Состояние полураспада

За невысоким бежево-коричневым кирпичным забором были устроены клумбы, которые сейчас, однако, не радовали обилием цветов: из-под снега виднелись только подрезанные стебли роз. Центральная дорожка была вымощена плиткой такого же цвета, как и забор, и идеально расчищена от снега. Чуть поодаль, уже за клумбами, росли высокие многолетние сосны, отбрасывающие мохнатые тени на сугробы под ними. За деревьями стояло белое здание, своими размерами значительно превосходящее многие загородные коттеджи. Фасад его казался очень аккуратным, на нем не было ни трещин, ни чего-либо другого, портящего вид. Как только Даби ступил на порог лечебницы, он почувствовал — что-что здесь беспокоит его. Он следил за эмоциями сестры и проходящих мимо санитаров, предполагая, что дело в нем, пока наконец не понял. В этом здании почти все садняще белое: и полы, и потолки, и посуда, и даже мебель, а от стен идет давящий запах смерти. Даби оглядывается по сторонам, следуя за сестрой, уверенно шагающей по широкому коридору. Спустя какое-то время, Фуюми приводит его в небольшую комнату, где на белоснежных простынях сидит такая же беловолосая мама. «Мама, это она, мама!», — кричит что-то внутри него, и ком подкатывает к горлу. Постаревшая, но почти такая же, какой он ее запомнил: светлокожая, тихая и маленькая, с абсолютно японскими чертами лица и серо-коричневыми глазами, она сидела на заправленной постели и чего-то ждала, уставившись в стену напротив лишенным смысла взглядом. Даби помнил прохладу ее ладоней, дарящих успокоение содранной в попытке превзойти себя коже колен, и страх, но не перед ней, а за нее, каждый раз, когда отец возвращался с работы. Фуюми прошла вперед и присела на кровать рядом с ней, белые простыми примялись под ее весом. — Здравствуй, мама. Сегодня к тебе пришел кое-кто еще. Из высокого прямоугольного окна удивительные для зимы теплые объемные лучи солнца падали на ее плечи, спину и затылок. Лишенные пигмента волосы казались золотистыми по краям. Даби сделал неуверенный шаг, и она оторвала взгляд от стены, чтобы крепко впиться им в лицо Даби. По спине пробежал холодок. Мама будто стала для него чужой. Совсем не его мамой, которая мягко гладила его по голове и читала книжки на японском перед сном. — Кто этот человек, Фуюми? Фуюми мягко накрыла ее, лежащую на укрытом белой тканью колене, руку своей. — Это Тойя, мама. Наш Тойя. Еще никогда Даби не было так тоскливо от упоминания его настоящего имени, как когда постаревшее, но имеющее очень правильные черты, лицо матери исказилось в гримасе ужаса. Он стоял перед ней с обожженной до синевы кожей, красно-черно-белыми отросшими волосами, торчащими во все стороны, и нечитаемыми эмоциями. Стало стыдно за себя. За свое существование. В карманах брюк Даби до крови раздирал кожу на пальцах. Она встала и сделала несколько шагов к Даби. Ее серые глаза выглядели очень опечаленными. — Тойя, это правда ты? — Надрывным голосом произнесла она. Тогда многое стало открытием для Даби: что мама не злится на него, не не хочет видеть его, из-за того, что он есть, и самое главное — что от этого только больнее. Он долго молчал — потому что говорить было слишком тяжело, но по привычке, уже машинально, держал себя в узде и не показывал эмоций внешне. Даби был убежден — если притворяться достаточно долго, ложь станет правдой. Когда маленькие аккуратные ладони обняли его под лопатками, он не почувствовал прохлады, но ощутил тепло, словно мама всегда давала ему именно то, в чем он так нуждался. Она тихо, но горько плакала, и Даби знал, что причина этому — его отец. Он ненавидел Энджи Тодороки каждый раз, когда тот грубо и унизительно обращался с ней — потому что это ее расстраивало, но теперь он сам не сильно отличался от отца — поэтому ненавидел и себя тоже. Его руки были бессильно опущены, хотя он очень хотел обнять ее в ответ. Он больше не хотел разочаровывать маму, но понимал, что это не в его силах. Когда ее узкие плечи наконец успокоились, она отступила назад. — Где же ты был, Мусуко? Даби сглотнул. Мама всегда называла так только его; ни у Нацуо, ни у Шото не было подобных прозвищ. Теперь Даби задумался над тем, что может поэтому он так не любил свое настоящее имя. Его выбирал отец, а потому оно всегда ассоциировалось именно с ним. — Я… — тихо и хрипло произнес Даби, не зная, что сказать, чтобы не заставлять ее беспокоиться дольше, — со мной теперь все хорошо. Она покачала головой и грустно улыбнулась. — Больше не уходи так надолго, Мусуко. За спиной Даби раздались шаги, но он сам этого не заметил, и отступил от прохода только когда Фуюми позвала его по имени. Мужчина среднего возраста, выглядящий слишком солидно для медбрата, постучал по арке открытой двери. — Рей, нам пора на обед. Фуюми мягко улыбнулась, и Даби показалось, что она очень-очень похожа на маму. — Пойдем, — сказала сестра ему, — мы придем сюда еще, если ты захочешь. Ведомый эмоциями Даби взбалмошно и громко выговорил: — Да, мы обязательно придем еще! — обращаясь уже к маме. Фуюми и Даби выходили из здания молча. Они проследовали к кирпичному забору, и даже тогда сестра не нарушила тишину. Даби посмотрел на Фуюми. К удивлению для себя, он обнаружил, что она тоже не хочет возвращаться домой. Он не мог объяснить, как понял это, он просто чувствовал, что этот визит взбудоражил ее чуть ли не больше него самого. Поднялся ветер. Белесые волосы сестры разметались по ее светлому лицу, перечеркивая голубые, такие же как и у него самого, глаза. Фуюми медленно улыбнулась ему, но эмоции, застывшие в ее радужках, не поменялись. Даже в такую погоду румянец не проступал на ее фарфоровых щеках и узком носе. Когда они садились в машину, Фуюми еще улыбалась. Она будто говорила Даби что-то без слов, вот только он не мог понять, что именно. Потом пошел дождь, и она отвернулась к окну, поэтому Даби больше не видел ее лица. Маленькая Фуюми улыбалась очень часто, они все улыбались часто. Учитывая, что Даби был самым старшим, мог ли он сохранить эти улыбки в том первозданном виде и должен ли был? До инсценировки своей смерти Даби мог держать сестру на руках, потому что она была меньше него не только по возрасту, но и по телосложению. Теперь же Фуюми представлялась взрослой девушкой со своими проблемами и мечтами. Он никогда не хотел бы для сестры такой судьбы. Однажды Даби познакомился с одним темноволосым парнем в баре, где он раньше работал. Позже они стали близкими друзьями, поэтому обстоятельства их первой встречи могут показаться удивительными. Хотя многие люди приходили туда, чтобы завести отношения на одну ночь, проституция не поощрялась, поскольку владельцу не были нужны лишние проблемы с полицией. Как законопослушный сотрудник, Даби посчитал своим долгом сообщить хозяину о замеченном у выхода парне сомнительного вида, принимающего деньги от мужчины пожилого возраста, но не дающего ничего взамен. Посчитал, но не сделал, потому что Даби всегда думает одно, говорит другое, а делает третье. Ну, и потому, что в нем проснулся воспитанный обстоятельствами детства синдром спасателя. Даби вместе с Тогой напоил парня чаем, а позже расспросил о его профессии и предостерег, советуя убираться по-хорошему. На следующий день Даби встретил его на том же месте. Он испытал раздражение, а потом, принятый за угрозу, случайно ввязался в драку с сопровождающим парня, как он выразился, «клиентом». Даби не был физически сильным человеком, но вышедший на улицу персонал заведения взял количеством: нападавшие унесли ноги, но уже знакомый всем парень остался стоять на месте. По его взгляду было понятно, что он не хочет возвращаться туда, откуда пришел, и тогда Даби поделился с ним сигаретой и спросил его: — Зачем ты продолжаешь делать то, о чем жалеешь? И парень, ежась в короткой парке зеленого цвета, ответил: — Уже поздно что-то менять. Даби, недавно только переступивший черту совершеннолетия, возразил: — Никогда не поздно все изменить! С тех пор тот парень стал работать в баре вместе с Даби и Тогой. Он разорвал все связи с незаконной работой, хотя это было непросто и даже опасно. Даби снова посмотрел на сестру. Он был глупым раньше. Уже поздно. Такси остановилось у небольшой кофейни, и Даби посетило смутное чувство дежавю. Фуюми вышла, продолжая молчать, и Даби последовал за ней. В кофейне Даби обращает внимание на то, как сильно Фуюми с ее белесыми кожей и волосами выделяется на фоне других людей. Она заказывает себе черный жасминовый чай, и Даби, не особо разбираясь в этом, просит любой черный. Он продолжает с удивлением замечать схожесть между самим собой и сестрой, хотя они не виделись много лет. Внешностью Фуюми пошла в маму — начиная с хрупкого телосложения и заканчивая структурой волос, только цвет глаз у нее такой же, как у отца — холодно-голубой, пронзительный. Что касается характера, Фуюми успела показать себя как очень доброго семейного интровертного человека. Даби подумал, что он, должно быть, тоже был бы таким, если бы его жизнь не вышла такой… Такой. В Новогоднюю ночь Даби слышал, как сестра обсуждала школу с отцом, и сделал вывод, что она применила свои данные ребенка-билингва и стала учителем. Еще в детстве девушка проявляла интерес к родному языку матери. Даби не был знаком с нынешним положением дел, но мог предположить, что Фуюми не забросила японский, в то время как он сам вряд ли сумел бы составить даже простое предложение. Если подсчитать, Фуюми должна была только-только закончить университет. Странно, что отец позволил ей самостоятельно выбрать профессию. С другой стороны, дети, у которых преобладающий ген не его, никогда не были ему нужны. — Почему ты не забрала ее домой? — все же нарушил молчание Даби. В кафе играла какая-то легкая музыка, посетителей было немного, но из-за путавшихся мыслей Даби не мог различить и строчки. «Ты», — потому что Нацуо ведет себя безответственно, а Шото до совершеннолетия еще целый год. Старателя, конечно, Даби не брал в расчет. Фуюми отпила немного чая. Она грустно посмотрела на брата. — Мне бы о себе суметь позаботиться. А дома отец. Он очень-очень старается, чтобы все исправить, но… Ты сам видел, что происходит с Нацу. Врачи говорят, она идет на поправку, но ей нельзя волноваться. Сколько бы лет ни прошло, Даби всегда будет помнить день, когда маму забрали. Это случилось, когда Даби было тринадцать, а Шото почти пять. Отец довел ее до истерики, когда она уже не могла контролировать себя. А Шото, так сильно похожий на отца, попался под руку. В то время Даби уже начал убегать из дома, но еще не на долго. Он тысячи раз винил себя за то, что не оказался на месте брата, а потом за то, что все они появились на свет как последствие ожиданий, которые он сам не оправдал. Несмотря на это, Даби не представлял, чем бы все закончилось, поменяйся он с Шото местами: с одной стороны, он был похож на отца еще сильнее, но с другой — Старатель вряд ли наказывал маму так сильно за это. На Даби ему было все равно еще с его четырехлетнего возраста. Даби знал, что для мамы лучше не видеть отца. Но он так же не понимал, почему Нацуо или Фуюми не могли снять для нее какой-нибудь уютный домик за городом подальше от суеты. Словно прочитав его мысли, Фуюми вздохнула. — Если за ней не будут присматривать врачи, она может наложить на себя руки. Даби стало не по себе от того, как привычно она это говорит. Он улыбнулся правым уголком губ. У детей Тодороки просто невероятная генетика. Даби больше не хотел говорить о маме — это сильно расстраивало его, и он не горел желанием ругаться с сестрой. — Что у вас дома делает Ястреб? — Наугад перевел тему он, делая глоток чая. На самом деле, эта тема действительно интересовала Даби, но он не был уверен, уместно ли спрашивать об этом сейчас. — Ох., — казалось, сестра благодарна за это, — Нацу он не нравится. Если тебе тоже, мы что-нибудь придумаем. Он очень помог отцу по работе в свое время, хотя, если честно, я стараюсь не смотреть новости — становится слишком тревожно, не могу точно сказать, что там произошло. Потом еще и уберег Нацуо от отчисления. Только отец об этом не знает. И ты не говори. Нацуо так дуется, потому что Ястреб расскажет все отцу, если он начнет прогуливать пары как раньше. Я думаю, это к лучшему. — Она немного замялась, решая, стоит ли это озвучивать, — Насколько я знаю, его родители умерли, когда он был еще совсем маленьким, отец забрал его в свою агентство очень рано. Возможно, вы встречались в интернате? — Она вопросительно посмотрела на Даби. Тот пожал плечами. Если и встречались, это было уже очень давно. — Вы одногодки. В общем, отец для него… Как отец. Даби саркастично поднял брови. Ну хоть для кого-то, в самом деле. И с чего это Старателю приспичило брать на воспитание ребенка, когда у него был свой? Даби также вспомнил, как он заявлял, что у Ястреба не может быть никаких проблем. Стало неловко. Но только на мгновение. Потом стало похуй. — Понятно. — равнодушно ответил Даби, — Думаю, Нацуо он не только поэтому не нравится. Помимо напускной доброты, было в Таками что-то раздражающе правильное, из-за чего Даби хотелось бить его лицом об стену. Сестра пожала плечами. Вероятно, она уже устала разбираться в том, кто и почему не нравится ее среднему брату. Дальше разговор как-то не клеится. Даби ожидает, что ему будет неловко, но по итогу не ощущает совсем ничего. В последнее время он перестал замечать за собой эмоции; Даби не злится и не печалится, хотя еще час назад испытывал так много, что не мог подобрать нужных слов. Даби немного раздумывает над этим, в тишине допивая свой мятный чай, и решает, что это правильно. Не так много времени прошло с его неуклюжей попытки суицида, он еще помнит, как это больно — чувствовать все время.

***

Они возвращаются в дом уже под вечер, несколько часов просидев в телефонах. Даби внутренне поражается своему новоприобретенному похуизму, когда сестра, неловко замявшись, просит его написать отцу, потому что тот «волнуется», и он бросает ровное «как-нибудь потом», поднимаясь к себе. Все оставшееся время Даби посвящает просмотру реакций на ютубе и скуриванию сигарет: он больше не переживает, что комната и вся одежда провоняются. Даби также рассматривает убранство помещения: он по очереди выдвигает ящики стола и проходится взглядом по школьным принадлежностям, и зеленые тетради, на удивление, не покрытыми слоем пыли. Подчерк у него как в детстве, так и сейчас, оставлял желать лучшего: маленький Тойя слишком сильно давил на ручку, поэтому буквы получались острыми, наклонными и непонятными, а соседи по парте предпочитали пересаживаться; Даби же писал размашисто, не обращая внимания на то, как выглядят написанные им строчки. К счастью, отец никогда не ругал сына за подчерк. Причиной этому была схожесть: Тойя писал один в один как Энджи, и чем больше стиль написания сына походил на отцовский, тем сильнее гордился Тойя, и тем чаще Старатель возлагал на первенца непосильные надежды. Даби захлопнул ящик. Ему не нравилось вытаскивать из себя детство, но воспоминания почти всегда приходили сами и без спроса.