Последняя воля павших небес

***

Я сидел в одиночестве на боковой деревянной скамье старой телеги, скрипящей подо мной при каждом движении. Доски, потемневшие от времени и сырости, были гладкими, но холодили даже через толстое меховое пальто. Сумка с моими пожитками – книгами, саблями, консервами и прочим – стояла у ног, слегка покачиваясь, когда телега подпрыгивала на неровностях. От нечего делать я размышлял обо всём сразу: о снежной пустыне, о том, как оказался здесь, в этом странном мире, где снег соседствует с зелёными лесами. Мой взгляд блуждал по лагерю, цепляясь за каждую деталь, словно я пытался собрать из них ответы на вопросы, которые не мог сформулировать. Лагерь искателей кипел жизнью. Люди в зелёной форме с красными галстуками суетились, как муравьи перед дождём. Кто-то рылся в куче деревянных ящиков, вытаскивая верёвки, инструменты и свёртки с тканью, другие спорили у стола, заваленного картами, тыкая пальцами в пергамент и перекрикивая друг друга. Их голоса, громкие и звонкие, разносились по округе, смешиваясь с треском костров и звоном стали – где-то неподалёку точили клинки или чинили упряжь. Несколько человек, сидя у палаток, торопливо подшивали одежду и обувь, их иглы мелькали в быстром ритме, а лица были сосредоточенными, будто время поджимало. Все они, судя по всему, готовились к какому-то походу, и эта суета, полная энергии, казалась мне одновременно чужой и притягательной. Я невольно залюбовался ими. Все как на подбор – молодые, здоровые, с живыми, открытыми лицами. Девушки, которых было немного, выделялись миловидностью: их длинные волосы, заплетённые в косы или собранные в хвосты, развевались на ветру, а смех звенел, как колокольчики. Парни, высокие и поджарые, двигались с лёгкостью, будто мороз и тяжесть сумок им нипочём. Но больше всего меня поразили их глаза – яркие, горящие энергией, полные жизни. Они болтали, ругались, смеялись, их мимика и жесты были такими живыми, такими искренними, что я почувствовал укол тоски. За последние годы в британской глухомани, среди хмурых, измождённых людей, я отвык от такого зрелища. Там, в колонии, лица были серыми, взгляды потухшими, а улыбки – редкостью, которую берегли, как драгоценность. Здесь же всё было иначе, и я невольно задумался: что за место, где люди могут быть такими… живыми? Я перевёл взгляд в другую сторону, туда, где Альбедо и Тимей отошли с тем самым рыцарем. Они стояли на просёлочной дороге, у границы лагеря, обозначенной низким частоколом из заострённых кольев. Рыцарь, брюнет в странных доспехах, которые я никогда не видел – лёгких, но с причудливыми вставками и гравировкой, – оживлённо рассказывал что-то, активно жестикулируя. Его руки то указывали на лес, то на горы, то взлетали вверх, словно он описывал что-то грандиозное. Альбедо и Тимей слушали внимательно, лишь изредка вставляя короткие фразы. Альбедо, как всегда, выглядел собранным. Тимей, напротив, казался уставшим – его плечи были опущены, а волосы, выбившиеся из-под капюшона, слиплись от сырости. Их разговор, судя по всему, был важным, иначе зачем уходить так далеко от телеги? Я лишь вздохнул, понимая, что мне остаётся только ждать. Других вариантов у меня не было. Слава Богу, что эти двое вообще мне помогают. Если бы не они, я, скорее всего, так и остался бы в той снежной яме, замёрзший и забытый. Даже если бы чудом спустился с гор, кто стал бы возиться с чужаком, с которым нельзя поговорить? В лучшем случае меня приняли бы за шпиона, в худшем – огрели бы по голове и обобрали до нитки. Я знал, как это бывает: в колонии чужаков не жаловали, а в снегах и вовсе не церемонились. Но Альбедо и Тимей… Они не просто вытащили меня, они заботились, вернули вещи, даже оружие оставили. Может, это Господь направил их ко мне? Я сжал крестик на шее, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Без их помощи я мог бы не проснуться вовсе, и эта мысль, тяжёлая, как камень, осела в груди. — Нда уж… — выдохнул я, опустив взгляд на свои руки. Кисти выглядели чужими. Я и раньше не был толстяком, но теперь обхват запястий стал таким тонким, что я легко обхватил их пальцами другой руки. Кожа, бледная, почти прозрачная, натянулась на костях, и тёмные вены проступали под ней, как реки на карте. Ногти – серо-белые, потрескавшиеся, будто старое стекло, – вызывали оторопь. Не поломанные, а именно покрытые мелкими трещинами, как пересохшая земля. Я осторожно потрогал их, ожидая боли, но ничего не почувствовал. Выглядело это скверно, и я невольно задумался, в каком состоянии был, когда меня нашли. Если сейчас я такой, то тогда… Лучше не думать. Я покачал головой, отгоняя мрачные мысли. Когда увижу себя в зеркале – вздохну от ужаса или уже буду здоров? Вопрос без ответа, но он грыз, как заноза. — Александр, — голос Альбедо, чётко выговоривший моё имя, выдернул меня из раздумий. Я поднял взгляд и увидел, как он ловко запрыгнул на телегу, его плащ слегка качнулся, как крыло. — М? — я «очнулся», поспешно убирая вытянутые ноги с прохода, чтобы не мешать. Погрузившись в мысли, я не заметил, как они вернулись. Рыцарь уже сидел на месте возницы, поправляя свои взъерошенные волосы, которые торчали во все стороны, будто он только что снял шлем. Альбедо сел напротив меня, его голубые глаза смотрели с едва заметной улыбкой, а Тимей устроился справа, ближе к вознице. Он держал в руках сложенный камзол, щеголяя в белой рубашке и расстёгнутом жилете. Их сумки, такие же кожаные, как моя, стояли рядом, аккуратно прижатые к скамьям. Я невольно прищурился. Тимей не мёрз? Солнце, конечно, припекало, но холодный ветер с гор, до которых было всего несколько сотен метров, гулял по лагерю, качая кроны берёз и траву. Даже я, в тёплом пальто, чувствовал, как мороз пробирается к коже. А Альбедо, к слову, тоже расстегнул плащ, обнажив жилет и рубашку. Странно. Может, они привыкли к такому климату? Или это я, после снегов, стал слишком чувствительным к холоду? Разговора не было – да и о чём говорить, если слов друг друга мы не понимаем? Как только все устроились, рыцарь молча взялся за поводья, и телега, скрипнув колёсами, тронулась. Конь, серый, с пятнами грязи на шкуре, лениво переступал копытами, и телега, покачиваясь, двинулась по просёлочной дороге, прочь от лагеря, в сторону города с высокими стенами и мельницами, который Альбедо нарисовал на своём планшете. Я откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как крестик качается на груди, и приготовился к долгому пути, всё ещё размышляя о том, что ждёт меня впереди – и как извиниться перед Тимеем за тот нелепый случай у реки.

***

Покинув лагерь, мы двинулись по единственной дороге, петляющей между древними руинами и редкими деревьями. Телега тряслась на каждом камне, которых вблизи лагеря было столько, что я невольно стискивал зубы, чтобы не прикусить язык. Сумка с моими вещами – книгами, саблями, консервами – подпрыгивала у ног, и я то и дело проверял, не вывалилась ли она. Но эти неудобства были мелочью по сравнению с видами вокруг. Долина, через которую мы ехали, была дикой, почти первозданной. В одной стороне простирались глубокие низины, поросшие высокой травой, в другой – возвышались крутые холмы, утыканные серыми скалами, похожими на кости земли. Деревья росли кучками, в основном вдоль дороги, их тонкие стволы гнулись под ветром, а листва шелестела, как шёпот. Равнины, усеянные цветами – жёлтыми, красными, синими, – казались картиной, которую я видел когда-то в детстве, но не мог вспомнить, где. Ветер нёс запах земли, травы и свободы, и я невольно вдыхал глубже, пытаясь удержать это чувство. По мере пути пейзаж становился всё более странным, почти пугающим. Мы спустились по склону холма, и телега въехала в широкое ущелье, высотой метров пятнадцать. Его стены, гладкие, словно отшлифованные временем, были покрыты тонким слоем мха и инея, а сверху, где расщелина расширялась, пробивались лучи солнца, заливая дорогу мягким светом. Камни под колёсами хрустели, а воздух здесь был прохладнее, с лёгким привкусом сырости. Рыцарь, сидевший впереди, вдруг бросил короткую фразу, его голос звучал спокойно, но с ноткой предупреждения: — Хиличурлов отвадили отсюда пару дней назад, но всё равно глядите в оба. Альбедо и Тимей лишь кивнули, их лица остались бесстрастными, и я решил не заострять внимание, хотя в груди шевельнулось беспокойство. Хили… чурлы? Слово звучало зловеще, как название какого-то племени или чудовищ, и я невольно сжал рукоять сабли на поясе, проверяя, на месте ли она. Ущелье не было тёмным – солнце стояло высоко, и расщелина сверху казалась шире, чем дорога внизу, – но что-то в этом месте настораживало. Я заметил странные следы на песчаной тропе: мелкие, похожие на отпечатки босых ног, но с когтями, и несколько обломанных веток, торчащих из земли. Мы ехали минут пять, и только выехав из ущелья, я почувствовал, как напряжение в плечах отпускает. Если бы мы задержались, что-то точно пошло бы не так – я чувствовал это кожей. Дорога снова выровнялась, и я, пытаясь отвлечься, разглядывал окрестности. Вскоре мой взгляд зацепился за что-то странное – голубое и округлое, мелькавшее в высокой траве в метрах десяти от телеги, со стороны Альбедо. Оно… прыгало. И издавало мерзкие, хлюпающие звуки, от которых волосы на затылке встали дыбом. Я прищурился, пытаясь разглядеть, но трава мешала. Кажется, там было три или четыре шарообразных существа, размером с собаку, голубых, как лёд, но с липкой, блестящей поверхностью, будто покрытой слизью. Они подпрыгивали, ломая кустарник с хрустом, и их движения были такими неестественными, что желудок сжался от отвращения. Я почувствовал, как холодный пот выступает на лбу, и невольно сжал крестик, пытаясь успокоиться. Что это за твари? Животные? Монстры? Я не хотел знать, но не мог отвести взгляд, пока одно из них не повернулось, показав что-то вроде лица – безглазого, с тёмной щелью вместо рта. Это было слишком. Я резко отвернулся, скрестил пальцы в замок и уставился в небо, где кружили птицы с длинными крыльями, похожие на аистов, но с яркими красными перьями. Про себя я начал читать молитву: «Господи, спаси и сохрани…» Слова, знакомые с детства, текли медленно, успокаивая, как тёплая вода. В снежных пустошах молитва не раз помогала мне отрешиться от мира, пережить страх и холод, и сейчас я надеялся, что она сотрёт из памяти эти голубые… штуки. Я закрыл глаза, сосредоточившись на словах, и пытался представить дом – не конкретное место, а просто тепло, запах хлеба, голос матери. Но образы ускользали, растворяясь в шуме ветра и скрипе телеги. Покой длился недолго. Минут через десять, когда я почти забыл о прыгающих тварях, небо начало заволакивать что-то тёмное. Сначала лишь краешек, потом всё больше, пока треть горизонта не скрылась в тени. Я подумал, что это туча, и даже обрадовался – дождь мог бы отвлечь от мыслей. Но затем я повернулся назад и замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Дерево. Огромное, невероятное, высотой в десятки метров, с мощным стволом, который не обхватили бы и двадцать человек. Его корни, толстые, как канаты, уходили в землю, где текла речушка, образуя озеро с прозрачной водой, в которой отражались облака. Крона, густая и раскидистая, закрывала солнце, отбрасывая тень, в которой могла бы уместиться целая деревня. Листва, ярко-зелёная, шумела на ветру, и этот звук, глубокий и живой, был похож на дыхание земли. Мы проезжали рядом с ним по широкой дороге, постепенно удаляясь, поднимаясь на возвышенность, но я не мог отвести взгляд. Я думал, что шум за спиной – это лес, но нет, это было одно дерево. Одно. И оно было больше, чем всё, что я видел в жизни – больше разрушенных церквей, больше кремлёвских стен, больше любых башен, о которых мне рассказывали. Я повернулся к спутникам, ожидая, что они тоже потрясены, но их безразличие ошеломило меня. Альбедо, с неизменным нейтральным выражением, смотрел в поля, даже не моргая. Его голубые глаза, холодные, как лёд, казались отстранёнными, будто он видел это дерево тысячу раз. Тимей, сложив руки на груди, дремал, его полусонный взгляд был прикован к доскам телеги, а русые волосы падали на лоб, слипшись от сырости. Рыцарь, сидевший впереди, вёл подуставшую кобылу, не удостоив дерево и взглядом. Его руки, крепко сжимавшие поводья, двигались механически, а лицо оставалось спокойным, почти скучающим. Даже конь, серый и покрытый пятнами грязи, не поднял головы, продолжая лениво переступать копытами. Для них это обыденность? Гигантское дерево, голубые прыгающие твари, ущелья с хиличурлами – всё это часть их мира? Я почувствовал себя ещё более чужим, чем раньше. Мой мир – это снег, холод, разруха и борьба за каждый день. Здесь же всё было живым, ярким, но пугающе непонятным. Я сжал крестик крепче, пытаясь найти опору, но даже он казался чужим в этом месте. Где я? И что ждёт меня в этом городе, к которому мы едем? Я откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как телега скрипит подо мной, и приготовился к долгому пути, всё ещё надеясь, что найду ответы – или хотя бы перестану бояться этого мира.

***

К моменту, когда на вечернем небе начали проступать первые звёзды, мерцающие, как далёкие огоньки, наша телега выехала к огромному озеру, чья гладь отражала закатное небо, переливаясь золотыми и алыми бликами. Посередине озера, на вытянутом острове, раскинулся город – тот самый, что Альбедо изобразил на своих рисунках. Мондштадт. Высокие серые стены, окружавшие город, возвышались над водой, их зубчатые края и сторожевые башенки четко вырисовывались на фоне угасающего света. За стенами виднелись крыши домов с красной черепицей, плотно прижатые друг к другу, и десяток ветряных мельниц, чьи белые паруса неспешно вращались, поскрипывая на ветру. На дальнем конце острова, словно венец города, стояла церковь – её шпиль, увенчанный крестом, устремлялся в небо, а рядом высилась статуя ангела с распростёртыми крыльями, белая, как мрамор, и сияющая в лучах заката. Я невольно прищурился, пытаясь разглядеть детали, и сердце ёкнуло: церковь напоминала католические соборы, о которых рассказывал отец Павел, показывая мне старые гравюры. Но здесь всё было величественнее, почти нереальное, как из сказки. Телега катилась вдоль берега, и я, сидя на скрипучей скамье, впитывал это зрелище. Вдруг в городе начали зажигать фонари – один за другим, словно звёзды, спускающиеся на землю. Мондштадт засиял мягким золотым светом, отражаясь в кристально чистой воде озера, и я почувствовал, как дыхание перехватывает. Издалека доносилась мелодия – нежная, струнная, будто кто-то играл на лютне или арфе, и этот звук, вплетённый в шелест ветра, создавал завораживающую гармонию. Город преобразился за считанные минуты, превратившись из серого силуэта в сияющий маяк посреди озера. Я невольно выпрямился, забыв о ноющих коленях, и просто смотрел, не в силах отвести взгляд. — Мондштадт, — вдруг произнёс Альбедо, повернувшись ко мне. Его голубые глаза, обычно холодные, смягчились, и он кивнул в сторону города. — Город свободы. — Мондштадт, — повторил я, пробуя слово на вкус. Оно звучало странно, непривычно, но красиво, как название из старинной легенды. Я не сводил глаз с города, чувствуя, как его свет притягивает меня, обещая ответы – или новые загадки. Альбедо одобрительно кивнул и заговорил с рыцарем-возницей, который вёл нашу телегу. Я не понимал слов, но уловил, что учёный что-то уточняет, его тон был спокойным, но настойчивым. Рыцарь отвечал коротко, устало, будто эта поездка без привалов вымотала его до предела. Его плечи были напряжены, а руки крепко сжимали поводья, словно он ждал, когда наконец сможет отдохнуть. Тимей, сидевший справа от меня, молчал, как рыба. Со скрещёнными руками, он смотрел на Мондштадт, но его взгляд был отсутствующим, погружённым в какие-то свои мысли. Мы ехали вдоль берега, и я, стараясь отвлечься от мыслей о голубых прыгающих тварях и гигантском дереве, наслаждался видами. Вода, тёплый ветер, аромат цветов – всё это успокаивало. После снежных пустошей и морозных гор озеро казалось чудом, а город на острове – обещанием чего-то нового. Я понимал, что скоро придётся выйти из телеги, но пока пытался впитать как можно больше этого момента: блеск воды, шелест травы, далёкую музыку. Рядом с водой, как говорили старшие в колонии, душа становится легче, и сейчас я чувствовал это в полной мере. Никакого холода, никаких теней – только тепло и красота. Мой медитативный настрой грубо прервал выкрик возницы. Я повернул голову одновременно с Тимеем и увидел, как при въезде на каменный мост, освещённый фонарями с коваными узорами, копошилось несколько человек в лёгкой броне, похожей на доспехи нашего рыцаря. Подъехав ближе, я разглядел, что они разбирали кучу разбитых деревянных ящиков, разбросанных по дороге. Ящики были покрыты какой-то вязкой, прозрачной субстанцией, блестевшей в свете фонарей, будто жидкое стекло. Рыцари, пыхтя и ругаясь на своём языке, счищали эту слизь мечами и палками, складывая обломки в аккуратные кучи. Работа явно давалась им нелегко – один из них поскользнулся, чуть не уронив ящик, и его товарищ тут же рявкнул что-то, вызвав смех у остальных. Рядом с рыцарями стоял высокий молодой человек со смуглой кожей, одетый в ту же форму, но без брони. Его тёмная рубашка была расстёгнута у ворота, а белая накидка с меховым воротником развевалась на ветру. Он что-то говорил громким, подбадривающим голосом, размахивая руками, но его тон был скорее насмешливым, чем строгим. Когда наша телега остановилась в нескольких метрах от моста, он повернулся, и его взгляд – точнее, единственный видимый глаз – упал на серую кобылу. Его лицо, и без того выразительное, озарилось удивлением, и он зашагал к нам, не сводя глаз с лошади. Чем ближе он подходил, тем лучше я мог его рассмотреть. Волосы, тёмные, с синеватым отливом, были собраны в высокий хвост, но несколько прядей падали на лицо, закрывая правый глаз, скрытый чёрной повязкой. На руках – чёрные перчатки без пальцев, на ногах – высокие сапоги до колен, почти как мои, но с блестящими пряжками. Коричневый ремень, украшенный синим камнем, туго стягивал талию, а в левом ухе покачивалась серьга с таким же камнем, поблёскивающим в свете фонарей. Его внешность – смуглая кожа, яркие черты, уверенная походка – напомнила мне рассказы о цыганах, которые я слышал в колонии. Там говорили, что они любят яркие украшения и всегда держат ухо востро. Этот парень, конечно, не был цыганом – золотых колец и пёстрых платков не хватало, – но что-то в его манере двигаться, в лёгкой насмешке в голосе вызывало настороженность. Я невольно положил руку на рукоять сабли, просто на всякий случай. Он заговорил первым, голосом певучим, с лёгкой хрипотцой: — Ну и ну, сколько же лет я не видел настоящих лошадей! — он провёл рукой по гриве кобылы, улыбаясь. — Скажи честно, ты ведь не украл это чудо ради нашего ордена? Не поверю, что такая красавица просто так попалась! — Никак нет, капитан Кэйя! — отчеканил возница, не вставая. Его голос был усталым, но почтительным. — Нашёл телегу у Драконьего Хребта, южнее Спрингвейла. Пустая, с лошадью, застряла на мелководье. Рядом – следы борьбы, лужи крови. Тел не нашёл, обошёл всё. Решил гнать в Мондштадт, доложить и запросить расследование. — Лужи крови? Хм, моя версия была романтичнее – ну, знаешь, заблудший путник, телега в реке, героическое спасение, — Кэйя пожал плечами, его улыбка стала шире. Он шагнул к телеге, оглядывая нас. — Ладно, капитан Эола точно заинтересуется твоей кровавой историей. А это кто у нас… О, капитан Альбедо! — его глаз загорелся, когда он заметил учёного. — Вот это сюрприз! Я с утра чуял, что день будет жарким, но нападение слизней и лошадь в Мондштадте – это уже перебор! Что привело тебя в наши края? Опять эксперименты или что поинтереснее? — Капитан Кэйя, — кивнул Альбедо, сохраняя серьёзность. — Мне нужно к магистру Джинн. Есть важная информация для ордена. — Ого, звучит интригующе! — ответил этот цыган, быстро шагая к заду телеги и ловко залезая к нам, садясь на свободное место рядом с Альбедо. Нагло и уверенно.. — Ты же знаешь, я не могу пропустить ничего важного. Если не возражаете, я с вами – вдруг расскажешь что-нибудь занятное по дороге? Или хотя бы намекнёшь, что за тайны везёшь. — Возражений нет, — коротко ответил Альбедо, мельком глянув на Кэйю. — Можем ехать? — О, ещё как можем! — Кэйя повернулся к мосту, где рыцари закончили уборку, сложив ящики. — Эй, ребята, молодцы, что управились! Теперь не спите, следите за мостом! — он кивнул вознице, и телега тронулась, объезжая рыцарей. — А то, знаете, наши новобранцы умудрились разбить аэростат гостей города – по глупости, конечно. Пришлось им тут прибираться под моим чутким руководством. Ну, сами понимаете, молодёжь, всё через ошибки. — Ясно, — сухо ответил Альбедо, глядя на город. — Надеюсь, это не задержит нас. — Да брось, Альбедо, всё под контролем! — новый попутчик откинулся на скамье, скрестив руки. — Кстати, кто твой новый друг? — он кивнул на меня, его глаз блеснул любопытством. — Выглядит так, будто только что из снегов выбрался. Есть история? — Это Александр, — ответил Альбедо, его тон стал чуть мягче. — Мы нашли его в Драконьем Хребте. Он… не местный. Помогаем добраться до города. — Не местный, говоришь? — Кэйя прищурился, изучая меня. — Интересно. Ну, Александр, добро пожаловать в Мондштадт! Надеюсь, ты готов к нашим маленьким сюрпризам – вроде слизней или ветра, который сбивает с ног. Я не ответил, ведь не понял ничегошеньки, лишь коротко кивнул, чувствуя, как его взгляд цепляется за саблю. Кэйя улыбнулся шире и отвернулся, начав напевать что-то под нос. Телега проехала уже половину моста, и открытые ворота Мондштадта, украшенные ковкой, уже маячили впереди.