Кровь и тьма

      В каждом ярусе подземного царства было плохо по-своему.       В каждом ярусе подземного царства было тяжело очень по-разному.       Тартар был первым, и это было его основным минусом. Загреус передёрнул неприязненно плечами, вспоминая, сколько раз погибал — иногда нелепо, иногда очень кроваво — пока не приноровился сражаться с проклятыми. Пока наращивал свою силу, и сноровку, и открывал в себе новые таланты в зеркале Никты. Он был неопытен, и оружие его было неопытно в его руках, и даже дары олимпийцев он в полной мере ощутить не мог.       А уж ловушки и вовсе тогда казались вопиющей несправедливостью, пару раз отправив принца в самое начало пути.       Тартар был его отправной точкой, его трамплином, но он же пару раз чуть было не лишил его надежды вырваться вовсе. Череда похожих залов, площадок и колоннад, зеленоватый полумрак, сырость и холод Стикс, из которого постоянно тянулись призрачные руки особо невезучих душ. Тогда ему казалось, что он застрял тут на проклятую вечность, что он слишком слаб и слишком самонадеян, что он ходит по кругу до тех пор, пока не умирает.       На свое счастье, одним из немногих “слишком”, которого действительно было в Загреусе слишком, оказалось несгибаемое чистое упрямство, и однажды Тартар остался позади.       Асфодель встретил горючим удушливым зноем, бесконечным кипением Флегетона и пляшущими отсветами лавы.       Лава и малое количество твердой земли стали основными проклятиями Загреуса. Быстрый, порывистый, неукротимый в бою, он пока что слишком забывался, слишком смотрел на врагов, и недостаточно — себе под ноги. Флегетон равнодушно и безжалостно сжигал всё, попадающее в его ленивое течение, и принц не был исключением. Даже пламенеющие ступни не спасали.       Оказываться дома, сгорев в лаве, а не погибнув в бою, было до крайности обидно, особенно из-за редких, но полных злого яда комментариев отца, но теперь-то уж Загреус останавливаться точно не собирался.       Другой напастью этого яруса оказались головы горгон, весьма болезненно поражающие каким-то дрянным колдовством, заставляющие на непростительные мгновенья каменеть и обожающие повисать над флегетоновой гладью. Варата и дары владычицы Афины оказались тогда настоящим спасением, пусть понимание и стоило Загреусу нескольких лишних попыток побега.       Зато страж выхода на новый, ещё выше, ярус — Лернейская гидра — показалась принцу противником весьма лёгким. По крайней мере, победить её удалось со второй попытки, не то, что Мегеру.       Элизиум был красив, вдохновляющ и свеж, особенно после каменной духоты Асфоделя. Элизиум был почти идеален. Может быть, даже слишком идеален, чтобы быть чем-то живым. Но когда Загреус увидел его в первый раз, то готов был упасть ничком в мягчайшую траву и проваляться так несколько эонов. Осознание того, что ему надо наверх, что ему надо во что бы то ни стало найти мать, падать не позволило, погнало дальше, в золотистые вычурные ворота.       Противники здесь оказались много сильнее, опаснее, а в чем-то и неприятнее, чем на нижних ярусах. Тени, бывшие при жизни искусными воинами и умеющие перерождаться для нового боя почти мгновенно, вёрткие пылающие колесницы, проклятые, облачённые в броню, отвратительные розовые сферы, порождающие кровожадных бабочек стали тяжёлым испытанием для принца, проверкой на прочность. Умение сражаться, комбинировать олимпийские дары, усиливать их, рассчитывать свои силы - всё это должно было быть на высоте, тщательно взвешено и отмерено. Ошибся — погиб, если не в полных света, цвета и нежной дымки далеко и мелодично журчащей Леты залах, то на арене точно.       Загреус неприязненно кривит губы, взгляд становится жёстким, пронзительным, чем-то очень похожим на взгляд отца. Арену при первом попадании он искренне возненавидел. За шумную публику, за хвастливого крикуна Тесея, за слишком сильного минотавра, за череду поражений, у которых было слишком много свидетелей.       И только когда поймал злой и весёлый кураж, когда сумел забыть о зрителях, когда необходимость победы какой угодно ценой залила глаза кровью и золотом — тогда сумел победить и этих стражей тоже.       А потом был храм Стикс, осквернённый, пропитанный тошнотворной вонью разлагающейся плоти, яда и нечистот. Давящие буквально на голову стены коридоров, уродливые, насквозь больные крысы и сумасшедшие сатиры.       Загреус каждый раз пробегал его как мог быстро. Стараясь не дышать, не смотреть и не думать об увиденном.       В каждом ярусе подземного царства было тяжело очень по-разному.       Но ни на одном из ярусов не было тяжело по-настоящему.       Это Загреус понял только тогда, когда умирал в саду Персефоны, у неё на руках. Только там и только тогда ему открылась истинная, почти непреодолимая тяжесть его путешествий и сражений.