Последняя воля павших небес

***

1950 год

К концу седьмого десятка нескончаемых морозов от будущего уже ничего не ожидаешь, ни на что толком не надеешься. Вокруг лишь сплошной снег, сковывающий холод и тихая смерть. И сложно кого-то винить в подобном оцепенении, ведь почти не осталось людей, которые помнили бы мир совсем другим. Новые поколения рождались во льдах, в жестоком мире, который совершенно не был рад ничему живому и пытался выдавить из себя остатки человечества. И, по сути, во всём этом огромном, задыхающемся от стужи городе оставался только один человек, который по-настоящему помнил солнечный свет, его ласковое тепло и саму любовь. В промерзшем подвале некогда богатого жилого дома на Невском проспекте и обитал этот человек, хотя, по правде говоря, бывал он здесь редко. Место это было невероятно холодным и тёмным, скудно освещаемым лишь через узкие щели между толстыми досками, которые давно заменяли собой стекла в выбитых окнах. Внутри не было ни малейшего намёка на отопление, ни единого источника света, кроме этого тусклого уличного серого марева. Зато здесь громоздилось немало старых шкафов, тяжёлых ящиков и, что самое странное для такого места, – массивных железных тренажеров. Старых, покрытых пятнами ржавчины, но все еще рабочих механизмов, на которых регулярно изнурял себя тренировками мужчина, которому на вид едва ли можно было дать больше двадцати. Длинные, почти до плеч, седые, почти белые волосы, тусклые голубые глаза и безупречно сложенное тело, рельефное и крепкое, как высеченное из мрамора античное изваяние. Тренажёры стояли здесь совсем не для красоты. В этот самый момент он молча сидел на самом краю истертой спортивной скамьи и глядел на противоположную стену с бесконечно грустным, тяжёлым и задумчивым видом. И наблюдать действительно было за чем. Вся бетонная стена от пола до потолка была густо усеяна пожелтевшими листками бумаги, исписанными мелким убористым текстом и аккуратными таблицами. Что это было? Эти бесчисленные листки воплощали собой жизни тех, кого на самом деле никогда не существовало, но которые изо дня в день «жили» и помогали горожанам – будь то не знающий усталости грузчик на промерзшем перроне или милосердный санитар в смрадном госпитале. На каждом обрывке бумаги были тщательно отмечены придуманные имена, строгие графики работы, короткие выдуманные биографии и прочие мелкие, но жизненно важные заметки. Всё это позволяло ему мгновенно сориентироваться в десятках судеб тех людей, чьи личины на себя добровольно принимал бывший целитель и святой, без остатка отдававший всего себя на благо погибающего людского рода. Он обладал даром и силами, недоступными простому смертному, и использовал это бремя максимально, на пределе возможностей: помогал, тащил, лечил и заменял собой целые сотни рабочих рук на самых тяжёлых и невыносимых местах. Но суровая, безжалостная реальность диктовала свои условия: никакие усилия одного, пускай и невероятно могучего человека, не могут повернуть вспять гибель целого мира. Когда эта стена только начинала заполняться первыми листами, в его груди ещё теплилась надежда, горела робкая искра веры в спасение. А сейчас… Из сотен листков, символизирующих «живых» помощников, оставалось не более пары десятков. И вовсе не потому, что его фальшивые личности «умирали» или попадались. Нет. Погибали настоящие люди вокруг, одно за другим навсегда замирали некогда шумные предприятия, вымирали целые семьи, и вместе с ними умирала сама надежда. Казалось бы: ты надрываешься, работаешь в одиночку за целую бригаду, давая измождённым мужикам лишние часы на отдых и сон рядом с печкой, а на следующий день от лютого мороза или беспощадного голода погибает вдвое больше людей. И с этим абсолютно ничего нельзя поделать. Остается лишь медленно, день за днем, наблюдать, как, несмотря на всё, что ты делаешь, всё вокруг неотвратимо рушится и превращается в прах. Когда-то жила слабая надежда, что уже совсем скоро великие морозы наконец отступят, и чем больше сил ты вложишь сейчас, тем лучше и легче будет потом. Но мороз лишь крепчал, продолжая собирать свой ледяной урожай, а его собственных, казалось бы, безграничных сил уже просто не хватало. Становилось мучительно очевидно, что столица бывшей империи очень скоро падёт, и все те титанические усилия, которые он прикладывал годами, способны лишь на жалкие мгновения отсрочить этот неизбежный конец. Но самым тревожным и до боли грустным было то, что среди всех этих бесчисленных бумажек с именами спасителей не было главного… его собственного имени – Александр. Случайное ли это совпадение или чья-то злая насмешка рока? Неясно. За чередой бесконечных, похожих один на другой дней он и сам уже почти забыл, как звучит его настоящее имя. Никто к нему так больше не обращался, никто его так не называл. Во всех этих плотных, расписанных по минутам графиках не нашлось ни единой секунды для самого Александра. Словно ему изначально не было положено никакой собственной жизни, ни единого мгновения покоя. Даже сейчас он сидел здесь, в стылом подвале, хотя по расписанию должен был уже давно под очередным выдуманным именем идти помогать задыхающемуся городу, как изо дня в день делал это последние долгие десятилетия. Но… сил больше не было. Совсем. Глядя на эти пожелтевшие листки, он чувствовал лишь звенящую, всепоглощающую пустоту, которая с каждым ударом сердца разрасталась внутри всё сильнее. Безжалостная охота, что велась за ним и по сей день, заставила его уйти в тень, прятаться по подвалам. Однако до сих пор он не ломался, упрямо продолжая нести свой крест, совершая благие дела ради выживания остальных, ради призрачного общего будущего. Но именно сейчас… что-то действительно надломилось глубоко внутри, там, где раньше пылал незримый огонь. Александр совсем тихо, горько усмехнулся в пустоту и медленно лёг спиной на жесткую деревянную скамью. Он глубоко вдохнул обжигающе ледяной воздух и закрыл уставшие глаза, впервые за многие годы позволяя себе тот самый отдых, который он всегда безвозмездно дарил другим, но неизменно отнимал у самого себя.