Правда или ложь

*** Он сам себя понимал плохо. Обычно быстрое и четкое сознание сейчас пребывало в мареве. Он не смог ничего решить ни за утро, проведенное в одиночестве, после того, как выгнал Не Минцзюэ из покоев. Ничего же не решил и за день. Через открытый балкон потянуло вечерней прохладой, а небо окрасилось нежными розовыми оттенками. Тучи набегали друг на друга, мазали багровыми краями по далеким вершинам гор, снаружи доносились голоса и запах горящих жаровен. Ночь вступала в свои права. С ней пришли и мысли, ведя под руку пока сопротивляющиеся решения. Цзинь Гуанъяо почти весь день слонялся по комнате и только незадолго до заката успокоился и сел ждать. Не Минцзюэ явился вместе с ужином. Сам расставил еду на столе и разлил чай по чашкам. Никакого этикета. В полной тишине они ужинали с предельной медлительностью. Цзинь Гуанъяо пилил взглядом свою тарелку и решался сделать то, что уже решил сделать. Причин неторопливого трапезничества Не Минцзюэ он не знал. Но ничего не длится вечно, как ни затягивай удавку на шее, а дыхание однажды прервется. Так и рис можно было есть хоть по зернышку, но он бы обязательно кончился. Не Минцзюэ собрал посуду и остатки еды, чтобы унести, так и не произнеся ни слова. И это не входило ни в один из обдумываемых планов, поэтому Цзинь Гуанъяо за мгновение до того, как снова остался бы в покоях один, окликнул: — Старший брат… прошу, ночуй сегодня в своих покоях. — Боюсь, здесь лишь одна кровать, а ты так печешься о своей репутации, что я до сих пор скрываю, кого именно привел в свои покои, — Не Минцзюэ слегка повернулся и поймал взгляд, продолжив гораздо тише, так, как обычно не разговаривал: — И готов гарантировать, что не позволю пострадать твоей репутации, раз она так для тебя ценна, но обещать, что не пострадаешь ты — уже не могу. У Цзинь Гуанъяо запекло кончики ушей и он отвел взгляд, но тут же быстро произнес: — Мне и не нужны такие обещания. Он тут же встал и отвернулся, давая понять, что продолжения разговора прямо сейчас не будет. Дверь за спиной хлопнула, позволяя натянутой внутри струне ослабить напряжение. Цзинь Гуанъяо потер руки о бока, ладони потели и по спине проходила холодная дрожь. Он думал, что после того, что недавно пережил решиться лечь в постель с Не Минцзюэ будет не страшно. Но, кажется, он ошибался. Страшно было и собственная расчетливая решимость не могла заставить тело расслабиться. Даже сняв верхние одежды и оставшись только в нижних, скользнув под покрывало в постель, он ощущал безотчетное желание сбежать. Прямо так, почти голым. Выскользнуть с балкона… и он понятия не имел, где его меч. Хотелось посмеяться над собой, но мысли все больше возвращались к собственному решению. Он преподнесет Не Минцзюэ то, чего ему так неожиданно захотелось. И будет надеяться, что его зад переживет такое циничное им распоряжение. Двери хлопнули и вырвали из мути собственных мыслей. Не Минцзюэ не подошел сразу. Вошел в покои и мялся у ширмы, ступил за нее поймав внимательный взгляд Цзинь Гуанъяо и начал раздеваться. Кончики его волос были слегка мокрыми, а одежда, которую он стягивал, в легком беспорядке. Весь вид намекал на кощунственно быстрое омовение. Цзинь Гуанъяо смотрел в упор и когда его наконец поймали за подглядыванием — не отпускал больше взгляда. Глаза в глаза, один из них ждал, второй приближался почти раздетый. Цзинь Гуанъяо чувствовал себя маленьким тушканчиком, которого вот-вот сожрут. Даже зная, что сам вышел к хищнику, не отпускало ощущение жертвенности. Не Минцзюэ сел на край собственной постели и все же отвел взгляд. И так долго он не ложился, что играть из себя беспомощную жертву стало уже бессмысленно. Цзинь Гуанъяо приподнялся и юркой лисой придвинулся вплотную, сел плечом к плечу, но обратившись в другую сторону, взял за руку и опустил голову на плечо Не Минцзюэ. Так оказалось легче — говорить, лгать, решаться. — Разочаровался в том, чего недавно хотел? — едва слышным шепотом поинтересовался Цзинь Гуанъяо и сразу почувствовал, как сильно сжали его пальцы. Подумать только, Не Минцзюэ этим и ограничился. Еще день назад Цзинь Гуанъяо был уверен, что приблизься он наедине к Не Минцзюэ достаточно близко и это будет последним, что он сделает. Ему обязательно свернули бы шею при первой попытке произнести хотя бы звук. — Пытаюсь понять, зачем это нужно тебе, — спустя долгий миг тяжело выдохнул Не Минцзюэ. — Это нужно мне потому что нужно тебе. Ответить оказалось довольно просто, с этим человеком, особенно сейчас было важно не лгать. Ему. А вот себе надо было всё же приврать. Не мог он принять, что в груди кололо, от близости, которой он сам себя давно лишил. Даже большей, чем имел! Цзинь Гуанъяо не помнил за Не Минцзюэ таких сдержанных и не громких вздохов, невольно прислушиваясь он пропустил, как тот обхватил его за талию и повалил на кровать. — Мне нужны не целомудренные поцелуи и пустые обещания, — как всегда прямо выпалил Не Минцзюэ. Его большие, сильные руки не сжимали ни одной части тела, он лишь мял пальцами простыни, нависал сверху. Ничего, чем угрожал, не делал. — Так возьми не целомудренные. Обещаю и слова против не сказать. Это не пустое… — Взять? Как те ублюдки? — перебил Не Минцзюэ. — Возьми не как они! Возьми с моего дозволения, возьми нежно, возьми так, чтобы я поверил, что прикоснуться ко мне может хотеть не только последняя сволочь! Слова вылетели изо рта без мыслей, без права на то, чтобы быть озвученными. Никогда Цзинь Гуанъяо не собирался снова открывать своё во всём виноватое сердце этому человеку. Ещё тогда, когда ему пришлось себя же протыкать мечом, чтобы унести ноги от открывшего на него глаза Не Минцзюэ. И вот он снова наступал на те же кочки, уже однажды чуть не затянувшие в трясину. Не Минцзюэ смотрел прямо, испытующе, а он только и смог в ответ, что вздернуть повыше подбородок. Как будто не лежал под ним. Первый поцелуй чуть не разбил губы, с таким голодом Не Минцзюэ обрушился на него. Одновременно с врезавшимися в рот губами бедра через ткань коснулась большая рука. Его так никто и никогда не пугал, как Не Минцзюэ. Никому, кого боялся он в жизни бы не вручил себя в руки. Но как же просто оказалось отдаться, когда за душой было лишь желание отдаться. Интерес, что можно почувствовать, когда тот, кто видел твое спасение лишь в смерти — пьет дыхание с твоих губ. Сердце заполошно колотилось в груди, знающее, что голова уже задумала. А задумала она не такое уж и злое, а спасительное для недавно терзаемого тела… Цзинь Гуанъяо сам развел ноги и притянул к себе Не Минцзюэ ближе, обманывая ютящийся в коже страх. — Но тебе придется быть очень бережным — без масла нам будет сложно, — Цзинь Гуанъяо нежно прошептал на ухо, как ему казалось, резонное напоминание, но реакции ждал другой. Не Минцзюэ отодвинулся от него и начал шарить в рукаве, откуда через мгновение извлек маленькую баночку с густой массой, напоминающей то, чего в этих рукавах быть не могло. Наверное, на его лице отразилось всё удивление мира, он даже приподнялся на локтях, подумав сначала, что глаза его подводят. А Не Минцзюэ еле вытолкнул изо рта: — Я объясню. *** О, как стыдно было Не Минцзюэ. Конечно, видеть, как на губах Цзинь Гуанъяо расцветает улыбка, которой он никогда там не видел, как он едва сдерживает смех — это было приятно даже. Стыдно, но приятно. А вот прийти в комнаты младшего брата и запинаясь просить у него что-то для утех, чтобы никому не было больно — это было только стыдно. Не Хуайсан вдобавок долго не понимал или делал вид, что не понимал. Пучил свои огромные глаза из-за веера и нудил: “Брат, о чем ты твердишь? У тебя появился любимый человек, а я этого не заметил?” Пришлось признаться ему, что скрывал. После изощренного допроса, который выдержал, потому что не к кому было еще обратиться. И причину, почему скрывал, тоже назвал. Не Хуайсан долго молчал, услышав, что человек, нашедший тропу в сердце Не Минцзюэ — мужчина. Уже стало странно столь долгое молчание, но Не Хуайсан неожиданно не проронив ни слова достал с полочки банку, вручил в руки и вытолкал за дверь. Всё это Не Минцзюэ объяснил Цзинь Гуанъяо, сидя на той же постели, где они друг друга заключали в объятия. Всё и так стало слишком неловким, но Цзинь Гуанъяо спросил: — С самого начала сделал всё, чтобы не причинить мне боли? Он мог задать этот вопрос иначе и это всколыхнуло бы в сердце гнев. Не Минцзюэ не привык оправдываться, не любил. И бегать за мышкой на веревочке не желал. То, как ласково полез к нему Цзинь Гуанъяо, говорило о его понимании натуры Не Минцзюэ. То, что больше не проронил ни слова — о несравненно развитом инстинкте самосохранения. Ведь совсем недавно он позволял себе то, чего раньше не позволял, совсем не боясь гнева. Они снова оказались на постели, их губы соединились в сладостном поцелуе. В груди Не Минцзюэ сжимался воздух, золотое ядро трепетало, словно потоки ци что-то нарушило. А разум был предельно чист. Впервые за долгое время он был так умиротворен при том, что его тело буквально горело. Прижимая Цзинь Гуанъяо к постели он старался не коснуться его пахом. Не дать почувствовать размер, испугаться быть может. Или сам опасался потерять контроль, задрать его ханьфу и повторить то, что видел в Ланьлин Цзинь. Его немного волновало, способен ли он на такое. Но еще больше вызывала интерес способность тела Цзинь Гуанъяо принять всё это. Снимая все одежды с гибкого тела, Не Минцзюэ боялся лишний раз надавить, но услышав тихий сладкий стон, сорвавшийся с зацелованных тонких губ… Наверное, он ненадолго потерял разум. И осторожность. Целовал, вылизывал Цзинь Гуанъяо везде. Наслаждался громкими непрекращающимися стонами. И мольбами остановиться, сопровождаемыми крепкой хваткой в волосах. Не Минцзюэ никогда не спавший с мужчинами, открывший в себе это желание только сейчас, думал, что не всё сможет. Не всё захочет. Он ждал, когда внутренние преграды покажут ему, что всё ошибка. Что он мерзавец. Но даже дойдя в жаре ласк до мужского естества Цзинь Гуанъяо он не чувствовал никакого отвращения. Заглотив его до самого горла он хотел не морщиться, а извлечь из этой флейты как можно более красивую мелодию. Цзинь Гуанъяо нисколько не жалел отклика. Стонал и извивался и ни разу не попытался оттолкнуть. Даже когда к его входу Не Минцзюэ приставил хорошо смазанный член и вошел, гася единственные всполохи паники тихим “ш-ш-ш”. Горячее тело сдавливало, тугие мышцы мешали двигаться, а рваное дыхание на ухо больше возбуждало, чем успокаивало. — Больно? — Не Минцзюэ не знал, как остановиться. Он вжимал Цзинь Гуанъяо в кровать всем телом, они соединялись внизу, где тот развел для него ноги. Как остановиться, если всё естество желало двигаться дальше, не выходить, а покачиваться внутри. В удовольствии. Но если ему больно… — Ты всего меня залил маслом, — хохотнул в ухо Цзинь Гуанъяо и куснул за мочку, заставив дернуться. И тут же протяжно застонал. — Не больно. Странно… Он сказал это и сам качнулся навстречу, соединяя их плотнее. Не Минцзюэ тоже простонал. Он впервые такое ощущал и душу отпустила уверенность — можно. Ему это сделать позволили. Начав двигаться он снова слушал “нет” и “постой”, перемежаемые горячими стонами, сопровождаемые крепкой хваткой рук и ногами, плотно обхватывающими талию. Такие “нет” рождали в душе азарт, а в теле похоть. Такую похоть, какой он не знал и не думал, что в своей жизни познает. Он любил Цзинь Гуанъяо несколько раз за эту ночь, каждый доводя до пика удовольствия и остановился сам, потому что не встретил ни капли сопротивления. Хотя даже в омуте страсти было понятно, что меру надо знать. Среди ночи Не Минцзюэ не спал, любуясь тонкими, приятными чертами лица Цзинь Гуанъяо. Он не хотел бы быть застигнутым за этим непонятным ему самому занятием, поэтому дождался, пока дыхание рядом выровняется и только потом позволил себе это. Неумело скрывающий свое присутствие человек за дверью спальни легонько чихнул и Не Минцзюэ закатил глаза. Накидывая на себя одежду, он подумал, что давно его ци не была настолько стабильна. Он сам знал, что уже очень давно находился на известном для его ордена пути. Из себя его мог вывести любой пустяк, но после одной ночи с Цзинь Гуанъяо он даже не взволновался из-за подслушивания. Тихо, на самом деле скрытно, подойдя к дверям, он резко, но бесшумно их распахнул. Брат стоял прямо за ними и, конечно же, он успел разглядеть того, кто лежал в постели Не Минцзюэ. Наверняка специально стоял так, чтобы ему хватило и мгновения, наверняка знал, что своего присутствия скрыть не сможет. Затворив за своей спиной двери, Не Минцзюэ навис над побледневшим Не Хуайсаном. Наверняка тот был поражен, и в подтверждение догадки, он перевел свои огромные глаза с двери на Не Минцзюэ и зашептал: — Так ты поэтому всегда был так к нему резок? Получить не мог? Поразительная откровенность, которую Не Хуайсан, играющий даже для самого себя не одну и не десяток ролей, обычно себе не позволял, прорвалась. Он даже рукой рот захлопнул и втянул голову в плечи. Не Минцзюэ скрестил руки на груди и плечом оперся о стену. Как же давно его ци не в порядке, что у Не Хуайсана, родного брата, выработалась такая реакция. Впрочем он все равно дал бы по шее за такие слова, но не после того, как получил необходимую ему… помощь. Если бы не эта баночка, он вряд ли смог бы так легко проникнуть в такое маленькое отве… Не Минцзюэ одернул себя. Непозволительные мысли, какие никогда его разум не будоражили, были слишком новым для него ощущением и он пока был не готов думать о подобном в чьем бы то ни было присутствии. — Он очень печется о том, что его репутация будет разрушена, если его здесь увидят. Не Хуайсан моргнул удивленно и распрямился: — Если бы я тебе кое-что не одалживал, то, даже увидев его в твоей постели, глазам бы не поверил. — Я бы и сам… — Не Минцзюэ договаривать не стал, вернувшись к более важному: — Что ты здесь делал? *** Цзинь Гуанъяо никогда не мог обмануть именно Не Минцзюэ. Тот словно сердце его читал. Всегда гневался, но читал. Он действительно спал, а не делал вид, но как только в постели стало холоднее — тут же проснулся. Сначала его испугало одиночество. Потом испугало собственное непрошеное чувство. И только затем он услышал шепотки за дверью. Не Минцзюэ ругался с Не Хуайсаном. И судя по тому, что слышал подкравшийся к двери Цзинь Гуанъяо, его личность для брата Не Минцзюэ секретом уже не была. Но удивительней была тема спора. Не Хуайсан неистово отстаивал необходимость им втроем позавтракать или пообедать вместе. Сыпал одновременно предложениями снабдить Не Минцзюэ учебной литературой, чтобы не пришлось звать лекаря, и вопросами о том, как давно завязались их отношения. А Не Минцзюэ лишь отмахивался, да слабо огрызался, возмущаясь осведомленностью Не Хуайсана. Они закончили на том, что без осведомленности Не Хуайсана прошедшей ночи, оставившей следы на шее Не Минцзюэ, просто не было бы. И Цзинь Гуанъяо спрятал пылающее лицо в ладонях. Быстро вернувшись в постель притворяться спящим он не стал. Решил не лгать тому, кто все равно заметит ложь. А еще решил, что судьба смилостивилась и второй раз предложила в руки чистое, честное чувство, полное принятие человеком, который не смотрел косо. Человеком, чью душу Цзинь Гуанъяо мог как изувечить, так и излечить. И теперь, познав, что некоторые усилия навсегда останутся бесплодными, он решил, что планы можно и поменять. Его сейчас больше волновало, что оставался один очень неудобный… свидетель. Впрочем, его устранения Не Минцзюэ всегда требовал... *** Много раньше, еще тогда, когда всё было так неопределенно, они с Сюэ Яном стояли в уединенном уголке Дворца в Ланьлин Цзинь. Вокруг словно умерло всё, в последнее время вокруг Сюэ Яна всегда было так. Будто сама смерть ходила рядом со своим другом. Он не сдерживал голоса, некому было их подслушать: — Всё, что придет мне в голову? — Сюэ Ян провел пальцем по подбородку в задумчивости. — Всё. — А тебе не страшно? — губы его растянулись в улыбке, оголяя выраженные клычки. — Кто в здравом рассудке не испугался бы доверить тебе свою жизнь? — Цзинь Гуанъяо мягко улыбнулся в ответ. — Так какая необходимость толкает тебя на этот шаг? — Сильнейшая. Это мой последний шанс. — Ну, как хочешь. Значит организовать на тебя нападение, чтобы это обязательно увидел Не Минцзюэ? В ближайшие двадцать дней, так… Больше никаких условий? — Сохрани мою жизнь и функциональность тела, облик. Всё должно быть восстановимо, даже если с трудом. — А в остальном что угодно? — Да. Что угодно, главное, чтобы настоящее, Чэнмэй, — Цзинъ Гуанъяо посмотрел в глаза своему заклятому другу и не преминул напомнить: — Я доверил тебе столько планов, что и этот могу доверить только тебе. Он и представить не мог, насколько изобретателен в достижении цели его жестокий друг. Насколько гениален. Он действительно сделал всё настоящим.