Состояние полураспада

Когда Он безумно улыбается, когда шрамы делают эту улыбку угловатой, тонкая кожа в несколько линий натягивается у маленькой родинки под нижней губой и с другой стороны тоже, когда в глазах с полопавшимися капиллярами загорается нехороший огонек, и неаккуратные посеченные кончики волос бросают хаотичные тени на бледное лицо, подчеркивая складку нижнего века, ноги Даби подгибаются и он полностью рассыпается, будто бы у Томуры есть некая сверхспособность превращать все, к чему он прикоснется в пыль. Даби будто бы пьян. У него в голове совсем неприличные мысли. Идея с музыкой оказалась неожиданно удачной. Наверно потому, что любые идеи, к которым прибавляется ментально нестабильный закатывающий глаза ребенок — хорошие. Он на секунду-другую отводит взгляд куда-то в сторону темно-синего неба, застывшего в окне. Он в ожидании. Точно не известно, чего именно, но Даби так и млеет от исходящей опасности. По телу проходит жар. Вряд ли погода поменялась так быстро. Кажется, с каждым новым днем Даби все крепче и крепче подсаживается на манипуляции Томуры. Однажды он не сможет прожить без этого. Даби смеется с собственных мыслей. Шигараки совершает движения под музыку из чужого плейлиста, и это лучшее, что может быть в мире, а затем на расстояние вытянутой руки подходит к Даби. Тот сжимает пальцы в кулак до очевидного неприятного ощущения. Это уже невыносимо. Даби одним резким движением сокращает расстояние, притягивая к себе. Плавно двигает бедрами в унисон, держа правую руку выше талии Шигараки. Томура запрокидывает голову, облокачивает ладонь на чужую шею, чтоб подняться выше. Когда Даби не выдерживает и клонится к нему, сжимает пальцы, большим отворачивая голову влево, Томура отчетливо шепчет ему на ухо. — Я разобью твое миленькое лицо. И Даби готов кончить от такого экстаза. — Блять, я так сильно хочу тебя поцеловать. — Тебе это дорого обойдется, — язвительно шипит Томура. Даби похуй, и Шигараки это знает. Похуй на холод, на тягу к деструкции Томуры, на пассивную агрессию, промокшую обувь и возможные последствия. — Насколько дорого? — шепчет он в самое ухо, еле удерживаясь от прикосновения. Томура агрится, недовольно кривит губы. — Настолько, что эту цену ты не готов платить. Шигараки знает его гораздо лучше, чем Даби думает. Знает, что, не смотря на ненависть к отцу, любимый цвет — красный, и еще нравится фиолетовый. Знает, что на самом деле Даби не хочет умереть; знает что он — просто позер, и будь у него реальная возможность, Даби ничего бы не сделал. Знает про врожденный талант к языкам, особенно английскому. Даже про стихи, записанные карандашом на обрывках салфеток, что сразу после были выкинуты в мусор, и задавленную детскую мечту о посвящении жизни музыке. Просто у Томуры отличная память. И хорошие аналитические способности. Но не то чтобы это его интересовало. И Томура точно знает, что как бы похуй Даби не было, в нем есть зерно рациональности, которое не позволит пойти на многие вещи. И которого самому Шигараки так не хватает. — Я готов умереть за это. Даби поэтичен. Томура почти смеется с него. Шигараки совсем не тот, кому стоит говорить Такое. Даби ведет себя как самый равнодушный в мире человек, хотя на практике— гораздо более хороший чем многие люди, когда как Томура напротив — прикрывается образом рационального взрослого человека, на деле им не являясь. То, что творится у него в душе — его личное, и уж лучше туда не заглядывать. — Это тебе не поможет, — Шигараки устал. Устал от вечных попыток предостережения, от постоянной необходимости защищать себя, и в тот самый момент почти обещает себе, что эта станет последней. Но вспоминает, что случилось в прошлый раз. И зарекается не допустить этого еще раз, — я не могу за себя отвечать. Ты знаешь, — он шепчет, — я сниму с тебя кожу, скручу твое тело пополам, убью тебя. Выскребу глаза ножом. Но сначала уничтожу тебя морально. Размозжу все твои стремления. Если хоть что-то мне не понравится. Я не хочу иметь на своих руках еще один труп. И глаза Томуры на несколько секунд загораются безумием. И все сказанное приносит неимоверный, ни с чем не сравнимый кайф. Даби пасует. Он остается при своем. Он попробует снова в следующий раз. А пока просто выткнет из разъема колонки провод, соединявший ее с телефоном, и удалиться в ванну, чтобы смыть с себя остаток этого дня, тянущийся по всему телу в виде пота. Шигараки приземляет себя на ближайший стул. Ну не верит он в возможность успешного близкого взаимодействия с людьми, что ж тут поделать. И проблема была не в этом. Он, по крайней мере, мог бы попытаться не вредить окружающим. Потренироваться на Даби. Контролировать себя. Не стеклянный же. В случае чего дал бы Томуре отпор. Было бы только желание. Слишком много проблем. Чересчур, чтобы прибавлять к ним еще и разбирательства с эмоциональными зависимостями Даби. И ведь не понятно: его тянет к Шигараки из-за того Какой он, или из-за того, какой он деструктивный. Если бы Томура знал ответ на этот вопрос, было бы значительно проще. Может, что-то бы да получилось. Но это так. Теоретические мысли пьяного человека. Нахуй вообще заводить хоть какие-то отношения с таким мудаком. Ванну занял. Шигараки теперь минут сорок еще маяться, зная, как у Даби со скоростью. Некоторые люди стоят того, чтобы за них сгореть. А некоторые — нет. И только тебе решать, какой из них — ты сам. Томура упорно утверждает, что готов погибнуть за свои принципы, но как только Даби заикается о смерти за человека — разносит его в пух и прах аргументом о затянувшемся подростковом максимализме. Все это глупость, мысль, созданная мозгом малого ребенка. А о несостыковке с цифрами в паспорте — это так, случайно. Шигараки всегда плохо воздействовал на окружающих, медленно склоняя их к такой же ярой ненависти к людям, говоря, не нравится что-то — разрушь, сломай, уничтожь, но не оставайся в стороне. Хотя сам того и не замечал. И Даби верит ему больше, чем кому-либо другому на белом свете. Что-то, оставшееся от подростковой влюбленности, рвется наружу. Вроде, при длительном взаимодействии двух индивидов, мозг одного из них автоматически подстраивается под другого? Тот, что сильнее, неосознанно задавливает того, что слабее. Чтож. Даби кипятит чай для Томуры этой ночью. Ластится и обнимает за полуголый торс. Без всякого подтекста. А Шигараки зло выходит из комнаты, потому что ну сколько уже можно? А еще мутит. Томура лег на спину. Если бы он лег на живот, тазовые кости неприятно уперлись бы в пол. Кафель был холодным. Тошнило и укачивало. То ли режим сказывался, то ли Даби не дожарил креветок. С трудом встав, он подполз к белому унитазу. Вставил два пальца в глотку. Рвотный рефлекс прошел, но выходить было попросту нечему, только слюна. Плохо. Мутит. Томура приложил ладонь ко лбу. Горячий. Или ему просто кажется. Нужно иди в душ, нужно делать тысячи и тысячи дел, а здоровье так подводит. Не остается ничего, кроме возвращения в постель. А там Даби. Даби, красящий волосы в черный с пятнадцати лет и обожающий вести задушевные беседы. — Почему ты не разрешил целовать тебя? — ожидаемо интересуется он. — Не строй ложных надежд, — агрится Шигараки, — сексуальный план меня не интересует. Даби хмыкает. Забавно. И как-то нескладно. Предлагал же переспать за деньги еще в первую встречу. От горячего чая в горле першит. Томура выкручивает собственное запястье. У Даби в груди колет. Что не так? Скоро рассветет. Шигараки снова будет носить свой черный пуховик; совать руки в карманы и ненавидеть весь мир. Раньше, в детстве, все было проще: посидеть рядом, обнять — уже вселенское счастье. Теперь же Томуре приходится задумываться о собственной сексуальности, и это ощущается как самая мерзкая в мире вещь. Эмоциональная близость? С натяжкой. Секс? Боже упаси. Было бы проще, будь он хоть капельку обычней. Но ему нравится. Нравится ощущать, что кто-то зависим от него, и при этом не испытывать того же чувства. Кажется, что ты значим. Важен. Что без тебя жизнь не-воз-мож-на. Это дает некую власть, а когда у тебя есть власть над кем-то — ты самый страшный человек в его жизни. У Даби легкие схлопываются. Нервы обращаются в пыль. И кажется, что ему совсем уже не похуй. — Я тебя больше не привлекаю? Скажи, что мне сделать, чтобы это исправить? Уровень заебанности близится к точке невозврата, Шигараки шипит: отвали от меня. Имеет ввиду: Мне страшно, помоги. Томура расчесывает шею в кровь, когда волнуется. Разговора о стремных детских травмах так и не наметилось, и Шигараки, может быть, только рад этому. Даби любит говорить о себе. О вещах, которые ему нравятся. Он боится быть высмеянным Томурой, но если это случиться — точно переживет. Пока еще не поздно. Все хорошо. — Ты делишь мир на черное и белое? — скептично уточняет Даби. — Да, — сухо отвечает Шигараки, — так гораздо проще. В общем, людей можно поделить на два типа, но есть те, кто скрывает свой. Даби сомневается. Он не способен видеть в людях только плохое или хорошее (если только речь не идет о его отце, конечно же). Ему интересно. Его разрывает на кусочки. Какой же Он все-таки притягательный. — Тогда я какой? Томура задумывается на несколько секунд. — Ты хороший человек, который пытается быть плохим. Это глупо. Даби хмурится. Ну. И. Что. — Хорошие люди долго не живут. Ну и что же здесь глупого? Шигараки расплывается в корявой улыбке. — Не то, что ты выстраиваешь самозащиту Так, а то, что выдаешь себя с потрохами на каждом шагу. Даби скрещивает руки на груди. Томура наблюдал. Он анализировал. И делал определенные выводы. Он лезет в душу. В самое живое, но Даби только рад, и Шигараки не встречает на своем пути препятствий. А те, что встретит — сломает, изничтожит и сотрет. — Ты не согласен? — Я не знаю. Но готов стать плохим прямо сейчас. И Даби дотошен, если ему что-то нужно. Раздражающ бестактностью и самим своим существованием. Ненавистен. Но это не делает его плохим человеком. Нет ничего аморального во взаимовыгоде. Потому что он печется о других людях. С неприсущей ему нежностью гладит поседевшие волосы. Целует. Неосторожно, не боясь отказа и наплевав на все правила. Потому что ему абсолютно, полностью и целиком похуй. И он чувствует себя самым счастливым человеком в мире, испытывая эти эмоции. От этого тошнит. Хочется выблевать легкие куда-подальше, а вместе с ними и воспоминания. И чувства. Томура чувствует иначе. Уйди, уйди, уйди. Не трогай, не трогай, не трогай. Слишком близкоблизкоблизко. Шигараки отвращает, выворачивает наизнанку. Механически, поочередно забирая то одну губу, то другую. Не остается ничего, кроме как отвечать. Облака закрывают небо: в мире нет никого, кто ему поможет. Становится очень страшно. Тенко снова маленький беззащитный ребенок, подвергающийся насилию со стороны отца. Как же мерзко и отвратительно. Все было…неплохо. Зачем он это испортил?