Кровь и тьма

      Есть в Дионисе что-то, Аресу совершенно чуждое, но в той чуждости не отвращающее, как с остальными родственниками, а напротив — притягательное.       Дионис обманчиво мягок и искренне приветлив с многими. У него заразительный смех, могущий быть и звучным горном, и мягчайшим обволакивающим покрывалом.       Дионис — яркое празднество, факелы в ночи, безудержная мелодия, бросающая голову в жар, а ноги — в пляс. Дионис — полуденный зной и ледяное вино, отдых после тяжелого пути и томная нега осенних вечеров. Наслаждение жизнью, каждым мигом ее, каждым вздохом, удовольствия для тела, буйные ли, дикие, или изысканные и утонченные, забвение и безмятежность души.       Дионис сидит на ступеньке в теплом бассейне во внутреннем дворике своих олимпийских покоев, бесстыдно и безнамечно нагой, капли воды искрятся на его коже, драгоценностями рассыпаются по волосам, перевитым лозой. Переливается его голос, медленно и тонко просачивается под кожу, превращает мышцы в патоку, заставляет растекаться по мягким подушкам, подставляя лицо теплым лучам. Лучи бьют сквозь ветви многоцветных кустов, обрамляющих беседку возле бассейна, рубиново играют в глазах Ареса.       Аресу непривычно и дико это чувство, но иногда он жаждет его, и тогда идет к Дионису, зная, что тут его не отвергнут, встретят приветливо, провожая к бассейну. Арес не знает, со всеми ли таков его единокровный брат или для каждого у него есть что-то свое. Иногда ему хочется, жаждется всей беспокойной жадной душой — быть особенным для Диониса. Быть тем, кого выделяют из многих, кого ждут с особым предвкушением, может быть, даже с нетерпением. Тем, ради которого можно отложить и дела, и танцы, и пышногрудых нимф.       Так не будет, никогда, конечно же, не будет, Арес цокает языком самую малость разочарованно и ловит на себе искрящийся пристальный взгляд.       — Ты совсем меня не слушал, брат мой, — Дионис посмеивается и с тихим плеском пересаживается как может близко к Аресу.       — Нет, — прямо соглашается тот и приподнимается на подушках, упираясь в них локтем. Не отводит взгляда, мажет им по широким завиткам фиолетовых волос, по широкой груди и блеску золотых браслетов на коже.       — Зачем ты тогда просишь рассказать тебе что-то, раз почти никогда не слушаешь? Певчих птиц в этом саду хватает и так, — Дионис влажными пальцами тянется к чужому лицу, высвобождает белую прядь, готовую завязаться узлом вокруг листьев-игл венка, разглаживает ее и заправляет Аресу за ухо.       — Люблю твой голос. Он уносит любые темные думы и камни с души, — криво улыбается Арес и тянется к лозам в волосах Диониса. В этих лозах всегда таится спелый виноград, вот и сейчас в пальцы попадается крупная налитая ягода, лоснится нежно-лиловым восковым боком. Арес резко отрывает ее от грозди, кидает в рот и хрустко раскусывает, жмурится от брызнувшей на язык терпкой сладости.       — Ты опять не спрашиваешь разрешения, — укоряет Дионис, встает в полный рост на дно бассейна и смотрит на Ареса сверху, нависает над ним.       — И не буду спрашивать впредь, — Арес скалится с вызывающим весельем, переворачивается на спину, чувствуя, как ласково обтекает тело тонкая прохладная ткань короткого хитона. Дионис не терпит брони на гостях.       — Тогда однажды я тоже сделаю что-то, не спросясь, — в голосе Диониса угрозы нет, но есть шальное и двусмысленное предупреждение во взгляде.       — Попробуй, — подначивает его Арес, пробует подняться, но на грудь ему ласково ложится одна ладонь, а кончики пальцев другой прижимаются к губам, истекая терпкими винными каплями.       — Уже пробую, мой грозный бог войны, уже пробую, — мурлычет Дионис, дышит чаще, наблюдая из-под густых ресницы, как добровольно сцеловывает Арес пьянящие капли.       Аресу кажется, думается щекотно вьющейся под ребрами мыслью, что сегодня он все же — особенный.