Правда или ложь

*** Не Минцзюэ отчаянно ждал слов. Как всегда мечтал заткнуть Цзинь Гуанъяо, так теперь хотел, чтобы тот разомкнул уже губы и сказал что-нибудь. В идеале — объяснил свой поступок. Вместо губ отворились двери. Они с Цзинь Гуанъяо были так заняты тем, что пилили друг друга взглядами, что не заметили, как к покоям кто-то стремительно приблизился и после быстрого, формального стука, незамедлительно вошел. Конечно же, Не Минцзюэ знал единственного человека, который так постоянно поступал. И именно ему что-либо он пока что не был способен объяснить. Резко развернувшись к дверям, Не Минцзюэ почувствовал, что Цзинь Гуанъяо буквально влип ему в спину. Даже руками сжал ткань ханьфу и лицом вклинился между лопаток. — Брат! — С порога начал Не Хуайсан и осекся, разглядев сцену, которую застал. А Не Минцзюэ представил, как это должно быть смотрится. Наверняка же какой-нибудь край одежд Цзинь Гуанъяо да виден. Конечно, виден! Хорошо еще, что одет он сейчас не в своё ханьфу. Глаза Не Хуайсана округлились он слегка наклонил голову, видимо, пытаясь рассмотреть, кого за спиной прятал Не Минцзюэ и всё же перевел взгляд ему на лицо. — Я не вовремя? — неожиданно расплываясь в улыбке, спросил Не Хуайсан. Хватка Цзинь Гуанъяо на ткани одежд стала крепче, ещё немного и порвал бы. — Не вовремя, — сухо подтвердил Не Минцзюэ. Не Хуайсан сделал полшага вперед и слегка наклонился. Пришлось настолько же отступить и повернуться так, чтобы как можно меньше удалось увидеть. Чтобы человека за его спиной никак было не опознать. Думать достаточно быстро и выгнать наглого младшего брата из комнаты — вот на это Не Минцзюэ оказался не способен. Он чувствовал себя нелепо, от этого в груди разрастался гнев, но тепло тела, которое он чувствовал всей спиной, рассеивало всякую злость. Не Хуайсан говорил, а Цзинь Гуанъяо вздрагивал. Смотреть на себя в этот момент Не Минцзюэ совершенно не желал. Был уверен, что представляет собой жалкое зрелище. — Я могу подождать снаружи, — задумчиво протянул Не Хуайсан, прекратив пытаться разглядеть, кого прятал его брат. — Всё равно же знакомиться, так могли бы позавтракать вместе. По лопаткам отчаянно зачиркали носом, как он понял, не оценив идеи. Не Минцзюэ тоже не знал, какими словами он будет объясняться, поэтому не оставил своим тоном Не Хуайсану выбора: — Иди в свои покои. Я всё объясню позже. Обиженное лицо брата, когда тот нехотя развернулся, говорило о том, что и тон не получился достаточно угрожающим, чтобы заставить его сердце как обычно обмереть. И только когда двери затворились, а шаги удалились, Цзинь Гуанъяо отпустил его. Это не принесло ни удовольствия, ни облегчения. Может, он наконец сошел с ума? Его предшественники впадали в буйство от искажения Ци, а он стал идиотом. Иначе как объяснить всё это. За спиной прошептали: — Это катастрофа… Не Минцзюэ был согласен. Катастрофа. Только катастрофы у них были разные. Он обернулся к Цзинь Гуанъяо, который обхватил свои плечи руками и мелко дрожал, его пустой взгляд был устремлен в никуда. Не Минцзюэ очень хотел, чтобы за его одежды продолжали цепляться, чтобы в нем искали спасения. — Все узнают… Моя репутация будет разрушена… — на грани слышимости шептал Цзинь Гуанъяо. Не Минцзюэ было плевать на репутацию. Человек перед ним так долго мучал его сознание просто тем, что дышал, думал, жил. В своих глазах он низводил его, ярился на каждое действие. А теперь смотрел на него и обнаруживал в себе столько незнакомых чувств, что собой-то, наверное, уже не был. И это была уже его катастрофа. *** За дверью снова послышались шаги. Сколько же можно. В этот раз после почтительного стука не последовало вероломного вторжения и Цзинь Гуанъяо успел метнуться за ширму. Там его не было видно и он позволил себе осесть на пол и обнять себя руками. Происходящее разбивало его мир на куски, но он уже начинал соображать, как не дать осколкам рассыпаться. За ширмой, там, где он не видел, явно слуга расставлял принесенную еду. Очень знакомые звуки, знакомое шуршание. Здесь не нужно было волноваться. А вот что ему было нужно, так это решить, что делать, но он не успевал. Знакомые тяжелые шаги, которые совершенно никак не пытался скрыть Не Минцзюэ, приблизились к ширме, так что сидеть больше было нельзя. Цзинь Гуанъяо быстро выпрямился и встретил заглянувшего к нему прямым взглядом и вздернутым подбородком. Их прервали в такой момент, что о поцелуе следовало немедленно забыть и не поднимать тему. Сейчас Цзинь Гуанъяо нужно было срочно и скрытно исчезнуть из покоев Не Минцзюэ. Он быстро и аккуратно расправил ханьфу, запахнул сильнее, поправил пояс и кивнул на накрытый стол. — Мы… — Твоей репутации ничто не грозит, — перебил его Не Минцзюэ, не дав не то что начать фразу, но и додумать, что хотел сказать. — Никто не поверит, что мы здесь не подрались насмерть. Не Минцзюэ отошел в сторону и рукой сделал приглашающий жест к столу. Не дожидаясь он развернулся и сам прошел к нему. Цзинь Гуанъяо недолго поколебался, но в итоге решил ничего не говорить. Не заставляя себя ждать, он прошел к столу и сел с гордо выпрямленной спиной. На столе источали тепло горячие паровые булочки, лишь немного остывшие за время, что провели без должного к себе внимания. Немного вареных овощей, выложенных на блюдо без каких либо изысков, чайничек с чаем — всё напоминало то время, что он провел среди людей клана Не. Улыбка, скользнувшая на его губы, не была невольной, но должна была выглядеть таковой. — Есть вещи, которые не меняются, да, старший брат? — он указал взглядом на стол и быстро набрал палочками на свою тарелку немного неизысканных яств. — И как неизменно то, что я вижу на твоем столе, также неизменно должно быть и то, что не так заметно в твоей душе. — Да, есть вещи неизменные. С тех пор, как я отпустил тебя от себя, так мне стали непонятны твои речи и мысли, — покачав головой с неожиданно мягкой улыбкой, ответил Не Минцзюэ и отзеркалил действия Цзинь Гуанъяо. Улыбка на губах уже давно не улыбавшегося ему Не Минцзюэ странным образом раздражала. Только что принятое решение и выставленные на стол “пешки” оказались сметены сильнейшей волной злости. Цзинь Гуанъяо схватил булочку и вгрызся в неё, надеясь таким образом заставить себя замолчать и не сказать того, что рвалось изо рта. Не Минцзюэ же как обычно не заметил беснующегося в Цзинь Гуанъяо огня. Он быстро поел, не налегая ни на что конкретно. Это наблюдение помогло немного успокоиться. Многие годы привычки главы клана Не оставались неизменны. Он ел одну и ту же пищу, пил вино, но мог обойтись водой. Не было ничего, чем можно было вызвать в нем прилив удовольствия. Цзинь Гуанъяо знал. Он же был в свое время так близко, как никто другой. Ему Не Минцзюэ отдавал поручения, его хвалил за выполненное. Его отмечал. Без него не мог обойтись. Закончив есть Цзинь Гуанъяо понял, что успокоиться не смог, губы приходилось держать сомкнутыми усилием воли, ведь на языке вертелись обвинения, которые нельзя было озвучивать. А Не Минцзюэ продолжал не замечать. Любовался небом, виднеющимся через открытый выход на балкон. Пил чай и был спокоен. — А твои мысли, старший брат? — Воля Цзинь Гуанъяо была как надежнейшая из плотин, но именно рядом с Не Минцзюэ её прорывало. — Не думаешь же ты, что тебя легко понять? Не Минцзюэ повернул к нему голову и сначала долго смотрел, прежде чем заговорить: — Что же сложного во мне? — А во мне? — Цзинь Гуанъяо резко поднялся из-за стола. — Именно тебе я открывался больше, чем кому-либо другому. Тебе не понравилось то, что ты увидел. И ты дал мне ясно это понять. По лицу Не Минцзюэ пробежала тень, он на мгновение отвел взгляд и снова его поднял: — Мое мнение о твоих поступках неизменно. Я лишь осознал, почему не мог принять само их существование в этом мире. — Почему же, старший брат? — Цзинь Гуанъяо в ярости подошел близко к сидящему на подушке Не Минцзюэ. Он представить в запале не мог, что тот сделает подсечку и повалит его на пол, а нависнув сверху прижмется губами ко лбу, прежде, чем ответить. — Потому что не мог принять, что моё правильное сердце, вмещающее в себя все убеждения и опыт, отдалось без боя тому, кому оно не нужно. Цзинь Гуанъяо вздрогнул и зажмурился. Тонкие губы Не Минцзюэ касались его кожи, когда с них срывались эти нереальные слова. *** Горечью изливались слова. Не Минцзюэ с трудом осознал простую истину, с ещё большим трудом её озвучил. Он закрыл глаза и снова прижался губами ко лбу Цзинь Гуанъяо, готовый к тому, что его вот-вот оттолкнут. Он был к этому готов. К толчку в грудь, но не к тому, что его уже знакомо потянул за грудки и в самые губы прошепчут: — Так заставь его желать уже имеющееся. Цзинь Гуанъяо закрыл глаза и его губы были на расстоянии волоска, а пытаться понять его игры… нет, Не Минцзюэ не был таким дураком. С гораздо большим рвением он всегда относился к вызовам. И это был именно он. Пухлые знакомые губы охотно разомкнулись, впуская в бархатные глубины. Острый язычок с рвением встретил язык Не Минцзюэ, сплетаясь, толкаясь навстречу. Глаза сами зажмурились сильнее, а желание быть нежным проиграло страсти. Каждое движение с большим напором. Он раскрывал рот Цзинь Гуанъяо сильнее, проникал языком ритмично, словно брал. И мысль эта опаляла, заставляя хотеть еще большего от простого поцелуя, но вот руки Цзинь Гуанъяо уперлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Он мог бы сильнее, но движением скорее обозначал свое желание отпихнуть. Со своей стороны этого совершенно не хотя, Не Минцзюэ отстранился. Мягкость губ, которые он только что терзал не самым учтивым поцелуем, манила обратно, но он позволил себе лишь насладиться их ставшим таким насыщенным цветом. Цзинь Гуанъяо рук не убрал и тяжело дышал. Смотрел в упор, наверняка что-то как всегда просчитывая. Хотелось ему помешать, но границы дозволенного все еще были для Не Минцзюэ совершенно непонятны. Что можно сделать? Как далеко зайти? Если он снова поцелует и позволит рукам некую вольность, не напугает ли? Мысли прервали свое течение тут же, стоило Цзинь Гуанъяо прикрыть глаза и шепнуть: — Помягче. Не просьба, не приказ. Так умел только этот невыносимый ублюдок. Не Минцзюэ беспрекословно повиновался, уже зная, что все такие “просьбы-не приказы” будет исполнять. Четко осознавая, что Цзинь Гуанъяо так прощупывает границы дозволенного. И сам дозволяет невероятно много. Уже мягче, но не с меньшей страстью они пили яд с губ друг друга. Кровь Не Минцзюэ кипела, возбуждение накрывало так, как никогда до этого и сдерживать себя, не позволяя лишнего, оказалось тоже в удовольствие. Он удерживал свой вес на локтях, накрывая собой, словно пологом, Цзинь Гуанъяо, и это тоже оказалось испытанием. Его руки, маленькие в сравнении с собственным, скользили по груди, по ребрам, в подобии объятия обхватывали тело. А там, ниже, где их тела неумолимо соприкасались, он чувствовал, что происходящее — не насилие. И сейчас этого было достаточно. Позже, когда они вдоволь попробовали друг друга, а губы не только Цзинь Гуанъяо, но и собственные наверняка свидетельствовали о страстном свидании, они переместились в кровать. Подобного рвения со стороны Цзинь Гуанъяо он понять не смог и оттолкнул, впервые, возможно, по собственной воле попытавшись завязать разговор, вместо дела. И также впервые встретив молчание с закушенной губой в ответ. Цзинь Гуанъяо прятал взгляд и разговаривать решительно не желал, чем рушил не только представление о себе, но и о кусочке мира. Неужели такое возможно. Забывшись Не Минцзюэ сказал это, может, немного посмеялся и тут же был выгнан из собственных покоев. Совершенно новый, будоражащий опыт. Он мешал думать, мешал действовать и если обычно он пошел бы на тренировочную площадку, то сейчас не думал, что это поможет. Тем не менее привычка была сильнее. Раздав поручения, проигнорировав заискивающего Не Хуайсана не менее четырех раз за день, к обеду он вернулся в свои покои с едой и неуклюжей попыткой беседы. Цзинь Гуанъяо вежливо все попытки пресек, а потом прятался за ширмой, когда слуги убирали посуду. И всё ещё не желал говорить. Не Минцзюэ едва сдерживался, терпение никогда не входило в список его добродетелей. Покинув свои покои с громким хлопком дверьми он четко решил, что даст Цзинь Гуанъяо время до вечера. Пусть строит свои немыслимые манипуляторские сети до этого, а вечером… Вечером он что-нибудь придумает. Возможно.