Кровь и тьма

      Танатос разглядывает маленькую ажурную бабочку на ладони. Та переливается в его руке, блестят золотистые дуги рисунка крыльев и маленькие драгоценные камушки, идеально точно окантованные, рождающие своей формой этот рисунок.       Сам ли мрак создал эту изящную булавку, соткав из золота и самоцветов, тут и там спрятанных в самых дальних уголках царства Аида, или же умелые руки талантливого смертного, рождённого и ушедшего в Подземный мир, Танатос не знает, не может сказать.       Он нашёл её на берегу Стикс, лежащую на грубых неотёсанных камнях, спрятавшуюся в узкой щели почти незаметно для глаз.       Танатос аккуратно трогает остриё булавки, иглу, пронзающую бабочку насквозь, и едва ли не ранит пальцы.       Смертные, теряя человеческий облик, теряя память и личность, становятся ими — бабочками, сотканными из света души. Последнее, что остаётся от человека, так напоминает хрупкое создание и вместе с тем — это то, что невозможно уничтожить, его самая суть, зерно жизни, из которой может появиться новая душа.       Золотая бабочка, пусть даже она так проработана, так точна, что выглядит почти живой, — всего лишь игрушка. Но игрушка, по прихоти волшебства или по замыслу своего творца, воплощающая то, что Танатосу так знакомо.       Он смотрит на бабочку — навсегда замершую в золоте душу, для верности ещё и пришпиленную. Никуда не деться, не исчезнуть, не улететь.       Танатос переводит взгляд на маленькие пузатые баночки нектара на столе — подарки принца. Их уже так много, что скоро, кажется, они займут всё пространство, некоторые из них пусты, но ему всё же жаль пить этот нектар. Он хочет, чтобы что-то всегда напоминало о Загреусе в его скромном одиноком жилище, спрятанном от глаз обитателей Дома и бесчисленных теней.       Танатос чувствует, понимает, знает, что должен чем-то отплатить, подарить принцу что-то в ответ.       Что-то, что будет напоминать Загреусу о нём самом, строго о нём. Что-то, схожее с ним или его сутью.       Пронзённая бабочка переливается в руке. Она идеально подходит.