Кровь и тьма

      Загреус утёр лоб и шумно вздохнул, переводя дух после ожесточённой схватки. Чадила потрескавшаяся земля Асфоделя, фантомно гудело в ушах эхо последних взорвавшихся адских бомб и, закипая, исчезала с камней чёрная вязкая субстанция, заполняющая всегда в изобилии тела проклятых. Плеснула вдалеке рыба — а вот это уже была удача — и со свистящим шорохом зажглась линза олимпийского дара.       Он вздохнул уже недовольно, тронул ослепительно сияющую желто-оранжевую сферу острием Стигия, не спеша взять в руки. Не тот был дар, совсем не тот, которого он жаждал, хоть и знал прекрасно, что получит, уже когда встал на очередной костяной плот. Потратил камни, изменяющие вероятность, еще в Тартаре, так на кого теперь пенять.       В сфере переливалось яркое остро очерченное крыло, знак вестника богов Гермеса. Изначально Загреус относился — очень старался, по крайней мере, относиться — ко всем своим олимпийским родственникам одинаково. И дары у всех брать одинаково, никого не предпочитая и ничего не изменяя в извивах странствий. То, что далеко с таким подходом не уехать, во всех смыслах, стало понятно достаточно быстро. Гермес оказался в числе тех, чьи дары брались в последнюю очередь по остаточному принципу. Не то, чтобы они были все плохи, но когда на один прекрасный приходилось два невнятных, а иногда и вредоносных, потому что не каждая спешка и не в любом месте была хороша, так Загреус рисковать не мог. В чудесном кровавом фонтане Харона тоже можно было смыть далеко не все.       Впрочем, вне зависимости от ценности даров, Гермес всё ещё казался обаятельным малым, чьи шутки и подбадривания иногда приятно было услышать в трудных восхождениях на поверхность. Пусть общение с ним выходило таким же почти односторонним, как с остальными олимпийцами, Загреус приветливо улыбался каждый раз, касаясь кончиками пальцев искрящейся текучей колкой силой сферы.       Ровно до тех пор, пока Гермес не надумал его шантажировать. По совершенно невнятной для принца причине, краем, мгновением, но продемонстрировав высокомерную неприязнь, облекая весьма гадкие слова и намёки в прежнюю смешливо-шуршащую обертку. Конечно, ещё раньше Танатос предупреждал его, что все, буквально абсолютно все олимпийцы заносчивы, крайне эгоистичны и верить им нельзя, равно как и привязываться хоть в какой-то мере, но Загреус не поверил. Его дорогая воплощённая Смерть тоже иногда любил сгущать краски, может быть, непреднамеренно, особенно когда речь заходила об Олимпе и богах, живущих на нём.       В отношении Гермеса Танатос оказался прав, а Загреус впервые почувствовал, каково это — кого-то сознательно, аргументированно, хладнокровно не любить. Просто — не любить, не испытывая никаких более чувств. Просто хотеть держаться подальше, не видеть, не слышать и не прикасаться, не желать даже искупать Стигий в чужой крови или ихоре. Не гореть ослепляющей яростью, смешанной когда с непонятной надеждой, когда с откровенной насмешкой, не представлять чужое лицо во время тренировочных ударов по безответному Скелли. Просто знать, помнить и учитывать — и не забывать, ни в коем случае не забывать явленного краешка чужой натуры.       — Олимп, я принимаю это послание! — стоять и ждать тут пару вечностей смысла не было, Загреус легко подхватил сферу, воздевая над головой и до боли стискивая утонувшие в сиянии пальцы.       В ответ привычно затараторил фразы голос Гермеса, сфера развернулась в полупрозрачный свиток-список, давая выбрать из очень ненужного и не очень нужного, и Загреус ткнул в него пальцем почти не глядя, не желая дослушивать ни последние новости, ни кажущиеся теперь насквозь лживыми благие пожелания.       В следующих пещерах Асфоделя, если верить клубящимся над плотами миражам, можно было найти горстку самоцветов или дар Ареса. Губы принца сами собой сложились в широченную улыбку, Стигия на плече довольно и предвкушающе заурчал где-то на грани восприятия. Вот и действительно хорошие новости, до которых рукой подать.       Но сначала, раз уж так настойчиво и звонко плескалось что-то в дальнем углу у пышно украшенной гробницы — рыбалка.