Состояние полураспада

Рано утром Даби просыпается от звука клацающей двери и долго прислушивается к тишине. Потом рывком поднимается с кровати, и, чувствуя легкое головокружение, шествует в санузел, находящийся прямо напротив его комнаты. Как же глупо. Его положили на Ту же кровать, накрыли Тем же одеялом и оставили в Той же комнате, где и несколько лет назад. Как будто и не было всего этого времени. Даби закрывает за собой дверь и по привычке не трогает защелку, но потом разворачивается и использует ее, потому что комуницировать с кем-то из семьи ой как не хочется. Особенно сейчас. Холодная вода из дорогого смесителя неприятно освежает. Было бы здорово помыться, но сил на это не хватит. Даби вытирается чьим-то полотенцем, лежащим на вершине почти идеальной стопки, и смотрит в широкое зеркало с подсветкой по всей длине края. Как-то он не вписывается в этот интерьер. Интересно, через сколько дней отец начнет озвучивать это вслух? Нужно как можно быстрее валить отсюда. Но только куда? В маленькую квартиру в соседнем городе? Даби перекашивает. В голове всплывают старые картинки, и среди них — улыбающийся во все зубы Томура. Даби широким шагом выходит из ванной, находит свои, конечно же сложенные идеально, вещи, а в кармане — сигареты, и на автомате направляется в отцовскую комнату, параллельно поражаясь тому, что он все еще помнит, где есть балконы, на которых можно незаметно курить. Даби заглядывает внутрь. Кажется, никого. Таким же быстрым шагом он пересекает комнату и только на полпути слышит звуки, похожие на короткие видео в китайском приложении. Даби, не оборачиваясь, доходит до балкона, потому что закурить сейчас просто необходимо, и уже тогда смотрит за спину. Там, на большой двуспальной кровати, валяется светловолосое, наполовину голое и забинтованное, нечто, которое тут же вопросительно поднимает медово-карие глаза на него. Если это не отец, то, собственно, поебать. Даби поджигает сигарету только с третьего раза, затягивается и ментально превращается во что-то текучее и равнодушное. Даби облокачивается на поручни балкона. — Так ты один из этих «героев»? — делает вывод он. Слишком уж странным совпадением были бы недавний инцидент и многочисленные увечья на теле незнакомого парня. — Вроде того, — равнодушно бросает Ястреб, закидывая ногу на ногу. — А ты — тот самый Тойя? — Меня зовут Даби. Ястреб хмыкает и ведет бровью. Господи, какая драма. — Тогда что тут делаешь? Даби стряхивает сигарету и разворачивается. — А ты? — Помогаю новому герою номер один. — А что случилось со Всемогущим? Ястреб удивленно привстает. — А ты не слышал? Сейчас все об этом говорят. Шигараки Томура… Даби широко раскрывает глаза и быстро затягивается. — … взорвал главное здание его агентства. У Всемогущего тяжелые травмы. Он вряд-ли выкарабкается. А если и сделает это, то ему недолго осталось. — Ясно. — сухо отвечает Даби, — Ты как будто и рад. Ястреб пожимает плечами. — Я рад за Энджи. Он всегда хотел стать номером один. Он это заслужил. Даби хохочет. Энджи? Это он о великом и могучем Старателе так? В каких они отношениях? — Ты плохо его знаешь. — А ты? Улыбка пропадает с лица Даби. И правда. Столько времени прошло. — Я знаю, как он относится к своей семье. — И как же? — Тебя это волновать не должно. — Ты прав, — примирительно поднимает ладони Ястреб, — не волнует. Даби делает еще одну затяжку, кидает окурок за балкон и направляется к выходу. Даби хлопает дверью. Боже, что вообще происходит? Кто этот парень у отца в комнате? И почему он ведет себя так, будто ему все позволено? Если бы этот парень не упомянул Томуру, Даби наверняка высказал бы все, что думает. Внутри неистовой яростью закипает обида. И на дизайнеров, которые с какого-то хуя решили сконструировать балкон только в одной из жилых комнат, и на неизвестного, равнодушно говорящего о человеке, которого уже нет в живых, и на самого себя, потому что если бы в отцовском доме было бы больше этажей, он наверняка бы уже спрыгнул. Под теплой водой почему-то морозит. Даби забирается в ванну и прислоняется к прохладной кафельной стене; выкручивает кран на максимум. В отличии от его старой квартиры, здесь температура воды меняется сразу. Тонкие струи больно бьют по шрамированной коже; Даби почти ощущает то, про что можно сказать «больно», и тогда понимает: ему не холодно, это только его мозг играет в безумные скачки температуры. Даби провел ладонью по волосам и вдруг задумался о том, что он давно не обновлял цвет. Наверно, теперь он еще больше похож на Тодороки Тойю из прошлого - неудивительно, что семья так быстро признала его. Даби горько усмехается. Поразительно, как вещи, без которых он раньше жить не мог, теряют свое значение. Еще месяц назад он ежедневно проверял шевелюру на наличие корней, хотя бы на толику отличающихся от черного, а теперь это так не интересно, так не важно, что, даже смотря в зеркало, Даби не придает никакого значения своему внешнему виду. Маленькая горячая капелька стекает по кончику носа, замедляясь на подъеме и падая на нижнюю губу. Даби машинально облизывается и закрывает глаза. Клонит в сон. Он выключает воду и вытирается первым попавшимся полотенцем. Часть бинтов отходит от кожи, но Даби чувствует себя слишком вымотанным, и просто уходит к себе, сразу же падая на кровать. Если не открывать глаза, если на секунду представить, что всего этого не было, то становится почти не страшно. Кажется, оглянешься — и по правое плечо смешно танцует смеющийся Шигараки, пьяно протягивающий затертую старую кружку, из которой выплескивается смесь всего оставшегося алкоголя. Волосы его как всегда неряшливы, но от этого он только привлекательней, потому что Даби точно знает, или по крайней мере хочет верить, что Томура не каждому позволяет смотреть на себя в домашнем виде — растянутой у горловины футболке и мятых спортивных штанах, покрытых катышками. Свет мигает из-за сбоя и вылетевших пробок. Даби отхлебывает из кружки и морщится — слишком ядерная смесь — а напротив него уже не Томура, а кто-то страшный, с торчащей из плеча костью и почти полностью разложившейся болотно-желтой рукой, внутри которой множество маленьких тел голодно шевелятся. Кружка падает на кафель и с треском разбивается. Осколки ложатся в опасной близости от босых стоп Даби. В груди больно колет, как будто один из них впился в кожу, игнорируя законы физики. Шигараки, или тот, кто им был, шагает вперед, и под его весом керамика хрустит. Даби дергается и лопатками ударяется о что-то твердое и гладкое сзади. Воздух спирает. Томура пришпиливает его к стене, надавливая левой рукой на шею, и становится не приятно, а как-то страшно и холодно. Он остро улыбается, и в попытке отыскать его глаза, Даби сталкивается с плотным занавесом отросших, белых как паутина, волос. — Почем… — хрипит Даби, пытаясь не смотреть на то, что когда-то было конечностью. Шигараки приставляет длинный костлявый палец к бледным кровящим от сухости губам, и фаланга мажется в красный. Даби крепко сжимает веки и напрягает все тело, будто готовясь к удару, и… Просыпается. В дверь кто-то стучит. Даби хрипло выдает «да», о чем тут же жалеет. Старатель медленно приоткрывает дверь, будто ему неловко. С каких пор он уважает чужое личное пространство? Даби так давно этого не делал, но теперь снова сравнивает себя с отцом. Может, он так лез к Томуре просто потому, что его не научили личным границам? — Сынок, ты не спишь? Когда Даби был младше, все было проще. Все, чего он хотел — найти в себе силы непослушать всегда недовольного им отца и научиться зажимать барре на гитаре, которой у него не было. Все было просто, когда он обещал Тенко поддержку в диспансере и целовал его, умирая от переизбытка чувств. — Нет, — помотал головой Даби. Но теперь Томура умер, и все стало так сложно, что легче засадить себе в горло кухонный нож или утопиться в Москва-реке. — Спускайся кушать, мы все тебя ждем. Даби сглатывает. Энджи — почти двухметровый, красноголовый и известный на всю страну — мнется на его пороге. — Я не голоден. Спасибо. — выдавливает Даби. — Да, конечно, — грустно, но не удивленно вздыхает Тодороки старший, собираясь уходить, но в последний момент возвращается и садится на край кровати. Во всех его чертах лица — четко очерченном квадратном подбородке, сильных скулах, холодно голубых глазах — Даби узнает себя, и от этого к горлу подкатывает тошнота. — Я знаю, ты не хочешь говорить со мной после всего, что я сделал, но мне очень нужно знать, Тойя, это вопрос твоей безопасности. Как ты оказался в агентстве Тошинори? — Даби сжимает губы, — Сынок… Шигараки Томура взял тебя в заложники? Даби кусает губы, не своим голосом отвечая: — Да. И тут же дергается — если он добровольно сдал каждую свою часть Шигараки, разве может он так говорить? Энджи округляет глаза. Его уверенное лицо пронзает страх. Он говорит что-то о своей вине и опасности для всей семьи. Даби не слушает. Разозлился бы Томура, услышав его слова? Наверно, ему было бы все равно. Даби выдергивает из мыслей, когда отец заводит старую шарманку, снова предлагая спуститься к семье, а потом считывает неопределенное покачивание головой как «да, конечно». Даби проходит по светлому коридору с фотографиями в ажурных, должно быть в дань традициям, рамах. В нескольких местах, прислоненные к стенам, стоят маленькие квадратные столики на тонких, закручивающихся к низу, ножках, а на них, в прозрачных вазах, располагаются какие-то искусственные цветы. Даби поджимает губы. Искусственные, потому что у Энджи аллергия, это он помнит с детства. Надраенный до блеска, белый кафель под ногами перекрывает такой же идеально чистый серый гладкий ковер, но, даже ступая по нему, Даби ощущает холод, пробивающий снизу. Разве в этом доме нет подогрева полов? Даби помнит не все, но никогда раньше в детстве ему не было холодно. Даже зимой. Когда они добираются до лестницы, Даби щурит глаза, потому что из огромного стеклянного окна в несколько этажей идет слишком много света. Даби подмечает, что Томура, наверно, никогда и ни за что не согласился бы здесь жить. «Никакого личного пространства», — с привычным раздражением в голосе проговорил бы он. Даби берется за поручень. Не до конца просохшая под бинтами кожа болит и чешется. Но какая в принципе разница, если Томуры больше нет? Даби сглатывает и останавливается, а Старатель обеспокоено смотрит на него, и это почти бесит: нужно было волноваться, когда ему было пять, десять или пятнадцать - теперь уже ничего не исправить. Даби игнорирует отца и спускается дальше. Почти сразу после мраморной лестницы он видит большой овальный стол, за которым сидят трое человек, а поодаль от него — высокую живую ель, пестрящую самыми разнообразными игрушками и гирляндами, и эта разноцветная громадина настолько не вписывается в общий черно-белый искусственный антураж, что Даби уже заранее знает — это дело рук Фуюми, и отцу затея явно не понравилась. Как сестре удалось уговорить родителя на такую авантюру, остается загадкой, и Даби выбирает себе место подальше от всех. Беловолосая, с несколькими огненными прядями, Фуюми тут же встает, а за ней и младший братик Шото. Лицо девушки выдает радость вперемешку с волнением - она будто предвкушает настоящее воссоединение семьи, но, как только она замечает, что Нацуо, такой же беловолосый как она сама, остался на своем месте, ее тонкие светлые брови хмурятся, и она мягко касается его плеча кончиками пальцев, чтобы напомнить о принятом в Старательском доме приветствии. Брат нехотя следует ее примеру. Для себя Даби делает вывод, что Нацуо редко бывает здесь. Когда глава семьи садится, за ним опускаются и дети. Несколько минут над столом висит тревожная тишина, но Фуюми решает разрядить обстановку и рассказывает Даби о блюдах, стоящих перед ним. Все это девушка приготовила сама, и Даби натягивает благодарную улыбку, видя, какой энтузиазм загорается в ее глазах, когда она говорит о поварском деле. Неужели хоть кто-то в этой семье не растерял остатки жизнелюбия? Самый младший из них — Шото — сразу же переходит к еде и, будто ничего не изменилось, выбирает для себя холодную собу. Его красно-белые волосы аккуратно ложатся на лоб, говоря о принадлежности сразу к двум великим династиям. Нацуо, в отличии от старшей сестры и младшего брата, ведет себя показушно неправильно, закидывая голень на колено и щелкая что-то в телефоне. Даби переводит взгляд на тарелки, наполненные самыми разнообразными, но в основном традиционными, блюдами России и Японии, поскольку Рей Тодороки, единственная супруга Энджи, была чистокровной японкой, и с детства приучала своих детей чтить традиции. Даби протягивает руку к ближайшей посудине и замирает. От мыслей о трапезе сильно тошнит. Ладонь приземляется обратно на колено. Нацуо вызывающе закидывает ногу на стол, глядя прямо на Старателя и будто гадая, на сколько хватит его терпения. К удивлению Даби, первые несколько секунд отец держится отлично, но, когда Нацуо демонстративно записывает голосовые сообщения, болтая о чем-то своем, Старатель кладет вилку и нож возле своей тарелки. — Прояви уважение, Нацуо. Твоя сестра полдня старалась, чтобы приготовить это. Нацуо хмыкает, словно говоря «я так и знал», но остается в прежней позе. — Конечно, в этой семье дети сами заботятся друг о друге, а отец не делает ни-че-го. — Нацуо… — тихо и расстроено шепчет Фуюми. Даби помнит, что, еще до его «смерти», все семейные собрания заканчивались именно так, но только по его вине. Будучи подростком, он сам нарывался на злость отца, потому что сказать хотелось многое, а в семье Тодороки это было запрещено. — Сядь нормально. — с закипающим гневом выговаривает Энджи, — Твой брат только спустился к нам, не порть вечер. В этот момент Нацуо сносит крышу. Он подскакивает с места и ударяет кулаком о стеклянный стол. Шото откладывает палочки в сторону. — Ты серьезно? — кричит он, — Ты это сейчас серьезно?! Посмотри на него, — Даби становится некомфортно от вытянутой в его сторону руки, — Это все, все ты сделал! Неужели ты думаешь, что какой-то там дурацкий ужин все исправит?! Ты ни капли не изменился, отец. Извини, Фуюми, я правда пытался. Но я никогда не смогу простить его! Нацуо отодвигает стул, и в его движениях чувствуется злоба. Фуюми встает и следует за его удаляющимся силуэтом. Даби несколько раз моргает. Голова начинает гудеть, и он почти рад, потому что может отправиться наверх. — Извините меня, — подает голос он, — мне что-то нехорошо. — Тебе помочь? — первый раз за все время открывает рот Шото. — Нет, — Даби быстро мотает головой, собираясь уходить, — просто полежу немного. Поднимаясь по лестнице, он слышит, как Шото что-то говорит отцу, а Энджи тихо и виновато отвечает ему. В своей комнате Даби осторожно снимает бинты — слишком уж все зудит, и через секунду жалеет об этом — обтираясь о футболку, ссадины и синяки еще больше болят.