Кровь и тьма

      У Загреуса есть тайна. Достаточно странная, достаточно тёмная, чтобы никому, даже Танатосу, о ней не рассказывать. Появилась она давно, ещё до побегов наверх, до самой только их идеи, когда всё внимание принца было сосредоточено на глубине Подземного царства, а не на земной поверхности.       Тогда он хотел проверить, насколько оно простирается вниз на самом деле, ведь замечал не раз и не два, что есть места — разломы — куда ниже Стикса и его дна. Тогда он ещё выходил из дворца через ворота, безоружный, совершенно уверенный в полной своей безопасности, пара гранатов в холщовом мешочке и пара красивых камушков в кармане, украдкой выковырнутых из колонны. Отец его походам не препятствовал и делал вид, что не только не интересуется, но и не знает, где пропадает его сын.       Загреус никогда не верил в это показное незнание, но в то же время не сомневался, что вся правда Аиду неведома. Делиться же увиденным не торопился, равно поняв, что ничего хорошего из его откровенности всё равно не получится, негодовал или оставался равнодушным отец вполне искренне.       За пределами дворца, лабиринтов, мостов и комнат, где томились проклятые и наказанные души, начинался совсем иной Тартар. Такой, каким он был, наверное, в эпоху не-существования олимпийских богов. Дикий, каменистый, покрытый узкими тропками, и очень тёмный.       Тьма никогда не смущала юного принца, он прекрасно в ней видел, хотя одним глазом — алым отцовским — точно четче, чем другим, весьма недурно осязал, да и пылающие стопы местами делали путь легче, подсвечивая коварные камни и промоины. Тьма Тартара всегда была с ним приветливой, ласково обволакивающей, струящейся по коже такой же нежной прохладой, как вуали и платья Никты.       До первого скалистого уступа, где начинался крутой спуск вниз, Загреус добирался быстро, обходя дворец по крутой дуге, уводящей вправо, дальше от неумолчного Стикса. Дальше же надо было быть предельно аккуратным, чтобы не улететь в бездну, дна которой он так ни разу и не видел. Но полз — сначала предельно аккуратно, потом, из раза в раз, всё более и более уверенно — по серым с белыми искристыми прожилками камням, распластываясь по импровизированной стене, прыгая, подтягиваясь и извиваясь змеёй по мере надобности. Потихоньку этот путь отступал от самой бездны, становился положе и глаже, превращался в остатки дороги, мощёной золотистой глиняной плиткой. А может, и не золотистой, может, это только под ногами Загреуса она так играла искорками. Он несколько раз порывался спросить у Никты, кто мог её построить, как и нечто, похожее на обломки колонн, портиков и статуй, но так и решился.       Дорога приводила к останкам чудовищного Пифона, его кости и обломки чешуи мерцали в сгущающийся тьме призрачным серебром. Загреус бывал тут достаточно часто, но вот дальше рискнул зайти буквально пару раз. Тьма на новом неудобном спуске из неустойчивых каменных глыб становилась очень недружелюбной, шершаво-пыльной, забивающейся в нос и в глотку и буквально мешающей дышать. Хватило нескольких полётов в этой тьме, разбитых колен, локтей, пальцев и долго противно ноющих от столкновений с валунами рёбер, чтобы понять — тут надо действовать как-то иначе.       Однажды Загреус всё же вынес из тронного, он же приёмный, зала Аида неугасимую свечу. Маленькую, далеко не самую яркую, но даже её хватило, чтобы тьма, та, дикая и недовольная, испуганно шарахнулась от принца.       Он спускался, спускался и спускался, и в какой-то момент спрыгнул, глухо приземляясь на ровную поверхность. Взметнулись облачка черного праха, он лежал, казалось, везде, мягко проминающийся под пальцами. Загреус повертелся, взмахивая свечой, но так ничего и не увидел. Вздохнул — и побрёл вперёд, совершенно наугад, но преисполненный решимости куда-нибудь добраться. В этой совершенной черноте исчезло как будто всё, за что могли зацепиться органы чувств. Не было звуков, запахов, предметов, шевеления воздуха. Нельзя было сказать, жарко тут, тепло или холодно, было буквально… никак.       Он успел пожалеть, что спустился сюда, испугаться, что никогда — в истинном, божественном смысле никогда — не найдёт выхода, а потом преисполниться решимости, что, куда бы ни добрался, будет искать оттуда новый путь домой.       Когда в лицо пахнуло холодом, Загреус сначала поражённо замер. Это была не знакомая, бодрящая сухая прохлада Тартара, но отголоски именно холода, волглого, пробирающего до костей. Принц поёжился, понимая, что покрывается мурашками, но только упрямо стиснул свечу и ринулся вперёд, навстречу возможной опасности.       Тьма расступилась, открывая место совершенно незнакомое, но весьма безрадостное. Вокруг, насколько хватало взора, расстилалась бездорожная равнина. Серые лишайные камни, между ними — пожухлая трава, явно никогда не знавшая цветов, заполненные ледяной водой или снеговой кашицей пополам с грязью ямки, высокие куртины мягкого склизкого мха. Плавающие над всем этим клочья тумана, то молочно-густые, то рваные и жидкие. Загреус рассматривал всё это, понимая, что оно чужое, но в то же время не совсем чуждое, как будто это всё ещё был Подземный мир, где правили подземные боги, но в то же время не совсем тот, который он знал с детства.       Озадаченный собственными мыслями, он брёл вперёд, иногда проваливаясь по щиколотки в воду, которая на удивление даже не пыталась с шипением истекать паром, как это делала обычно, настолько была холодна. Изредка во мху попадались корни, тёмные, узловатые, то совсем тонкие, то потолще, то невероятные исполины, толщиной, наверное, в аидов рост, но ни разу Загреус так и не увидел деревья, которым они могли бы принадлежать.       Иногда ему встречались тени, явно человеческие, белёсые или голубоватые, что-то хрипящие и стонущие на незнакомом языке. Некоторые из них явно куда-то тянулись, и Загреус последовал за ними.       Ещё через какое-то время перед ним появилась река, второй берег которой он едва мог различить в местных вечных сумерках и тумане. Загреус вышел на её берег, где пятачки мокрого песка чередовались с зарослями камышей, осоки и кустами, тронул аккуратно ногой непроглядную маслянисто-чёрную воду. И вскрикнул от неожиданности и нестерпимой боли, пронзившей его насквозь. Пронзившей не тело даже, но божественную сущность, пальцы, побывавшие в воде, погасли и посерели. Загреус шарахнулся от реки, место нравилось ему всё меньше и меньше, и ещё какое-то время шёл, почти бежал, по берегу, где всё больше становилось душ умерших людей. В том, что это именно они, он уже не сомневался. Как и в том, что дом остался за гранью, за какой-то ужасной гранью, которую он вряд ли сможет перейти ещё раз.       От этой мысли душу словно сковало местным холодом, наполнило туманным унынием, позвало опуститься на ложе седых мхов и никогда уже не вставать. Потому что таким маленьким слабым глупцам самое место тут, в объятьях корней.       Загреус застыл на мгновенье, поражённый этой мыслью, — и ойкнул, потирая обожженное съехавшим на сторону венком ухо. Снял с волос горящий лавр, погладил плавно его листья, согревая выстывшие пальцы. Улыбнулся сам себе и побежал дальше, туда в туманную мглу, где почудилась яркая золотая вспышка.       Оказалось — вовсе не почудилось, из мглы и тумана выступил тонкий мост через реку, золотой, узорчатый, и его узоры тоже показались Загреусу бесконечно чужими. Зато перед входом на него, устроив неохватную башку на лапах, лежал громадный пёс, чем-то похожий на Цербера, только не с алой, а с иссиня-черной короткой и густой шерстью. На нем был ошейник, сделанный из чьей-то чешуистой кожи, с подвешенными к нему металлическими черепами, брякавшими при каждом движении.       Стоило только принцу подойти ближе, как пес поднял голову, посмотрел пронзительно бликующими рваными серебряными пятнами глазами и рявкнул с подвыванием три раза. Звук этот наполнил пространство, смёл волнами теней, заставляя всё нутро Загреуса вибрировать. Даже вездесущие корни вдруг втянулись под мох и валуны, точно и они опасались гнева здешнего стража. Или того, кого этот страж сейчас позвал.       Земля под ногами содрогнулась, река с ядовитым шипением стала накатывать на берег, пес прыгнул вперёд, прислоняясь боком, притираясь головой к ногам хозяйки. Загреус смотрел на неё, раскрыв в немом изумлении рот. Это была богиня, он не сомневался, и даже более того — богиня, повелевающая мёртвыми. Половина лица — очень бледная, но прекрасная женщина, вторая половина — мертвенно-синяя мумия, обтянутый трещиноватой кожей череп с пустой глазницей. Высоченная, настоящая великанша, в белых и тёмно-синих одеждах. Она смотрела осуждающе, но лицо её не кривилось от гнева и ярости, и Загреус посчитал это добрым знаком. Он постарался улыбнуться ей самой обаятельной из своих улыбок, рассчитывая, что ему помогут добраться до дома. Вряд ли тут нужен совсем чужой бог непонятно чего, пусть и урожденный подземного мира, так ведь?       Но богиня осталась равнодушна, выкрикнула пару слов на непонятном языке и выхватила из воздуха посох, отливающий тёмно-серым. Загреус понял, что сейчас что-то будет, приготовился бежать, но острие посоха полетело не в него, а в один из не успевших или не смогших спрятаться корней.       И всё утонуло в радужной искристой вспышке, нестерпимо резанувшей по глазам после тьмы и серости, под напевный речитатив чужой богини.       Когда зрение вернулось к нему, Загреус с крайним удивлением понял, что стоит в купальне Стикс в родном дворце. Вереница теней, треск камина, уютное посапывание Гипноса и раздражённый скрип писчего пера Аида — всё это показалось таким дорогим и родным, что захотелось орать от радости.       Загреус с трудом сдержался, хотя и недостойно скрипнул горлом, а потом вздрогнул от слегка удивлённого голоса самого Танатоса.       — Заг, зачем ты сюда залез?       Он посмотрел на юную воплощенную Смерть, расплылся в неудержимой, до ушей, улыбке, но про себя преисполнился решимости хранить эту тайну — о чужом убивающем волю мире, о разноликой жуткой богине — ото всех.       Некоторые вещи не должны быть узнаны.