенью. Комаров нет. И как это Томуре удается мыслить здраво даже напившись? Даби сиюминутно обращает взор к небу — там в беспорядочном движении разбросаны звезды. Красиво. — И даже друзей? Шигараки морщится. Обычное известное социуму понятие кажется очень далеким. Что означает этот статус? Какие обязательства он накладывает? — Смотря кого, — отвлеченно отвечает Томура. Даби запускает пятерню в волосы, потом скрепляет ладони в замочек, перекрещивая пальцы, и на фалангах ощущается красящий пигмент. Дешевый. — Меня. Шигараки приподнимает левую бровь. — Конечно. Даби поворачивает лицо к нему, пытаясь разглядеть эмоцию в ночной темноте. Очертания аккуратного носа и обкусанных губ еле видны при таком освещении. — Ты даже не подумал. Томура закатывает глаза. Боже. Почему все вечно говорят ему «подумать еще»? Зачем, если он изначально знает ответ? — Мне это не нужно. Я убью любого, кто попытается причинить мне вред, — твердо произносит Шигараки. Даби ничего не отвечает. Ложится обратно, немного отодвигаясь от Томуры. В воздухе виснет напряжение. — Я пугаю тебя? Знаешь, я ведь даже не расслабляюсь по полной. То, что сидит у меня внутри гораздо страшнее отсутствия социальных ограничений. Я калечу людей, которые находятся рядом со мной, потому что ненавижу вторжение в личное пространство. Ты слышал, что я сделал с детьми из приюта. Они кричали, звали на помощь, молили. Я не остановился. Это не самое худшее из того, что я делал. Не потому, что не хотел, а потому что не мог. Я не несу ответственность за сохранность кого-то кроме себя самого. Шигараки приподнимается на локтях и вновь задумчиво смотрит куда-то далеко-далеко. Он пытается никого не травмировать, думает, что этого не заслуживает никто, как не заслуживал когда-то он сам, но от чего-то это не выходит. И с каждой попыткой ощущение, что это не просто неудачные стечения обстоятельств, а действительная часть его личности, только растет. — А тебя это волнует? Даби косится на Томуру. Вдыхает. Несмотря на важность момента откровений, очень хочется спать. Он устал. Что-то внутри не давало ему оставить Шигараки одного. Люди не должны так поступать. Каждый заслуживает помощи. А кроме этого… было что-то еще. Внутреннее волнение, перетекающее в тахикардию. — Ты мне нравишься, — выдает Даби. Вдруг ему кажется, что он потерял весь воздух, набранный в легкие. Томура даже не поворачивается на него; тянется к алкоголю. — Легко любить ментально больного человека. Того, кто всегда будет нуждаться в тебе, того, для кого ты будешь опорой, богом. — равнодушно произносит Шигараки. А ведь можно было бы просто встать и уйти в теплую постель… Вместо этого Даби выжидающе глядит на Шигараки, с каждой секундой осознавая, что спать он не сможет. Томура на вопрос так и не отвечает; снова залипает на нечто далекое и молчит, думая о своем. Даби боялся, что они начнут говорить одновременно, и он случайно перебьет Шигараки, но ему было нужно, просто необходимо сделать что-то. — Слушай, ты не хочешь спать? — спросил он, пытаясь разрядить обстановку. Томура, не меняя положения лица, ответил: — Хочу. Даби мысленно улыбнулся. Теперь его вопрос не выглядит попыткой закончить разговор. — Может пойдем тогда? Даби не знал, сколько времени показывают часы на заставке телефона, потому что мобильник лежал в кармане и доставать его было лень, но предполагал, что отбой уже очень скоро. — Я не буду ложиться, — Шигараки накинул капюшон себе на голову, — ты можешь идти, если хочешь. Даби непонимающе нахмурился и сделал вид, что пропустил вторую часть предложения мимо ушей. — Почему не будешь, ты же сказал, что хочешь? Томура скривил лицо, издавая пренебрежительный звук. — На то есть причины. Это не твое дело. Привычное раздражение вернулось к нему вместе с деструктивными позывами. Телефон зазвонил. Даби все-таки пришлось лезть за ним. В трубке он услышал встревоженный голос Осаго, говорящей, что если Шигараки с ним, то Даби непременно должен передать ему ее слова. — Осаго тебя ищет, — оповестил Даби, положив трубку, — просит явиться к ней прямо сейчас. Чем ты так провинился? — Без понятия, — честно ответил Томура, — я ничего не делал. Психолог, хоть и спускала детям с рук мелкие проступки (а иногда и не такие уж и мелкие), всегда была ответственной и здравомыслящей в хорошем смысле, и потому не превышала минимальное рекомендуемое количество психотерапии, не назначала дополнительных сессий и не доставала пациентов лечением больше, чем это требовалось. Внезапные вызовы от Осаго считались чем-то из ряда вон выходящим и поступали лишь в крайних случаях, как, например, когда Даби рассказал ей об импровизированной пьянке. Спускаясь, Даби почти умудрился навернуться, и Томура, ползущий под ним, громко матернулся и послал своего собутыльника куда-подальше. Серые на темно-синем фоне еле заметные облака неторопливо плыли на ту сторону неба, заслоняя далекие, проходящие на светлячков, созвездия. Последние, впрочем, походили на букашек и по другим параметрам. Вблизи они тоже выглядят иначе, даже пугающе. Даби упустил Шигараки в холле, где было слишком много людей, и решил не тащиться за ним к психологу. Томуре не нравилось, когда кто-либо лез в его личные дела. В кабинете все вышло как-то смазанно, терпко, быстро. Как только Шигараки вошел, Осаго заговорила. Что-то про ошибку распределения в связи с поздним поступлением личного дела. — На данный момент у меня нет основания оставлять тебя вне экстренного отделения. Речь идет не только о твоей безопасности. «Экстренное отделение — это четвертый этаж, — понимает Томура». Все-таки, он должен был находиться там все это время. Даби был весьма заносчив и очень редко серьезен, шутил шутки о смерти, которые казались дотошным позерством, и тянулся к нестабильным людям, потому что синдром спасателя, старшего брата никак не отпускал. Шигараки не хотел никого ранить (честно говоря, хотел). Ему так нравилось, что на какие-то мгновения агрессия сходила на нет — он изо всех сил сдерживал себя и свои деструктивные порывы. Удивительно, но в кои-то веки, не сидя в изоляции, он чувствовал себя лучше, чем в приюте, когда принимал самое большое количество таблеток в его жизни. Если задуматься, беседы с психологом действительно помогали. Она оказалась добропорядочной девушкой, которая, кажется, действительно хотела вылечить детей. Осаго рассказывала о причинах психосоматики, а также о психологической игре, которая может помочь справиться с любыми травмами самостоятельно. Томура внимал и старательно выполнял все, что она говорила. Однако, он все еще чувствовал себя некомфортно в кабинете психолога. Самым неприятным было не то, что иногда воздерживаться не выходило или то, что деструктивные мысли порой приходили вновь, а то, что быстротечность времени теперь ощущалась как никогда сильно. Было страшно представить, что когда-то все это закончится, но оно почему-то представлялось само-собой, будто бы психика заранее готовилась к чему-то страшному. — Если я буду продолжать пить таблетки, мое поведение будет держаться на уровне нормы. То, что написано в моей медкарте, случилось под влиянием синдрома отмены. Томура посмотрел на свою обувь. Не могут же его отправить в другой диспансер просто потому, что здесь он является потенциальной угрозой. — Если я оставлю тебя в первом отделении, меня могут не только оштрафовать, но и уволить без права возвращения в эту сферу деятельности. Такое нарушение — очень большая ответственность. Шигараки сжал ладонь на своем предплечье. Люди не любят ответственность. Некоторые не могут отвечать даже за себя, что уж говорить об абсолютно чужих. Томура прекрасно понимал это, он тоже не хотел бы быть ответственным за кого-либо. Слишком уж это кропотливая и сложная работа. Но это не страшно. Не хуже, чем было однажды. Страшно становится, когда новому соседу вкалывают двойную дозу успокоительного, чтобы он перестал разбивать лоб о стены. Когда свет выключается в комнатах, но остается в коридоре. Когда на против дверного проема садится дежурный санитар в белой униформе. Тогда Шигараки прижимает ладони к шее и чувствует себя очень неспокойно. Просто нужно хоть что-то привычное, пусть даже и деструктивное. Его обокрали. Лишили права на личное пространство, на отдельный душ, на выбор. И даже Осаго, взрослый человек, не смогла ничего сделать. Томура надавливает на кожу и чувствует, как участился его пульс. Он открывает глаза. Надзиратель смотрит прямо на него. Как плохо. Шигараки отворачивается, накрывая голову одеялом. Почему так, прошло ведь столько времени. Выходит, что от груза прошлых поступков не отделаться никогда. Томура слушал своего психолога и прилежно выполнял указания. Иногда даже думал, что из этого что-то выходит. Но что насчет правды? А правда в том, что Шигараки запускает пальцы в волосы и сильно тянет за корни. В том, что он уже и не знает, было ли его недавнее облегчение вызвано привыканием к компании, комфортностью, доверием или тем, что Томура избил человека, выпустив все лишние эмоции. Как же это унять? На деле все его переживания имеют свое начало не в ментальных отклонениях, а в попытках стать «лучше». Не будь у него этого стремления, в целом тоже навязанного обществом, не было бы и разочарований. Кто бы что не говорил, быть собой проще, чем кем-то другим. А Шигараки отказался от этого. Выбрал ту версию себя, которую хотят видеть окружающие. Просто решил, что так что-то изменится. И зря. Остался и без самоуважения, и без изменений. Взрослые люди так не поступают. Ломая позвоночник в скрюченной позе, он кусает губы. Стены здесь пахнут плохо скрываемым страхом, будто самому этажу не нравится его суть. Томура даже не пытается уснуть. В 22:45 в диспансере неожиданно выключается свет. Начинается переполох. Пациенты с фобией темноты громко кричат, потому что боятся, а остальные пугаются, потому что кричат первые. Из-за приоткрытой двери слышится шум. Дежурящий персонал бегает туда-сюда. Томура переворачивается на другой бок, пытаясь игнорировать внешний мир. Усталость чувствуется в каждой клеточке тела, но теперь он точно не заснет. Сосед по комнате подскакивает с кровати, проснувшись от очередного кошмара, и бубнит что-то себе под нос. Его, кажется, зовут Опах. Томура предполагает, что у него расстройство идентичности или что-то вроде того. Жить с Игучи было гораздо лучше. Он не дрался со стенами и не пускал слюни на собственное лицо. Шигараки накрывается одеялом с головой и достает мобильник, понижая яркость до минимума. Интересно, когда его заберут? «Ты как?», — звенит телефон. Томура нажимает на нежданное уведомление. Все равно нужно как-то пережить эту ночь. «Кто?», — печатает он. «Даби :)» Шигараки вздыхает и переворачивает мобильник вниз экраном. «Не грусти, я люблю тебя», — приходит в мессенджер от Даби. Ну что за человек, спал бы себе спокойно в своей шикарной комнате без надзирателя. «Не поступай так с собой», — отвечает Шигараки, все еще пытаясь уснуть под шум диспансера. По стуку босых стоп о пол становится понятно, что сосед нарезает круги по комнате. Ничего, это все равно лучше, чем приют. «Я хочу забрать тебя к себе…», — пишет Даби через какое-то время. «А так можно?», — спрашивает Томура. Каким отвратительно тактильным не был бы Даби, со знакомым человеком Шигараки чувствовал себя гораздо комфортней, чем в одной из палат верхнего этажа. От пациентов здесь веяло заброшенностью, смертью. Будто все уже понимали, что ничто не способно спасти их. Томура не хотел быть одним из таких людей. Он желал относиться к тем редким случаям, когда лечение действительно идет на пользу, как, например, у Тоги. «Хуй знает», — мигает телефон, — «Вот и выясним». «А ты был бы не против?» — появляется еще через секунду. Шигараки зевает. Как же хочется спать. «Тут отвратительно. Я чувствую себя ебучим психом.» «Океюшки», — шлет Даби, и через пять минут снаружи слышится шепот. — Давай быстрее, они пошли колоть кому-то успокоительное. Томура выныривает из-под одеяла, строит имитацию человеческого тела из второго покрывала и подушки и пробегает к выходу из комнаты. В коридорах действительно никого, но снизу доносятся крики. Чья-то психика не выдержала. Кто-то будет накачан медикаментами этой ночью. До комнаты Даби недалеко. Там есть дверь, плотно закрывающаяся при легком нажатии. На четвертом этаже ужасно плохо. Одиноко не в хорошем, а в плохом смысле этого слова: ты не предоставлен не только социуму, но и самому себе — дежурные врачи рядом почти каждую секунду. Шигараки чувствует себя так, будто его лишили права выбора. Даби хлопает дверью и жмет его к стене, целует терпко, мазано, мокро. Томура хватается за чужое предплечье, больно впиваясь в кожу ногтями. Даби знает — однажды это мгновение закончится. Однажды Шигараки припечатает его к полу, ударяя кулаком по скуле. И однажды все, что останется Даби — вновь мечтать о том, что никогда не будет принадлежать ему. Но когда же прийдет это страшное «однажды»? Не хочется верить, но у него вышло испортить только зарождающиеся хорошие взаимоотношения. Может через год-полтора Томура стал бы более благосклонным. Вряд ли он влюбился бы в Даби, но в редкие моменты, когда Шигараки рассказывал детали своей прошлой жизни по причине собственного желания, когда приходил спать в чужую кровать, когда обращался к нему по какому-либо вопросу, Даби чувствовал себя так, будто ему вверили целый мир. Смог ли он потерять все это из-за нетерпеливости, глупой эмоциональности? Даби считает себя отвратительным. Предателем, когда обхватывает Томуру за пояс и углубляет поцелуй. Шигараки не будет верить ему. Больше никогда. Томура гибкий. Его тело поддается, когда Даби надавливает на поясницу, прислоняя чужие бедра к своим. Шимура прогибается, лопатками облокачиваясь на стену. Это просто убивает. Томура сдавливает горло Даби и кусает за нижнюю губу, и Даби хочет сдохнуть, умереть в огне: вот насколько он эгоист, вот насколько ему хорошо, когда Шигараки, вероятно, испытывает отвращение. Когда Даби сбегал из дома в первый раз, он чувствовал безудержную эйфорию и пробирающий все тело страх. Это ощущение сравнимо с тем, что накрывает с головой прямо сейчас. Кажется, что своими необдуманными поступками он перечеркнул все, что было раньше. Но разве не так? Самый боязный момент жизни — увидеть красноту радужки напротив, отступив на шаг. Стоит ли Даби извиниться? Слова больше не помогут, что бы не говорила Осаго. — Пошли спать, — хмуро высказывается Томура. «Пошли. Мы. Вместе!», — проносится в голове у Даби. Все еще страшась, борясь с безумным сердцебиением, Даби обнимает улегшегося в постель Шигараки. Томура подскакивает на месте. Зло, грубо, царапает шею, надломано произносит: — Не прикасайся ко мне блять. Слишком много. Слишком тактильно. Отвратительно. Шигараки переворачивается на другой бок. Даби смотрит ему в спину. Нечто ужасное происходит в ту секунду в его душе. Томура включает мобильник, жмякает на рандомные эконки приложений путающимися пальцами, листает ленту твиттера, пытается отвлечься. Даби молчит.