Последняя воля павших небес

***

1962 год

Рязанская губерния

Тяга к родному дому – чувство естественное и почти первобытное. Когда весь остальной мир окончательно сходит с ума, а место, которое ты отчаянно пытался сделать своим новым пристанищем, обращено в пепел и лёд, остаётся лишь один путь. Назад. И пусть этот дом уже совсем не тот, что жил в памяти, он всё равно продолжает звать к себе. Это место, где старые воспоминания обретают пугающую ясность, где скрыта та самая первозданная сила, которой сейчас так отчаянно не хватает. Для Александра таким якорем в замерзшем мире был Рязанский Кремль. Именно здесь прошли годы его взросления, годы той, настоящей жизни – понятной, простой, почти сказочной, а главное, согретой настоящим солнцем и улыбками людей, ставших ему семьёй пусть и не по крови. В его памяти эти дворы вечно утопали в густой зелени и дышали жизнью, но всё это было больше семидесяти лет назад. Сейчас же Кремль был стёрт с лица земли, погребён под многометровым, безжалостным панцирем из снега и вечного льда, который, казалось, напрочь похоронил под собой прошлое. Белая пустошь поглотила всё. Лишь чудом, по едва заметному в серой метели шпилю высокой колокольни, Александру удалось отыскать то, что осталось от его дома. Тяжёлая, вязкая горечь сковала сердце при виде этой величественной могилы, но отступать от задуманного он не собирался. Александр принялся за дело. Шаг за шагом, пуская в ход свои силы и упрямство, он начал в одиночку буквально откапывать свой дом. Вырывать свои воспоминания из этого ледяного плена. И дело было вовсе не в осколках Архива Пустоты, за которыми он когда-то так одержимо охотился, как за единственную надежду. Нет. Его чутье молчало – в этом месте никаких осколков не было. Но здесь скрывалось нечто куда более важное, пусть он и сам до конца не мог осознать, что именно надеется откопать под этой толщей снега. Из его ладоней соткались золотистые летающие фонари – сгустки чистой энергии, источающие не только яркий свет, но и обжигающий, спасительный жар. Вокруг них снег таял почти стремительно, превращаясь в густой пар. И всё же Александр не полагался только на свой дар. Он монотонно работал тяжелой железной лопатой, скалывая лёд и откидывая наст, чувствуя в этом изматывающем ручном труде какую-то странную, первобытную необходимость. Он потерял счет времени. Неизвестно, сколько именно дней и долгих ночей было потрачено, но результат был достигнут – территория Кремля и прилегающие к ней участки были полностью очищены от ледяного савана. Под ногами вновь зачавкала сырая земля. Из-под сугробов проступили трухлявые стволы высоких деревьев и каменные фасады старых зданий, чей израненный вид отзывался в душе Александра пронзительной смесью тепла и сосущей тоски. Но самым страшным открытием стали тела… Останки людей, столько лет покоившиеся под спасительным снегом, теперь тоже явились миру. И хотя несостоявшийся Святой за прожитые годы давно привык к виду смерти, просто игнорировать их он не мог. Лопата снова пошла в ход. Немало времени было потрачено на то, чтобы предать эти тела настоящей земле, а не бросать их лежать в холодном, безжизненном снегу. Так было правильно. И… если признаться самому себе, этот тяжёлый труд позволял хоть немного отсрочить неизбежное. Оттянуть тот момент, когда предстояло открыть двери храмов. В его памяти они навсегда остались светлыми и торжественными, но разум жестоко и ясно рисовал то, что поджидало его внутри сейчас. И он не ошибся. Когда тяжёлые, скованные ржавчиной ворота Успенского собора с большим трудом поддались его усилиям, перед Александром предстала именно та картина, которую он так боялся увидеть. Тела. Множество окоченевших тел – прихожан, простых людей, искавших в доме Господа последнее убежище от ревущей бури. Храм стал для них общей ледяной могилой. И хотя к подобным сценам за годы выживания в мёртвом мире он уже привык, именно это место и этот вид ударили под дых как никогда больно. Александр глухо выдохнул, его огрубевшие руки сами собой легли на лицо, по которому бесшумно текли горячие слезы. Тем не менее, слабость длилась недолго. Его шаг остался твёрдым. Оставляя за собой следы на промерзших плитах, он медленно зашёл внутрь просторного храма, под сень величественных колонн и невероятно высоких, уходящих во мрак потолков. Идти под гулкими, почерневшими от времени и копоти сводами храма было невыносимо тяжело. Каждый шаг отдавался протяжным эхом в мёртвой тишине. Взгляд то и дело цеплялся за тела прихожан, которые в свои последние, отчаянные часы инстинктивно тянулись друг к другу, сбиваясь в тесные кучи в поисках хотя бы крупицы уходящего тепла. По их скрюченным позам, по брошенным жалким пожиткам – перевязанным бечевой узлам, пустым жестяным кружкам – и остаткам импровизированного быта можно было слишком живо, до тошноты ярко представить, через какой долгий ад прошли эти люди, заживо запертые в стылом камне. Но куда больнее, словно ножом по сердцу, было видеть среди них тех, кто носил чёрные монашеские рясы. Их лица иссохли, заострились, превратившись в обтянутые пергаментной кожей маски, густо покрытые серебристым инеем, но Александр всё равно узнавал их. Узнавал каждого. В тот роковой, последний день своего пребывания на этой рязанской земле он ни с кем из них не попрощался, никого толком не успел увидеть перед тем, как всё рухнуло. Все минувшие, растянувшиеся на бесконечные зимы десятилетия он гадал, что же могло с ними статься. Холодным разумом он, конечно, понимал самый очевидный и страшный исход, но человеку всегда хочется… верить. Верить вопреки всему, цепляться за лучшее, надеяться на слепое, нелогичное чудо. Однако застывшая реальность под сводами Успенского собора в очередной раз безжалостно доказала: она сильнее любой, даже самой истовой веры и самых отчаянных светлых желаний. Проходя мимо второй массивной, расписанной потускневшими фресками колонны, Александр как вкопанный замер. Дыхание болезненно перехватило, словно из легких разом выбили весь воздух. — Ах… На ледяном полу сидел мёртвый священник, которого он узнал бы из тысячи даже сейчас. В тонкой, совершенно не спасающей от лютого мороза рясе, в съехавшей набекрень бархатной скуфье на седой, покрытой изморозью голове. Его посиневшие, окоченевшие руки намертво, с судорожной бережностью прижимали к груди небольшой сверток из пуховых шалей и старых тёплых вещей. И по его характерной, округлой форме было слишком страшно и слишком ясно, кого именно старик пытался согреть остатками своего угасающего тела в свои последние минуты. Эта неподвижная картина стала последней каплей, пробившей брешь в его многолетней броне. Она окончательно добила Александра. Ноги предательски подкосились, и он с глухим стуком рухнул на промерзшие каменные плиты прямо рядом со священником. Закрыв лицо дрожащими, испачканными в земле руками, Александр зарыдал. Его крупно трясло от переполнявших чувств, от первобытного горя и невыносимой, физически удушающей тяжести осознания. — Простите… Мне так больно… Больно… — бессвязно, горячо дыша сквозь слезы, бормотал он, раскачиваясь из стороны в сторону. Мысли лихорадочно метались в голове, мучительно детально рисуя картины того, как именно всё здесь происходило, как медленно угасал свет и уходило тепло. Мог ли он тогда, обладая своими крохотными силами, хоть что-то изменить, если бы остался с ними до конца? Выиграть время? Исцелять все недуги? Хоть кого-то спасти из этого каменного мешка? Отец Павел был ему больше, чем наставником – он был ему почти как настоящий отец. Он искренне, без оглядки верил в Александра, терпеливо обучал его, мягко наставлял на путь истинный. Он был по-настоящему верующим, светлым, невероятно хорошим и добрым человеком, который… который закончил свою жизнь вот так. В непроглядном мраке, в собачьем холоде, бессильно сжимая в мёртвых руках окоченевший детский сверток. Где-то очень глубоко внутри Александр всегда предчувствовал, что найдет под толщей снега именно это, но осязаемая, реальная боль оказалась совершенно невыносимой. А вслед за этой болью из самых тёмных, затаенных уголков души начала стремительно подниматься жгучая, слепая и первобытная злоба. Она высушила слезы, заставила его отнять грязные руки от лица, тяжело подняться с колен и обратить покрасневший, лихорадочно блестящий взгляд на высокий пятиярусный иконостас и огромное почерневшее распятие, безмолвно возвышающееся во мраке. — И за что?! — отчаянно, надрывно крикнул он. Его голос предательски сорвался на хрип, многократно отразившись от высоких мертвых стен хлестким эхо. Горячие слезы продолжали катиться по бледным щекам, оставляя влажные дорожки. — За что это всё нам?! Что я делал не так?! Что они все, эти невинные люди, сделали не так?! В чём наша вина, в чём наш грех?! Ответом ему была лишь равнодушная, глухая и ледяная тишина мертвого храма. Ни знамения, ни вздоха. — Я верил! — голос Александра вновь набрал силу, вибрируя от переполнявшего его яда разочарования. — Я по-настоящему в тебя верил! Я наивно думал, что всё это – дар! Твой дар! Что весь этот кошмар – лишь часть великого, непостижимого божественного замысла! Что я смогу хоть что-то изменить, что моя проклятая сила поможет людям преодолеть испытание морозом и выстоять… А что в итоге?! Всё сгорело! Всё! Все, кого я любил, погибли! А теперь бездушные твари хотят убить меня просто за то, что я существую! Из-за того, что дар на самом деле – не твой! Вся эта сила исходит от осколка поганого артефакта, который с тобой никак не связан! Это он меня тогда воскресил! Не ты! Александр сделал резкий, угрожающий шаг к алтарю. Он тяжело дышал, его грудь порывисто вздымалась от клокочущего внутри гнева. — Тебя вообще не существует! — злобно выплюнул он прямо в алтарную пустоту, словно бросая вызов. — Выдумка! Сколько раз священные книги переписывались в угоду царям и правителям?! Только за один последний век, на моих собственных глазах, я видел сотни правок! А сколько их было за тысячи лет?! Там осталась хоть одна жалкая капля правды?! Прокричав это, он с яростным остервенением рванул ворот своего кителя. Тонкая цепочка больно резанула кожу на шее и с сухим треском лопнула. Не глядя, Александр с силой швырнул тот самый старый серебряный крест – подарок, который он берег больше жизни, – прямо в темноту, в сторону безмолвного иконостаса. Металл с жалобным, резким звоном ударился о древний камень пола и отлетел в сторону, затерявшись среди теней. — Я не твой раб, — глухо, с ледяной ненавистью процедил он сквозь стиснутые зубы. — И ничей больше… Ненавижу. Круто развернувшись, он стремительно, не оглядываясь назад, зашагал прочь к выходу. Александр покидал этот храм, переполненный отравляющей горечью, слепой злобой и звенящей ледяной пустотой, навсегда оставив лежать на промерзших плитах не только близких людей, но и остатки своей веры.

***

Как это часто бывает после сильных потрясений, буря эмоций постепенно улеглась. На смену обжигающей ярости пришел холодный, почти пугающий рассудок, пусть для этого и пришлось какое-то время просто пролежать в снегу, бездумно глядя в серое зимнее небо и осмысливая случившееся. Александр был не из тех, кто бросает людей – даже мёртвых. В отличие от того, к кому он так отчаянно взывал под сводами храма, он не мог просто оставить их здесь. Шаг за шагом он обошёл каждый собор, каждое каменное здание, каждую уцелевшую постройку. Он нашёл всех до единого. И всех предал настоящей земле в кремлевском парке, прорубаясь тяжёлой лопатой сквозь мёрзлую почву. Только когда последний могильный холмик покрылся светом фонаря, он обрёл некое подобие внутреннего покоя. Но рука об руку с этим покоем пришла звенящая, всепоглощающая пустота. Последняя цель, возвращение к которой он так долго оттягивал, страшась правды, была выполнена. Что делать дальше в этом мёртвом мире – оставалось загадкой. Сейчас он сидел на самом краю высокой колокольни, привалившись спиной к холодной, стене, свесив одну ногу вниз. Взгляд безучастно блуждал по бесконечной белой пустоши, уходящей за горизонт, а в руке тяжело лежал созданный из золотистой энергии револьвер. Вариантов у него, по сути, не оставалось. Отто уже давно покинул этот мир. Где сейчас Тереза и жива ли она вообще – неизвестно. А загадочный Театр Господства с пугающим упорством продолжает исполнять Последнюю Волю своего хозяина: истребить всех, в ком кроется хотя бы малейший осколок Архива Пустоты. Когда-то таких носителей было больше, и внимание к скромной персоне Александра рассеивалось. Но теперь, судя по всему, он остался последним, и все силы этого кошмарного механизма были брошены исключительно на него. Сами марионетки не могли его убить из своей слабости и никчёмности, но они превосходно умели издеваться. Они методично били по духу, уничтожая всё вокруг, убивая всех, кого он пытался спасти, чтобы в конце концов сломать его и заставить наложить на себя руки. Именно так они поступили в Петрограде. В той замерзающей столице он осел, прятался по подвалам, как мышь, но изо дня в день продолжал надрываться, помогая горожанам. Тогда вера ещё не покинула его. Он помнил слова своего наставник и искренне верил, что за всем этим стоит высшая сила, что он не просто так оказался в сердце угасающей Империи. Но… всё это не имело ни малейшего смысла. Десятилетия времени, безграничные силы, истерзанные нервы и рассудок – всё было потрачено впустую. Город всё равно медленно слабел, задыхался, а затем в одну чудовищную ночь был жестоко убит прямо на его глазах. У него оставался лишь этот дом, где сегодня окончательно рассыпались в прах последние крохи надежды и веры. Какие теперь у него могли быть цели? Искать другие осколки Архива Пустоты? Когда-то в этом действительно был смысл: чем больше осколков Александр поглотил бы, тем могущественнее стали бы его способности, тем больше древних знаний открылось бы разуму, и сама сила обрела бы долгожданную стабильность. Но осколков ничтожно мало, а мир огромен и безнадежно погребен под многометровым слоем снега и льда. Как их искать? А главное – зачем? Чтобы что? Чтобы защитить самого себя, у него и так достаточно сил. А чтобы защитить других людей… для этого нужна сила поистине немыслимого масштаба. Какой еще оставался вариант? Найти сам Театр Господства, добраться до его гнилого сердца и навсегда остановить этот механизм? Звучит как отличный план, вот только где его искать? Ни единой зацепки. Все, кто хоть что-то знал, давно мертвы или их статус неизвестен. Безликие марионетки не говорят ничего полезного. Даже когда удавалось подчинить их своей воле, в их пустых разумах не находилось ни одной дельной подсказки. В сухом остатке – ничего. Только бесконечная пустошь из снега и льда. Ни чётких ориентиров, ни понимания, куда двигаться дальше. У него есть силы, но они абсолютно бесполезны. Стоит ему снова примкнуть к людям, попытаться затеряться в той же Москве, которая из последних сил ещё держит оборону против мороза, как марионетки явятся следом. Они снова всё уничтожат и убьют каждого, кто окажется рядом. В такие моменты абсолютной тишины, разглядывая револьвер в своей руке, действительно всерьез задумываешься о том, чтобы нажать на спусковой крючок и раз и навсегда всё это прекратить. Но сейчас… сейчас нужно просто закрыть глаза и отдохнуть.