Правда или ложь

*** Такого Цзинь Гуанъяо в своей жизни еще не ощущал. У него были поцелуи и много большее с девушками, которых никто не взял бы замуж. Были смешные и неловкие поцелуи с благородными девицами, которые были ему нужны скорее для планирования будущего. Были те, что насильно ему навязали насильники, которых теперь оставалось только оплакать. Поцелуй Не Минцзюэ хотя и был внезапным, но хватка на запястье тут же ослабла и вырваться не составило бы никакого труда. Возможностью он воспользоваться не успел, всё закончилось раньше, чем он на что-либо решился. — Я сделал это без спроса, но теперь ты не сможешь мне не поверить, бр… — Не называй меня так! — Цзинь Гуанъяо испугался собственного громкого крика и зажмурился. Он все никак не мог взять себя в руки и поверить в происходящее, хотя тепло, оставшееся на губах, утверждало, что всё реально. Чувствуя это тепло он не желал слышать, как его назовут братом. Ладони с запястий тут же исчезли и ощущение близости Не Минцзюэ пропало. Цзинь Гуанъяо поспешил открыть глаза и взять себя в руки. Первым делом он понизил голос, хотя и не смог вернуть ему привычные интонации. — Стал бы ты целовать всех своих названых братьев? Или же того, кого желаешь, звал бы братом? — Так как мне тебя называть? — Не Минцзюэ выглядел странно, а Цзинь Гуанъяо уже потерял всякую рассудительность. — Так, как звал бы, будь правдой всё, сказанное тобой. Прохлада потянула по голым ногам, по обнаженным в незапахнутой накидке бедрам и животу. Этот холод отрезвил мысли, Цзинь Гуанъяо выпрямился в струну и запахнул полы одежд, всем видом выказывая, что не стесняется и не верит словам… И действиям. Сам себе он ничего не объяснял. Его голова буквально кипела, он не мог задержаться ни на одной мысли. Не понимал как вообще додумался произнести такое абсурдное требование. Зачем?.. И теперь смотрел как сжимаются крепкие кулаки Не Минцзюэ, как сжимаются губы, не знающие слов, которые должны произнести… и снова не верил. — Имя… Я всегда считал, что имя клана, к которому ты так стремился, тебе не нужно. Без него ты был лучше, на пути к нему ты стал мне необходим. Мэн Яо? Могу ли я назвать тебя таким именем, если чуть поняв себя, хочу большего. Звать так, как никто никогда не звал. Звать так, словно я имею право. — И как же? — Не Минцзюэ замолк слишком надолго, возможно не собираясь договаривать, чего не мог ему позволить сбитый столь долгой речью Цзинь Гуанъяо. — Яо. — Действительно, в словах ты не искусен, брат… Или не брат? Хотел бы ты, чтобы и я назвал тебя как-то иначе? Цзинь Гуанъяо сделал шаг к до этого отступившему Не Минцзюэ. Он так непривычно для себя нападал. Да и на кого нападал? На того, на кого не посмел бы. Ему не позволил бы инстинкт самосохранения в открытую такое сделать! Но самым чудным в этом были горящие глаза Не Минцзюэ. Он пожирал его взглядом, дышал неуловимо чаще, весь вид указывал на довольство. — Это я хочу тебя звать иначе, а ты не хочешь зваться братом. Но сам же ты никак не желаешь меня называть, потому я не попрошу, — со слабым учтивым поклоном, противопоставляя слова всему своему виду, ответил Не Минцзюэ. — А теперь ложись спать. Размашистым шагом он прошел мимо не успевшего и рта открыть Цзинь Гуанъяо. Двери глухо захлопнулись и покои хозяина остались в пользование невольного гостя. Он еще какое-то время постоял, сжимая в руках пояс, которым перехватил накидку, но вскоре решил, что сон просто необходим. Произошедшее довольно сильно повредило тело и ему требовались силы на восстановление. С совершенным отсутствием эмоций на лице, Цзинь Гуанъяо прошел к постели, остановился перед ней на мгновение, подумал о том, как всё запуталось. Голова почти сразу же заболела и он просто лег, очистил сознание и решил потратить выдавшееся время на то, чтобы излечить и внутренние повреждения, оценить которые снаружи было невозможно. *** Ночь привычно кончилась рассветом. И только это было этим утром привычно. Не Минцзюэ метался по крепости. Такого Цзинь Гуанъяо он не видел, но чувствовал его в человеке, которого сам же и приблизил, сам и отверг. Чувствовал цельность, непоколебимость. Его не сломило надругательство, унижение — как много людей вообще способны были столько вынести? Не Минцзюэ впервые об этом задумался. Сейчас, допуская, что есть способ донести до него свое мировоззрение, он готов был пытаться. Пытаться без конца, снова и снова и не сметь предать, как практически сделал, посчитав, что Цзинь Гуанъяо уже не спасти. А теперь даже в мыслях боялся вспоминать почти совершенную ошибку. Боялся… Не Минцзюэ убил бы того, кто посмел бы его обвинить в страхе. Теперь он обвинял себя сам. Нужно было раньше… Нужно было не отпускать. Снова и снова он возвращался к тягостным мыслям и мучился ими впервые в жизни. Ведь привык не жалеть, привык быть уверенным и никогда не пытался смотреть на мир чужими глазами. Надо сказать, и сейчас у него это не получалось. Адепты закончили первую тренировку и вся Крепость полнилась жизнью вокруг. В воздухе разносились приятные запахи утренней трапезы. Прохладный ветер несильными порывами развевал зеленые флаги и тут же успокаивался. Солнце то скрывалось за тучами, то палило нещадно и не по времени года. Всё вокруг вторило сомнениям, бушующим в душе Не Минцзюэ. Он не мог не устать за ночь. Площадка для тренировок манила собой — сбросить напряжение и лишние мысли, но обязательства никогда не были для него пустым звуком. И сейчас он взял на себя множество почти непосильных — кто бы мог подумать, что такие существуют. И одна из них — накормить наверняка уже проснувшегося Цзинь Гуанъяо. Заскочив на кухню он приказал принести в покои не только то, что сам предпочитал есть, но и что-то из более изысканных блюд. В его воспоминаниях Цзинь Гуанъяо никогда ничего не требовал, когда он был рядом, ему всегда доставало неизысканных вкусов Не Минцзюэ и ел он то же самое. Но в Ордене Цзинь он питался совсем иначе. Раз уж Не Минцзюэ собирался навязать Цзинь Гуанъяо свой взгляд на мир совершенно новым — для себя в первую очередь — способом, то хотя бы в пище он не должен давить. Отдав еще несколько распоряжений он поспешил в собственные покои как на войну. Кровь быстрее бежала по жилам, её подгонял непонятный восторг, а в ребрах легкие сжимались, как при нехватке воздуха. Подобных ощущений в своей жизни Не Минцзюэ обычно не испытывал, разве что во время битвы. Как на её поле он собирался ступить в свои покои. Не раздумывая он распахнул двери. *** Цзинь Гуанъяо с самого пробуждения давил в себе незнакомое неспокойное чувство. Не ненависть — с ней он был близко знаком, не гнев — его ли ему не уметь побеждать, это было что-то неназываемое — он не понимал, что с этим делать. Непонятное новое чувство вызывало в нем жгучее желание врезать Не Минцзюэ. И еще раз. Не навредить, не уничтожить, не растоптать — такое стремление в себе он понял бы. Но он желал бесполезного, а учитывая разницу в их силах, еще и опасного. В попытках успокоить взбунтовавшееся сознание и решить, что он вообще теперь должен делать, как поступить, Цзинь Гуанъяо провел все утро. Он вставал, подходил к окну, но на балкон не выходил. Маялся в покоях, ходил из угла в угол и погрузясь в это состояние перестал замечать что-либо вокруг. Приход Не Минцзюэ застал его врасплох. Он стоял у балкона, смотрел вдаль, оставаясь в тени, не выходя на свет и стоило двери распахнуться, как первой реакцией оказалось вцепиться в пояс. Постараться запахнуть сильнее и так бывшие в порядке одежды. Цзинь Гуанъяо обернулся на вошедшего, стараясь держать лицо, хотя так и не решил каким он должен быть. Но каким бы ни было бы его последующее решение, он точно не желал предстать перед Не Минцзюэ пугливой жертвой. Даже если днем ранее жертвой стал. В собственные покои Не Минцзюэ вошел без сомнений, двери за собой затворил быстро и не останавливаясь, сразу подошел к Цзинь Гуанъяо. Не слишком близко, не нарушая, как предыдущим вечером, все мыслимые и немыслимые границы. И он выдержал внутреннюю дрожь, он подавил в себе желание отшатнуться. Но даже если смог устоять на месте, то скрыть чувство не смог. Не Минцзюэ вообще удивительно читал его. Цзинь Гуанъяо иногда думал о том, как когда-то абсолютно честно и удивительно для себя прямо отвечал этому человеку. И сейчас снова вспомнил, что что-то странное для собственной натуры, Не Минцзюэ будил в нем всегда. Может быть совесть? За обман? За то, что предал в том ограниченном понимании, которое вкладывал в понятие верности Не Минцзюэ. Нет, он всегда взвешивал каждый свой поступок. Взвешивал каждого человека, с которым вынужден был или желал контактировать. Да, Не Минцзюэ был загадочен в каком-то смысле. Ничего не желал, никого не хотел. Битва кипела в его крови, а горькая участь сильных воинов его клана маячила очевидным будущим. Тогда, раньше, Цзинь Гуанъяо решил, что Не Минцзюэ тоже ясно видит свое будущее и оттого ничего и никого не желает. Он избрал свой путь и решил по нему пройти сам. И это в свое время восхитило. Это же заставило с огромным трудом, буквально вопреки самому Не Минцзюэ, сохранить тому жизнь в решающий день. Тогда, в Безночном Городе. Уже тогда для Цзинь Гуанъяо было очевидно, что Не Минцзюэ реагирует на него преувеличенно. Что реакция выбивается из его привычек, склонностей и темперамента. Да, Не Минцзюэ был крайне вспыльчив, но справедлив и на самом деле — безразличен. Один Не Хуайсан со своими веерами мог в мгновение ока вывести брата из себя. После долгого недвижимого молчания — в его голове чуть ли не бесконечного — Цзинь Гуанъяо почтительно кивнул. Не Минцзюэ весь переменился. Незримо, неразличимо, неназываемо, пока эта перемена не была изучена. Подумать только, Цзинь Гуанъяо никогда, ни единого разу не ставил себя в один ряд с Не Хуайсаном. Пытаясь разобрать по косточкам реакцию Не Минцзюэ на собственную персону, он не посмел бы предположить, что природа чувств, терзающих Ци этого безусловно непрошибаемого человека, может оказаться такой. Вот только поверить он все равно не мог. Ведь если чего-то в мире не может быть, то этого быть не может. И если в чем-то Цзинь Гуанъяо не сомневался, так это в том, что Не Минцзюэ не способен осознавать любовь. Иногда казалось, что этого чувства для него вовсе не существует. И эта уверенность помогла сделать шаг вперед, туго скрутившийся в животе ком тоже не остановил его. Собственная храбрость, которой никогда не было, поразила. Цзинь Гуанъяо резко схватил Не Минцзюэ за отвороты ханьфу и привстав на носочки, непонятно как собираясь заставить того наклониться, дернул на себя. Зачем-то закрывая глаза и собираясь получить не поцелуй, а по лицу. Но губы накрыло теплом, а через мгновение в рот вторглись властно и настойчиво. На спину скользнули большие ладони, вжимая в твердую грудь. Ноги едва не отрывались от пола, а ком в животе Цзинь Гуанъяо сворачивался всё плотнее, чем напористей становились движения языка во рту. Безумство, которому они с Не Минцзюэ предались прекратилось так же резко, как началось. Он просто разорвал поцелуй и за плечи отстранил Цзинь Гуанъяо. Не дав сделать выводов, притянул снова, но вместо страсти, чего-то, что вписалось бы в картину, которую упорно сызнова пытался построить он, просто обнял. Положил тяжелый подбородок на макушку и тихо прошептал: — Яо, не давай мне надежд. Я хуже, чем всегда о себе думал. Нежно. Тепло. Смущенно. Так, как Не Минцзюэ не способен был ни говорить, ни чувствовать. Узел в животе Цзинь Гуанъяо распустился, плотный комок страха уступил, перестал скручивать нутро. Вместо него там разлилась горечь, поднявшаяся сразу к горлу. Отчаянно, неуместно, вопреки самому себе захотелось поверить, что это всё по-настоящему.