Кровь и тьма

      Бой был окончен, земля остыла, почти позабыла топот тысяч ног, впитала пролитую кровь.       Танатос, незримый для выживших смертных, натянул капюшон ниже — так, что были видны только самые кончики длинных белых волос, — и глубоко вздохнул. Его путь лежал через многие палатки, где раненые, заболевшие, истекшие кровью готовились отдать души Аиду.       Танатос шёл среди сломанного оружия, брошенных тел, осторожно огибая каждое. В тёмных каплях засохшей крови на лицах, в мёртвых глазах павших, души которых давно уже утащили фурии, он чуял дыхание Войны.       Арес должен был уже уйти, покинуть поле боя ещё до заката. Яркая полоса зари подсвечивала горизонт, но Гелиос давно скрылся вместе со своей колесницей, тем самым останавливая битву. Танатос знал это, но всё-таки немного тревожился — опасался встречи.       Сильные крепкие смуглые руки, длинные вьющиеся белые пряди в лицо. Это было первым, что он вспомнил, очнувшись в ванне из крови и ихора. В глазах Ареса, держащего его в руках в тот день в царском дворце Коринфа, плескалась бездна ярости, ненависти — куда как глубже царской купальни, наполненной кровью людей и одного-единственного бога. Танатос сейчас, наяву, снова вздрогнул, как тогда, ощутив прикосновение жизнетворной и ужасающей смеси к своей иссушенной коже.       Ему не понадобилось и доли шага солнечной тени, чтобы понять, чья это была кровь — и чей ихор. Арес пожертвовал всеми, до кого только мог дотянуться его беспощадный меч, и пожертвовал самим собой, вылив в купальню собственную жизненную силу. Он сам был едва ли не бледнее теней в Аиде, но не дал — почему-то Танатос был уверен в этом — не дал другим богам пожертвовать и капли ихора.       С каждым вдохом в измождённое, полумёртвое тело бога Смерти, целый год томившегося в темнице Сизифа вливалось это осознание: они теперь связаны. Неразрывно. Не только близостью в своей божественной деятельности, но и глубже, какой-то незримой сутью.       Забирая несколько душ на берега алой Стикс и мгновенно возвращаясь обратно, Танатос прикрыл глаза, опустил лицо, скрываясь за капюшоном и длинной волной волос. Он не знал, что это за связь, не знал, стоит ли её называть побратимской или же он должен был теперь другому богу не много не мало — целую жизнь.       Долг томил его, истязал, мучил, заставляя избегать встреч, сторониться Ареса и всего Олимпа пуще прежнего. И вместе с тем толкалось в груди странное, тёмное и родное, как вуаль матери Ночи.       Гордость не позволяла ускорить шаг, проходя по остывшему полю битвы, не позволяла быстрее заглядывать в палатки сильно раненых или больных. Он оставался Смертью, с достоинством выполняя свою роль, он не собирался торопить веретёна своих сестёр. А может быть, он всё же краем души жаждал разрешения. Хотя бы — названия цены его долга, о котором он не просил, но который всё же появился.       Тёмно-алая, густая аура коснулась его плеча, и Танатос резко развернулся, мгновенно жалея об этом.       Арес стоял перед ним, и длинные вьющиеся пряди обрамляли его резкое юное лицо — как тогда, всего лишь два лунных месяца назад, в богато украшенной царской купальне. Его мечи, все трое, покоились в своих ножнах, и на руках у него не было крови, одежда и лицо были чисты.       — Здравствуй, Танатос, — по тёмным губам пробежала косая улыбка, — я ждал нашей встречи.       Танатос вгляделся в ясные алые глаза, пробежался взглядом по начищенному до блеска доспеху и ослепляюще-белой тоге, подметил чуть выше нужного вздымающуюся грудь. Бог войны успел обернуться до Олимпа и обратно, сменить одежду, омыть тело. Он не просто ждал — он жаждал встречи, подловив тот миг, когда Танатос будет здесь надолго.       — Приветствую, Арес, — он склонил голову в кратком жесте, вместе с тем снова скрывая лицо. То, что бередило ему душу, свершалось, и он чувствовал, как подрагивают руки на косе. — Что же ты хочешь от меня?       Арес тряхнул головой, улыбнулся шире и ярче, шагнул вперёд так быстро, что Танатос едва сдержался, чтобы не отступить.       — Я рад видеть, что твои раны полностью исцелены, — он кивнул на жуткие следы на запястьях Танатоса, которые и впрямь уже успели поджить и зарубцеваться. — Я рад, что снова могу видеть тебя таким: в силе.       Он сделал ещё шаг, буквально заглядывая в темноту капюшона, кладя руку на левое плечо подземного бога.       Танатос чувствовал, как наливаются ихором щёки, как полыхает всё ярче лицо, и не мог остановить то, что происходило с ним от слов и близости другого бога. Ему казалось, он вот-вот потеряет разум, но стоило только сжаться крепким смуглым пальцам на его руке, как он взглянул на Ареса прямо, яростно и остро.       — Я благодарен, бог Войны. За всё, сделанное тобой ради меня, за все принесённые жертвы. Я не знаю, что заставило тебя — именно тебя, Арес, — сделать это. Найти меня, вырвать из плена, одарить жизненной силой. Но если есть то, что я могу сделать для тебя, — говори.       Он сглотнул, когда на последних словах смуглые пальцы сжались на его коже мягче и крепче, и едва не охнул, стоило только Аресу резко убрать руку.       — Я спас тебя, это верно, — усмехнулся бог Войны. — Не ради славы среди других богов, не из-за приказов отца, не из желания лишней крови, как обо мне любят судачить болтливые боги и богини. Я спас тебя, потому что так не должно было быть. Потому что негоже смертным нарушать истинный ход вещей, ломать заведённый порядок. Но была и ещё одна причина, Танатос.       Громкий рокочущий голос молодого бога стал тише, заставляя дрожь снова пройти волной по телу Смерти. Его рука невесомо коснулась кисти Танатоса, держащей косу, а потом вдруг стиснула поверх.       — Какая, Арес? — Танатос прожигал его взглядом, и от нового прикосновения только приподнял голову выше. Его вело, он чувствовал это, его пьянило что-то в словах бога Войны, в его открытости, прямоте, силе.       — Я тоже был в плену, — Арес нахмурился кратко, кривя губы, по его лицу пробежала мрачная волна, сверкнула отголоском той самой ненависти в глазах. — И я не хотел, чтобы с тобой было так же. Едва только узнал — я сделал всё, чтобы тебя вернуть.       Он поднял руку к замершему Танатосу, тронул по скуле костяшками пальцев, и Танатос чуть моргнул, чувствуя, как отзываются его душа и тело. Неопытный во многом личном, он ощутил вдруг эту жажду в себе, как отражение — отклик — коснувшейся его чужой жажды.       — Так что же ты хочешь, Арес? — губы с трудом повиновались, но Танатос должен был спросить.       Он должен был знать, прежде чем сделать большее, прежде чем шагнуть дальше. Он должен был быть уверен, что тяжёлое ярмо его спасения с него будет снято, и тогда… тогда он сможет коснуться в ответ.       Глаза Ареса потемнели, ноздри чуть вздрогнули.       — Тебя, Танатос.       Танатос замер, его охолонуло, страшная догадка мелькнула у него в мыслях, но он не хотел, не желал ей верить.       — Я хочу тебя. Я бы хотел часть твоего времени — рядом со мной. Хотел бы твоё внимание. Хотел бы близости с тобой. Хотел бы тебя в своей постели. Хотел бы тебя — всего.       Его рука крепко погладила по острой, впалой бледной скуле, но Танатос отдёрнул головой с яростью. Леденея с каждым новым словом бога Войны, он отпрянул от него с горящим взором.       — Смерть никому не принадлежит — и никогда не будет. У Смерти нет хозяина, — уязвлённо выплюнул он. — Тебе, олимпийцу, нужны только простые удовольствия, удовлетворение своих примитивных желаний. Сколько бы ни был я тебе должен, я не позволю взять меня как заслуженный трофей, оценить свою жизнь совокуплением! Это оскорбление, и оно непростительно, бог Войны. Моего долга перед тобой больше нет.       Арес, слушая его сначала с непониманием, растерянно распахнул глаза.       — Это не так! Танатос! — он рванул вперёд. — Я не думал ни о каком долге!       Его пальцы поймали лишь зелёные отсветы крыльев под долгое гудение колокола.

***

      Танатос не услышал его последних слов, в своей ярости не желая оборачиваться, не желая больше его видеть и знать.       Ужасающая, стылая горечь окутала бога Смерти, заставляя скрыться его во тьме Тартара, уйти как можно глубже, подальше от всех глаз, от всевидящего взора владыки Аида и Никты. Он хотел уйти — туда, где никто не сможет к нему обратиться. В молчаливое ничто и нигде.       Танатос разрезал запястье одним взмахом ножа, проливая ихор в бездну.       Бездна отозвалась, открывая перед ним первородный мрак.