Последняя воля павших небес

***

13 августа. 1953 год

Петроград

Беда редкий раз трубит в рог перед своим появлением, но зачастую и вовсе никак не предупреждает о приходе. Так случилось и этой ночью. Выждав свой час во мраке бесконечной зимы, беда беззвучно скользнула в столицу. Некогда величественный город, сумевший принять первый удар стужи и немыслимой ценой выстоять в морозах, теперь балансировал в одном полушаге от падения в ледяную бездну. Оставалось лишь слегка подтолкнуть умирающий Петроград к закономерному финалу, который наступил бы так или иначе. Сегодня ночью город должен был пасть, но об этом не знал никто из ныне живущих. Не знал этого и заместитель главного инженера Илья Трофимович. Он был молод, но, вопреки суровым временам, прекрасно образован. Под его руководством находилась колоссальная, изношенная кровеносная система Петрограда – сеть Очагов и Факелов, с хрипом обеспечивающая улицы и дома остатками тепла и горячей водой. Если бы не замерзшая насмерть бюрократия, Илья давно бы избавился от приставки «заместитель»: его начальник умер несколько лет назад, и все обязанности целиком и полностью легли на плечи молодого инженера. Бумаги на изменение должности и повышение оклада были поданы давно, но инстанциям было уже наплевать, а со временем стало наплевать и самому Илье. Он молча делал свою работу, привыкнув к тяжести этого ярма и отчетливо понимая – замены ему нет. В вымирающем городе не осталось школ, способных дать знания сложнее пары классов начального образования, не говоря уже о высшей инженерии, которой когда-то обучался он. Его подчинёнными были измождённые, почерневшие от угольной пыли люди, многие из которых толком не умели читать, но работали на износ всю свою жизнь. Илья, как мог, пытался учить некоторых хотя бы азам, чтобы они понимали механизмы, которые обслуживают. Груз ответственности давил на него свинцовой плитой, но он был обязан нести его дальше – столько, на сколько хватит сил. Эта ночь должна была пройти спокойно. Илья даже позволил себе роскошь – забыться коротким сном в крошечной комнате отдыха при узле управления. Среди инженеров ходило негласное правило: если мастера спят, значит, механизмы поют правильно. Но в какой-то момент Илья резко открыл глаза. Сердце бешено колотилось от липкой тревоги. Сквозь толстые стены пробивался нехарактерный, надрывный визг металла и сбитый ритм Главного Очага. Он мгновенно вскочил, выбежал из кабинета и бросился по гулким, пугающе пустым коридорам. Слетев по железным ступеням на нижние уровни, в главный цех, Илья с силой вышиб тяжёлую дверь и остолбенел. Дыхание перехватило от иррационального ужаса. Огромное помещение... оно было заполнено густым, клубящимся паром, в котором, словно призраки, метались одинаковые фигуры. Бледные, одинаковые лица с неподвижными, жутко-правильными кукольными лицами. Траурные чёрные повязки скрывали глаза. Илья Трофимович видел на лбу каждой из них одинаковый, крестообразный символ. Костюмы их были чёрными, цельными и облегающими, как театральное платья, со странными бронзово-золотыми вставками, похожими на броню или детали кукол. Они двигались жутко, неестественно точно, как марионетки на невидимых нитях. Но самое страшное открылось взгляду секундой позже. Трупы. Рабочие ночной смены, те самые уставшие люди, следившие за давлением в котлах, лежали на металлическом решетчатом полу в лужах собственной крови. Илья не понимал, откуда взялся этот кошмар, и кто эти существа, но его инженерный разум мгновенно оценил масштаб катастрофы. По нарастающему, вибрирующему вою котлов было ясно: давление достигло критической точки, Очаг вот-вот взорвется. Это был конец для города. И для него самого. Осознание собственной гибели ударило в голову, заставив тело действовать рефлекторно. Илья попытался развернуться, чтобы броситься бежать – к аварийным клапанам, к выходу, куда угодно, – но успел сделать лишь полшага. Тяжёлый, глухой удар по затылку оборвал движение. Он рухнул на колени, а затем чья-то безжалостная сила впечатала его спиной в холодный пол и схватила за волосы. — Ах!.. Илья даже не успел вскрикнуть, как почувствовал на горле грубое, обжигающе-холодное скольжение лезвия, с влажным хрустом разрезающего плоть. Дикий животный страх и ужас вспыхнули в сознании ослепительной искрой, но продлились всего несколько мгновений. А затем всё затопила густая, тихая тьма – и столь желанный, приносящий покой конец.

***

Измученный Петроград спал, укрывшись рваным одеялом метели, но этому сну суждено было оборваться грубо и страшно. Первый взрыв чудовищной мощи сотряс землю так, что с уцелевших крыш лавинами сошёл многолетний снег. За ним, с пугающим ритмом лопающегося сердца, прогремели второй и третий. Небеса озарились неестественным, яростным багровым светом – за считанные мгновения город охватил пожар таких масштабов, какие невозможно было даже представить. В квартирах и подвалах жалобно захрипели, а затем с металлическим лязгом остыли трубы. Вода исчезла, перестав пульсировать в системе. Это резкое, звенящее отсутствие тепла дало горожанам сразу понять, что именно взорвалось, и стало ключом, открывшим дверь животной панике. На улице уже неистово выла буря, а столбик термометра давно рухнул за отметку в минус восемьдесят. Две безжалостные стихии – ревущее пламя и абсолютный, сжигающий лёгкие ледяной холод – обрушились на последних горожан одновременно. Но словно гнева природы было недостаточно, из клубящегося смога на улицы вышли они. Сотни, а то и тысячи странных, пугающе одинаковых фигур. Двигаясь с жуткой, неотвратимой грацией, они нападали на кричащих людей, заходили в дома, без труда выламывали тяжёлые двери и просто убивали всех, кто каким-то чудом дожил до этого проклятого дня. Начался тотальный хаос. Истинная, последняя ночь для великой столицы, тонущей в крови, метели и огне. И среди всего этого кошмара, подобно карающему духу, неотвратимо и ярко мелькала одна мужская фигура. Развевающийся чёрный плащ, разметавшиеся белые волосы и пылающие льдом голубые глаза. Он нёсся по улицам, переулкам и проспектам, с жестокостью и скоростью, недоступными ни одному простому человеку, безжалостно уничтожая марионеток. Его сила отзывалась на гнев: прямо из морозного воздуха в его руках вспыхивали и материализовались то золотые сабли, то тяжёлые пистолеты, то длинноствольные ружья. Из промерзшей земли и густого снега со звоном вырывались ослепительные золотые цепи – они живыми змеями сковывали безликие цели, дробили их и убивали на месте. Жестокость и скорость его смертельного танца были невероятными, но даже этого оказывалось просто недостаточно. Врагов, казалось, было бесконечное количество, они множились прямо из падающего снега. Жестокость и скорость его смертельного танца были невероятными, но даже всего этого было просто недостаточно. Врагов словно было бесконечное количество, они лезли отовсюду, как саранча. И они не молчали. Умирая, они говорили с ним безжизненными, насмешливыми голосами, сливающимися в единый давящий хор. — Это всё из-за тебя!.. — произнесла одна из марионеток, прежде чем ослепительный золотой клинок снёс ей голову, отправив жуткое лицо с черной повязкой катиться по снегу. — Твой спектакль никому не помог!.. — выплюнула вторая, но фраза оборвалась, когда тяжелый сапог впечатался ей в грудь, ломая рёбра, а раскалённое дуло материализовавшегося ружья разнесло её череп в мелкую пыль. — Неужели так сложно расстаться со своей жизнью?.. — пропел монотонный голос слева. В ту же секунду сверкающая золотая цепь хлестнула тварь по тонкой шее, с омерзительным хрустом перерубая её пополам. — Мы не остановимся!.. — успела выкрикнуть очередная кукла, бросаясь на него с крыши промерзшего трамвая, но встретила в воздухе выстрел навскидку из крупнокалиберного револьвера, разорвавший её тело надвое ещё до того, как оно коснулось земли. — Каслана, к чему это всё?.. — усмехнулась следующая, и два золотых клинка крест-накрест вспороли её живот и вышли между лопаток, пригвоздив к обледенелому фонарному столбу. — Надеешься кого-то спасти?.. — шепнули безжизненные губы той, чье лицо в следующее мгновение было превращено в бесформенное месиво жестоким, дробящим кости ударом приклада. — Они были бы живы, если бы ты был мёртв… — произнесла фигура, вынырнувшая из дыма, прежде чем сабля разрубила её от ключицы до самого бедра. Они лезли всё гуще, их голоса накладывались друг на друга, пытаясь свести с ума: — Это твоя вина!.. — визгнула одна, разрываемая на куски шквальным огнем из двух пистолетов, появившихся прямо в воздухе. — Это твоя вина!.. — эхом отозвалась другая, чье туловище с тошнотворным хрустом смяла и переломала массивная цепь, вырвавшаяся из-под сугроба. — Твоя вина!.. — донеслось из темноты, прерванное ударом клинка, вошедшего точно в переносицу и пробившего затылок насквозь. — Вина!.. — прохрипел последний в этой волне разорванный рот, прежде чем каблук сапога с хрустом раздавил кукольную гортань. Но человек ничего не ответил. Стиснув зубы до скрежета, он просто продолжал избавляться от марионеток, методично и страшно прорубая себе путь. Он не обращал внимания ни на разъедающий глаза смог, ни на режущую бурю, ни на адскую температуру умирающего мира.

***

Первое, что ударило по воспалённым глазам, – это небо. Не свинцово-серое, не затянутое удушливым угольным смогом и вечной снежной пеленой, к которым он так привык, а поразительно, пронзительно голубое. Нежный, почти хрустальный рассвет заливал мир мягким светом, которого Александр не видел уже долгие года. Он лежал на голых, промёрзших досках перрона какой-то безымянной, забытой богом станции, вдали от Петрограда. Разум просыпался медленно, неповоротливо, но затем память вернулась. Она не приходила постепенно – она обрушилась на него безжалостной лавиной, заставив сердце болезненно сжаться, а дыхание – сорваться на хрип. Александр судорожно зажмурился, пытаясь спрятаться от обжигающего внутреннего горя. Место, которое он столько лет искренне считал своим домом. Место, которое всеми силами сопротивлялось вечной мерзлоте и, казалось, могло её пережить. Город, в котором он чувствовал себя нужным, прячась за десятками выдуманных личностей и даря обречённым людям жалкие крохи надежды... Теперь он был мёртв. Растерзан, сожжён и обращён в пепел. Такого места больше просто не существовало. И самое страшное заключалось в том, что в гибели этих людей была огромная доля вины самого Александра. С этой жестокой правдой спорить было бессмысленно – он привёл беду за собой. Внезапно ясный вид небесного свода перегородила фигура. Очередная марионетка. Он инстинктивно напрягся, но, присмотревшись, понял, что она отличалась от тех безликих тварей, что рвали столицу на части. Её лицо не скрывала сплошная глухая ткань: чёрная повязка закрывала лишь левую половину, тогда как правый глаз – удивительно яркий, живой и пронзительно-голубой – был открыт и сейчас с нескрываемым, почти научным интересом изучал лежащего героя. — Что, соизволил наконец-то открыть глаза? — насмешливо, с кривой ухмылкой на тонких губах спросила она. Голос её звучал звонко, но с лёгким металлическим лязгом, разрезая утреннюю тишину. — Я уж грешным делом начала думать, что вечный сон тебя накрыл после той кровавой бани, которую ты устроил. Пять дней продрых, спящая красавица! Пять дней я тащила твою бессознательную тушу по сугробам, между прочим. И была бы совсем не против услышать хоть пару слов благодарности. Ну, для приличия. Но Александр лишь лениво мазнул по ней потухшим взглядом и промолчал. Ему нечего было сказать. Не было ни физических сил шевелить пересохшим языком, ни малейшего понимания, как и зачем жить дальше. Внутри осталась лишь звенящая, вымороженная пустота. — Ау! Приём! — марионетка раздражённо цокнула языком, наклонилась ближе и помахала изящной механической рукой прямо перед его лицом. Шарниры тихо, угрожающе скрипнули. — Ты меня вообще слышишь? Неужели это дешёвое представление так сильно по тебе ударило? Именно это слово, брошенное так легко и небрежно, стало искрой. Оно резануло по слуху и заставило героя разомкнуть губы. — «Представление»? — он нахмурился, с трудом фокусируя взгляд, и в тусклых глазах мелькнула тень прежнего холода. — Тысячи заживо сгоревших и разорванных на куски людей… Для тебя это было просто представлением? — А чем ещё, по-твоему? — она изящно повела плечами, ничуть не смутившись его тона. — Очнись, Каслана. Эти дуры явно готовились к этому дню и вели себя так, словно у каждой была чётко прописанная, вызубренная роль. Они даже умирали по сценарию! Это выглядело как спектакль, и даже не пытайся со мной спорить. Этот город всё равно бы пал, так или иначе – годом раньше, годом позже. Очаги эти уже дышали на ладан. Ты только время своё зря потратил, играя в благородного спасителя и прожигая жизнь в этой иллюзии безопасности. Она сделала паузу. Её единственный голубой глаз хищно сузился, всматриваясь в его измученное лицо. — Я ведь тебя предупреждала. И не смей тут валяться с видом великого мученика, у которого жестоко отняли всё самое дорогое. Ты прекрасно знал, что так будет. Знал, что «Театр» затаился где-то там и только ждёт идеального момента, чтобы выкурить тебя наружу. Ты всё это знал, но продолжал! Знал, что они будут методично и жестоко бить по самому больному, чтобы ты сломался окончательно. Чтобы ты не выдержал и сам на себя руки наложил от чувства вины. Так что кончай пялиться в небо с таким видом, словно ты и вправду готов сделать им такой роскошный подарок. Её слова были резкими, ядовитыми и безжалостно неприятными. Но именно они, как ржавый скальпель, сумели вскрыть нарывающую душевную боль, пробивая в ней бреши и зажигая слабую, но горячую искру злости. — Порой я начинаю искренне жалеть, что вырвал именно тебя, а не другую марионетку, когда пытался хоть что-то сделать с вашими исковерканными душами… — глухо процедил Александр. — Знаешь, я тоже не в великом восторге от того, что получила лишь эту жалкую, половинчатую свободу! — мгновенно взорвалась она, и в её голосе проскользнула настоящая горечь. — Мне бы хотелось уже сдохнуть, чтобы всё это закончилось. Но я здесь. И ты здесь. А теперь давай, вставай и соберись уже. Твой гениальный план с тихой, спокойной жизнью не «выгорел», — на последних словах она криво усмехнулась. — А значит, самое время возвращаться к тому, что мы с тобой и тем стариком обсуждали не так давно. Превозмогая ноющую боль в каждом мускуле, Александр через силу приподнялся. Опираясь дрожащими руками о стылые доски, он сел на старую станционную скамейку. — Ты ведь сама говорила, что понятия не имеешь, где находится «Театр» и где можно найти новые осколки Архива, — произнёс он, разглядывая свои пустые, исцарапанные ладони. — Да, и без понятия до сих пор, — легкомысленно кивнула марионетка, подходя ближе. — Но это совершенно не значит, что нужно продолжать сидеть на жопе ровно и смиренно ждать, когда очередной твой дом уничтожит толпа безумных кукол на нитках. Ты в своё время не поверил словам о морозе, который никогда не кончится, решил побыть святым и остался с этими людьми. Но в итоге лишь потратил время впустую и обрёк их на мучительную гибель… снова. С этими словами марионетка шагнула к нему и уверенно протянула свою холодную металлическую руку. — Нельзя стоять на месте. Выживают только те, кто движется. И я очень надеюсь, что хотя бы в этот раз до тебя это дошло. Внутри Александра бушевала настоящая буря из чувства вины, скорби и просыпающейся, ледяной злости, но снаружи он оставался пугающе невозмутим. Лицо его превратилось в непроницаемую маску. Он долгим, тяжёлым взглядом посмотрел на протянутую механическую ладонь, а затем крепко сжал её, поднимаясь на ноги. Суставы хрустнули, но он выпрямился, возвышаясь над перроном. — Ты права. Пусть и далеко не во всём, — тихо, но твёрдо ответил он. Ветер растрепал его седые волосы. — Пора продолжить свой путь… Он отпустил её руку и перевёл взгляд за горизонт, туда, где заснеженные пути уходили в бесконечную белую даль, сливаясь с ясным небом. — На самом деле, есть одно место, где мы можем найти ещё один осколок Архива, — медленно произнёс Александр, и в его голосе появилась сталь. — Я... давно должен был туда отправиться. Ещё до того, как осел в Петрограде. Марионетка заинтересованно склонила голову набок: — И что же тебя останавливало всё это время? — Страх, — честно ответил он, не отрывая взгляда от горизонта. — Я боялся того, что могу там найти. Или, что ещё хуже, – того, чего там больше нет. Но теперь... теперь мне уже нечего терять.