Кровь и тьма

      Захлопнувшиеся ворота лязгают за его спиной чудовищной пастью, давая понять в который уже раз: нет не только выхода, но и пути к отступлению. Хотел избежать проблем — надо было думать раньше, много раньше. Во дворце в Тартаре, например.       Загреус вскидывает голову, почти привычно окидывает трибуны главной арены Элизиума горящим взглядом. Первые разы он волновался. Первые разы он падал на белые мраморные плиты, обливаясь собственной кровью и водами пришедшего за ним Стикса.       Сейчас всё уже не так. Сейчас он задорно скалится в лицо судьбе и чемпионам арены и удобней перехватывает Варату. Вечное копьё чуть подрагивает в руке — от собственного нетерпения, от жажды битвы и фантомной плоти врагов. На трёх её острых жалах — кто бы там что ни говорил, а Загреус сын своего отца, и ему по душе держать Варату в той же форме, в какой она служила Аиду, — пляшут алые огоньки мести Ареса, с них срываются в слишком идеальную траву густые лиловые капли дурманной отравы Диониса.       В какой уже раз он тут оказывается? Загреус точно не знает, сбился на четвёртом десятке. Да это и неважно, совершенно неважно, когда есть такая цель, что и четыре сотни раз пройти не жалко. Пройти сквозь лабиринты, сквозь жар и лаву, сквозь бесконечные битвы и раны, яд оскверненного храма и презрение отца. Плевать: ради того, чтобы увидеть маму, услышать её ласковый и самую малость печальный голос, окунуться в солнечное золото и разнотравье её волшебного сада, он сделает всё возможное и невозможное тоже. А там, кто знает, вдруг однажды он всё же сумеет уговорить её вернуться… Но даже если и нет — значит, так и будет путешествовать по Подземному миру, погибать и воскресать ради улыбки Персефоны, ради алого восхода над бескрайним морем и абсолютной, головокружительной свободы, выпиваемой жадными долгими глотками. Жаль только, в конце снова и снова мешающейся с ледяными водами Стикс.       Трибуны арены Элизиума гудят растревоженным ульем, звук этот крепнет, затапливает всё пространство, плескаясь от борта к борту, расшибаясь о мрамор и топя в себе очередное хвастовство Тесея. Загреус уже давно не слушает и не вслушивается в его слова. Переброситься парой слов с Минотавром на малой арене — это можно, это бывает интересно, препираться же с заносчивым и будто совершенно оглохшим бывшим афинским царем — нет, спасибо.       Загреус делает несколько шагов вперед, плиты пола мягко холодят раскалённые ступни. Гладит одним пальцем древко; копьё содрогается более чем ощутимо и чуть ли не само ведёт руку Загреуса вверх, с тонким свистом чертя пылающий круг в воздухе над растрёпанной темной макушкой. Он поправляет залихватским движением венок из горящего лавра — и вкладывается во вращение копья всем собой, всем своим стремлением наверх, всей своей ненавистью и всеми благословениями олимпийских родственников.       Вдох-выдох, Тесей пропадает из поля зрения, да и псы бы с ним, Астериус летит прямо на него, громадный, как скала, кажущийся неостановимым. Загреус коротко азартно вскрикивает и отпускает силу Вараты на волю, позволяя разить всех попавшихся на пути. Ревёт раненый Минотавр, легко и стремительно уходит, уклоняется от его топора Загреус, чувствуя, как зло и торжествующе закипает кровь.       Эти двое — привычная ступенька на его пути. Он шагнёт через них и станет ещё чуть ближе к поверхности.       И да, он сын своего отца, но его отец сегодня тоже падёт от его руки.