Правда или ложь

*** Голос сорвался в высоте. Обычно хладнокровный Цзинь Гуанъяо готов был горячо спорить и не менее прочувствованно сопротивляться, но стоило им подняться высоко над землей, как руки сами сжались на одеждах Не Минцзюэ. Смотреть вниз, свисая с плеча, было решительно невыносимо, невозможно и чересчур. Они не миновали и одной десятой пути, как губы разомкнулись с волей заодно: — Брат… — голос сорвался на сип, но Цзинь Гуанъяо не остановился, а вытолкнул слова без которых боялся дальше дышать, — Поставь меня рядом с собой. Обещаю, что до самого Цинхэ Не я не двинусь без твоего на то дозволения. Без лишних слов и какого бы то ни было ответа Не Минцзюэ очень ловко поставил его ногами на саблю. Широкое лезвие чувствовалось необычно, но из всего прочего, что сейчас было перед Цзинь Гуанъяо на выбор, он предпочел бы эти странные ощущения. Неудобно было стоять, да и развернуться ему не позволяли сильные руки, прижимающие за талию. Он не видел ничего впереди, но кожей ощущал немалую скорость с которой они удалялись от Ланьлин Цзинь. Собственный меч покоился на поясе, но руки к нему не тянулись, а в голове царило всегда посещающее рядом с Не Минцзюэ смятение. Как в самый первый день, когда Цзинь Гуанъяо твердо знал, что никогда не свернет с выбранного пути. Что будет по нему идти, а если понадобится — ползти. И в первый же день, когда он использовал Не Минцзюэ, и во второй, когда пожинал плоды своих планов, и в третий — всегда Цзинь Гуанъяо испытывал странные чувства. Спустя годы он сам для себя их определил — хотелось понимания. Ни чьего-то, а именно его. Честного, безапелляционного и совсем не идеального Не Минцзюэ. Зато открытого, сильного, но самое главное — единственного, кто почти знал настоящего Цзинь Гуанъяо. Того, которого так тщательно он сам же и прятал в золотых одеждах, сдержанных улыбках, понимании и всепрощении. Того, у кого никогда особенно и не было выбора, но Не Минцзюэ всегда его видел и пытался его дать. Вот только этот выбор не нужен был Цзинь Гуанъяо, потому что он никогда бы не привел на тот жизненный путь, которого он жаждал. Погруженный в свои мысли, цепляющийся за брата, который, Цзинь Гуанъяо был уверен, еще вчера скинул бы его с самой высоты на землю во имя искупления грехов, он не слушал. И закономерно не услышал, как к нему обратились. Непозволительная оплошность, осознав которую он буквально окаменел. — ...в порядке? — голос подобный раскатам грома не сумел всей фразой прорваться в сознание слишком смущенное мыслями. Но в целом можно было и так понять, о чем он спрашивал. В то же время не верилось, что именно этот человек спрашивал его о самочувствии. Цзинь Гуанъяо, который так часто улепетывал от гнева и тумаков старшего брата, едва мог поверить, что его к себе бережно прижимал тот же человек. А голос, который уже давно выкрикивал только слова глубокого разочарования, смешанного пополам с неистовым гневом, будет звучать беспокойством. — Прекрати… — горло Цзинь Гуанъяо сдавило негодованием. Между его бедер сперма и кровь насильников, кожу стягивало в местах, где эти мрази её касались. Гордость, самоуважение, остатки чести сегодня были растоптаны кучкой ублюдков благородного происхождения и только это заставило Не Минцзюэ на миг попытаться понять Цзинь Гуанъяо. Не его честные слова, не его почти признание в грехах, не его действительно достойные поступки… Горло Цзинь Гуанъяо сдавило сильнее, как могли бы сильные руки Не Минцзюэ, так его неистово сдавливала душащая злость. Оттого сознание мутилось, оттого голова не работала, оттого он пытался оттолкнуть от себя руки Не Минцзюэ. Единственное, что удерживало его на чужом клинке в открытом небе. Не Минцзюэ не проронил больше ни слова. И хватки ничуть не ослабил. До самого Цинхэ Не они летели молча. Цзинь Гуанъяо кутался в ханьфу с плеча названного брата, а Не Минцзюэ не замечал ни ветра, ни прохлады. И словно не замечал мягких попыток Цзинь Гуанъяо отстраниться. И лишь сойдя с лезвия меча на каменный настил тренировочной площадки, где в такой поздний час оказалось благословенно безлюдно, они расцепили вынужденные объятия. Сразу стало холодно. От этого чувства Цзинь Гуанъяо прошиб холодный пот, но он не позволил и тени отразиться на лице. К тому же Не Минцзюэ вел себя странно. Смотрел в упор словно в нерешительности. Такого не могло быть, если кто-то не знал сомнений, то это был Не Минцзюэ. Но он выглядел так, словно колебался. Смотрел прямо, даже пару раз приоткрывал рот, но тут же захлопнул. Сам же Цзинь Гуанъяо стоял прямо, удерживал ханьфу, которое было ему велико, на грани сознания отмечал, что ветер слишком сильно развевает полы. Он словно отрешился и бесконечные планы, обычно населяющие его голову, сейчас её не посещали. Сейчас в ней не было и мысли. Только ветер, холод и уходящее ощущение теплой руки на спине. Цзинь Гуанъяо хотел спросить, зачем его сюда привезли, но в то же время не желал говорить. Кто знает сколько бы они простояли вдвоем, но издали послышались голоса и они оба отмерли. *** Цинхэ Не встретило родной прохладой северных территорий и тяжелым чувством. Не Минцзюэ впервые не знал, что ему делать. Они с Цзинь Гуанъяо стояли соляными столпами пока мимо тренировочной площадки не прошел кто-то из слуг. Звук голосов донесся до ушей, а глаза выхватили, как дернулся Цзинь Гуанъяо. Понимание, в каком они виде, доходило со скрипом. Не Минцзюэ всегда было все равно, что о нем подумают. Но только ему. Цзинь Гуанъяо был другим, его волновали тысячи мелочей, бередили душу самые разнообразные волнения. Если он всегда был непостижим для Не Минцзюэ, то сегодня пришло понимание — понять никогда и не удасться. Они такие разные, что любая попытка заранее провальна. Получается, в этом дело? Глубоко не обдумывая, Не Минцзюэ уже давно понимал, что пропасть между ним и Цзинь Гуанъяо непреодолима и бесился от этого только сильнее? Не мог отпустить. Уйма низких людей среди заклинателей попадались на глаза Не Минцзюэ и только Цзинь Гуанъяо был так важен, что его прегрешения не давали спокойно жить. — Уйдем отсюда, — голос Цзинь Гуанъяо не дрожал в отличие от него самого. Эти мелко подрагивающие плечи, тонкие кисти, кровоподтеки на лице и проступающие синяки — Не Минцзюэ считал, что ему надо запомнить каждый. Но вот другим действительно видеть их не стоило. Он кивнул Цзинь Гуанъяо и жестом указал, куда следовать, словно тот не знал, где находятся покои названного брата. По темным коридорам крепости они оба шли уверенно и тихо, и только стоило дверям покоев Не Минцзюэ закрыться, как губы Цзинь Гуанъяо раскрылись и раздались речи, которые ничьи уши никогда не услышали б: — Довольно, брат! К чему это всё? — Цзинь Гуанъяо всплеснул руками и полы ханьфу разошлись, выставляя напоказ изорванные одежды. — Тебе нужно искупаться, — невпопад ответил Не Минцзюэ. — Мне нужно вернуться! — не крик, но шипение. Непривычное, новое. Кровь Не Минцзюэ быстрее побежала по венам. Таким своего названного брата он не видел никогда. Такому ему он верил. Не думая протянул руки и положил на плечи Цзинь Гуанъяо. Раз уж сам более или менее разобрался в себе, бесчестно было бы это знание держать и заставлять мучиться догадками. — Позволь обработать твои раны, загладить вину? Рот Цзинь Гуанъяо открылся в недоумении. Также и закрылся. Смотреть на него растерянного оказалось истинным удовольствием, тем более теперь, когда уже давно живущее в смятении сознание прояснилось. Когда Не Минцзюэ понял, что всё это время желал не просто наставить на путь истинный, а пройти этот путь нога в ногу. Когда понял, что не просто видит каждый промах, каждый замысел этого человека, а видит их — потому что не сводит глаз. Когда понял, что увидев впервые скрываемую часть натуры Цзинъ Гуанъяо хотя и разочаровался в нем, но нуждаться не перестал. Молчание слишком затянулось и Не Минцзюэ поспешил убрать руки с костлявых плеч. — Я натаскаю воды, — слегка сипло из-за пересохшего горла, сказал он и поспешил к дверям в покои. Уже от них добавил: — И принесу одежду... и заживляющую мазь. Поспешив скрыться за дверью до того, как Цзинь Гуанъяо успеет ответить, а скорее всего возразить, Не Минцзюэ отправился за водой. Но Цинхэ Не не Гусу Лань, где ночью жизнь замирает. Конечно же он наткнулся на слуг и те даже попытались уверить, что и сами всё сделают, на что получили твердый отказ и приказ не беспокоить. Ему нужно было время и возможность подумать. Все же это никогда не было его сильной стороной — не идти напрямик, а придумывать обходные пути. Так Не Минцзюэ и провел ближайшее время, он приносил по два огромных ведра горячей воды, выливал их в кадку и как только она наполнилась достаточно — чуть не силой запихнул туда Мэн Яо. Время, которое он себе дал, пролетело вмиг, пока он с всё ускоряющим свой бег сердцем таскал воду и думал о том, о чем не думал, наверное, никогда. Перед мысленным взором не блекла молочность кожи, острые углы локтей и коленок. То, как вода смыла грязь насилия с истерзанного тела, как прикрылись глаза Цзинь Гуанъяо, когда он оказался в горячей воде с лечебным настоем. Хотя Не Минцзюэ и отвел взгляд почти сразу, не позволил себе разглядывать, но на задворках сознания не блекли и другие картины. Те, что были одновременно и противны всему его существу и то же время будили похоть. Занося последние два ведра — в запас — Не Минцзюэ невольно думал о том, как Цзинь Гуанъяо глубоко в своей порочной душе будет смеяться над ним. Он так упорно пытался узнать, чем же он мог бы польстить Не Минцзюэ, чем мог бы вызвать милость, вместо вечной немилости. Наверняка его позабавит, что все эти годы ключ к душе всегда был в его руках. И даже думая так, Не Минцзюэ собирался рассказать. Стоял у дверей, кадка с Цзинь Гуанъяо, смотрящим на него с подозрением в глазах — на противоположной стороне комнаты, а слова — в горле. — Брат, — тихим голосом тишину разорвал Цзинъ Гуанъяо. — Подай мне одежду. Еще на первом слове, они встретились взглядами, а когда он высказывал свою просьбу, поднялся из вод с лечебными настоями. На теле не осталось и следа недавнего насилия, а в голове Не Минцзюэ и мысли. Хотя он и раньше видел Мэн Яо обнаженным, когда они купались в реке во время Аннигиляции Солнца, сейчас он явно смотрел на него другими глазами. И эти глаза отвести он не мог. В сознание с трудом пробился растерянный голос того, кто догадавшись, должен был смеяться. Ведь так о нем думал Не Минцзюэ. — Брат, скажи, что я ошибаюсь и ты не смотришь на меня с вожделением. Не Минцзюэ нечего было на это ответить, ведь солгать он не мог. Сделав несколько шагов и опустив глаза, он взял принесенные спальные одежды и подойдя к Цзинь Гуанъяо, протянул ему их. — Брат, — снова тихо произнес Цзинь Гуанъяо, но руки в ответ протянул. — Я не поверю, пока ты сам не скажешь… Он накинул на себя зеленую накидку и весь его вид стал для Не Минцзюэ сладостно притягательным. Но сейчас хранить непривычную тишину и просто любоваться ему никто не позволил бы. Цзинь Гуанъяо нахмурился и сделал шаг вперед, оказавшись совсем близко. Наверняка он специально, проверял реакции, наблюдал и делал выводы. Уже все знал сам… — Зачем спрашиваешь, если все и сам видишь, — Не Минцзюэ больше не стал отводить взгляда, посмотрел прямо в глаза, как привык. И разглядел в глазах напротив только море растерянности. — Потому что не могу поверить. — Мне это произнести? — Да. — Если это тебе так нужно, — Не Минцзюэ на мгновение умолк, они все еще впивались друг в друга взглядами и говорили так тихо, как никогда. Прежде чем открыть рот, он резко схватил Цзинь Гуанъяо за запястье, наверное, боясь, что тот даст деру. Как часто было в последние годы. — Никогда раньше, но сейчас я вожделею того, о чем никогда ранее не подумал бы. Но после увиденного в саду осознал… Цзинь Гуанъяо мельком глянул на свое запястье и хрипло протянул: — Чего именно? Насильственного единения? Мужчину? — Тебя. Цзинь Гуанъяо сомкнул сухие тонкие губы в жесткую полоску прежде, чем сказать: — Этого не может быть. От его слов на сердце Не Минцзюэ стало удивительно легко. И решаться на что либо снова стало легко, как было всегда. Он утвердительно кивнул и подтвердил: — И быть не должно. После чего дернул Цзинь Гуанъяо за запястье к себе, сгреб в самые нелепые объятия и припал к так манящим губам.