Кровь и тьма

“Это в крови”. “Это у нас в крови”. Высокий и чистый голос Орфея эхом отражался от тёмных сводов, музыка разливалась волнами из главного зала, заглядывая в каждый уголок. Песня, его шедевр, пробирающая до костей, звенящая в венах каждого из жителей Подземного мира, снова звучала — на бис, как просили знатные гости. Танатос вздохнул, поболтав бокал с искрящейся амброзией, и обернулся, надеясь увидеть знакомые чёрные вихры с горящим лавром, но принц исчез среди шума бесед и шелеста складок прекрасных тог. — Выпей со мной, Смерть, — Мегера была отчего-то мрачна, мрачнее обычного, из ниоткуда явившись рядом с его столиком. Танатос кивнул, поднимая бокал, звонко стукаясь с её изящным стеклянным кубком. Видя её хмурый взгляд, сведённые тонкие брови, напряжённое лицо, он чувствовал с Мегерой некое родство, близость душ. Пусть в нём не плескалась едва сдерживаемая злость, как в синевласой фурии, но он чувствовал себя среди этого гама, разговоров и смеха — лишним. Чужим на подобном празднике. Пусть ясен был приказ Владыки, велевшего быть здесь всем им, чтобы достойно встретить олимпийцев, согласившихся на примирение, согласившихся спуститься в самый Тартар и отпраздновать воссоединение семьи, — и всё же Танатос маялся. Не он был причиной этого примирения и не ему было сейчас принимать всё внимание на себя. Загреусу так легко удавалось быть своим и среди хтонических богов, и среди олимпийских, и сейчас он наверняка был нарасхват, обмениваясь ли байками с Дионисом, внимая ли велеречивости Зевса, улыбаясь ли щебету Афродиты, и за всё это бог Смерти был благодарен принцу, как наверняка и многие другие. Загреусу было только в радость, всё шло по задуманному, и оставалось только дождаться правильного момента… Чтобы долгий прощальный звон колокола и холодный зелёный отблеск его крыльев не заметили, не сочли грубостью или дурным знаком. — Выпьем ещё! — Мегера стукнула рогом об резной каменный столик, и Танатос согласно кивнул. Что тревожило его, помимо чувства чуждости, так это — гости. Точнее, один-единственный гость, мелькнувший в толпе среди других тёмной фигурой и как будто пропавший где-то за громогласными речами Зевса и Посейдона, за хохотом Диониса и Афродиты, за болтовнёй Гермеса и строгим голосом Афины. Тот, с кем Танатос так долго избегал всякой встречи, тот, с кем меньше всего хотел бы оказаться рядом — пусть даже среди других богов. Тот, с кем и думать не желал остаться наедине, как случалось уже сотни лет назад, когда полоснуло и отрезало болью и оскорблённой гордостью: раз и навсегда. Он ошибся тогда больно и глупо, и больше никогда не совершал подобной ошибки. Отрезал прошлое единым взмахом — как собственные когда-то длинные волосы отмахнул мечом. Отрезал адские сизифовы пытки, отрезал ужас своего заточения, отрезал яростную благодарность за спасение, слепую надежду на взаимное сплетение душ… и отвращение от осознания себя трофейным призом в глазах спасителя, очередным телом, интересным лишь для постельных утех. Он отрезал, оставив только яростную скорбь и запретив себе думать о прошлых чаяниях, — и не хотел видеть бы Войну и сейчас. Пора. Ему было пора. Танатос испил последние капли амброзии, отставил стакан, кивнув Мегере, и потянулся слепо назад, чтобы ухватиться за изогнутое древко косы, расправить чёрные невидимые крылья в последнем мгновении здесь, перед переходом. А затем замер. Его пальцы охватили пустоту. Он обернулся в проход, посмотрел обратно, через плечо. Её не было — её там не было. Его орудие исчезло прямо за его спиной. Кто, кто мог её взять, да так, чтобы он не заметил? Проклятая амброзия… Её хватило, чтобы отвлечь, — но всё же коса могла отрезать и пальцы, и руки любому, кто прикоснулся бы к ней. Любому, кроме несущего смерть. Танатос стиснул стол, и тот едва слышно заскрипел под его пальцами. Глаза Смерти полыхали, казалось, могли выжечь всё, до чего касался его взгляд, сканировавшись всех и каждого. Танатос отпрянул, вылетая из комнаты отдыха, в мгновение ока оказываясь в большом зале, паря чуть выше других — ища одного-единственного бога. Его тут не было, его не было ни у трона Аида, ни у камина, ни в купальне Стикс. Танатос обернулся вокруг оси: ему почудились алые рваные ленты чужого плаща, ускользающие в сад Персефоны. Одно дуновение — и он оказался там, у входа в сад. В темноте гранатовых стволов мелькнули алые росчерки глаз, где-то раздался тихий смешок. Танатос поднял подбородок, глаза его замерцали ядовито-жёлтым, скулы заострились. Как он посмел? Как посмел бог, олимпиец, чьи интересы никогда не были глубже земной тверди, коснуться его орудия, предназначенного ему самими Мойрами, да ещё нарочито дразнить? Он сделал вкрадчивый шаг по узорчатой плитке, высматривая на боковых дорожках сада, в темноте гранатовых стволов, белый с золотом доспех. — Арес, — голос Танатоса дрожал, практически гудел, и шум пира за его спиной словно отрезало от них в сумрачном саду. Среди деревьев мелькнул алый рваный плащ, снова послышался смешок. Танатос медленно двинулся вглубь, уходя с главной аллеи сада Царицы, ведущей к главной пристани на берегу Стикс. Лиловые листья шурхнули, впуская его в своё царство, скрывая от случайных глаз. Здесь, на узких тропках, вымощенных чёрной плиткой, трудно было бы разойтись и двум Кронидам, и тёмные полы плаща хлестали по витым ветвям высоких кустов. — Ты ведёшь себя недостойно, сын Зевса. Верни мне принадлежащее, — Танатос, казалось бы, понизил голос, но от его тона дрогнули ветви деревьев. — Нет, — просто и резко отозвался Арес, и Танатос моргнул от неожиданности, насколько близко оказался к нему бог войны. — И не вздумай снова взывать к имени отца. Ты ведь не желаешь стать центром внимания и причиной сплетен, не так ли? — он улыбнулся недобро. Бог смерти прожёг его взглядом, от которого мог бы потерять сознание смертный, — но ничто не сделалось с тем, кто мог лишить жизни одним взмахом. — Где ты прячешь её? — яростно выдохнул Танатос, делая шаг за спину бога войны. Руки Ареса были свободны, и он показательно их развёл, медленно отступая в садовую чащу. — Это не имеет значения. Но я не отдам её тебе, Танатос, пока ты не выслушаешь меня. Слишком долго я ждал. Слишком многое скопилось между нами. Танатос вздрогнул, напряжение сковало его лицо, взгляд перестал полыхать яростью — но остался жёстким. Неужели Арес хотел снова напомнить ему о спасении из Коринфского дворца? Неужели снова хотел принудить его испытать тот незабвенный стыд и боль? — Не желаю слышать то, что не коснётся наших дел, — отрезал он. Арес улыбнулся с долей печали. — Что ж, тогда останешься без своей косы, бог смерти. Танатос вспыхнул, правая рука сама легла на рукоять меча, стиснула холодный металл. Лезвие с лязгом вышло из ножен. Арес нахмурился — его горячая тёмная ладонь легла поверх руки Танатоса, сжала с осторожностью, едва ли не с опаской. — Не нужно. Я верну её тебе. Бог смерти вздрогнул от прикосновения, замер в прострации. Кисть зажгло как от огня — в местах, где едва чувствуемо, хоть и ясно, касался её Арес мозолистыми жёсткими пальцами. Он хотел было дёрнуться — отвести руку прочь от чужой руки, но алые глаза Ареса жгли не меньше, чем его пальцы, и показалась в этом пламени неясная Танатосу тоска. Он засмотрелся в эти глаза, хмуро, с нетерпением, но царапало по душе, трепетало внутри чувство схожести, близости к той тоске. — Говори, — Танатос выпрямился больше, чуть поднимаясь над полом, ускользая от обжигающего прикосновения. Арес поглядел хмуро из-под бровей, втянул в грудь побольше воздуха, стискивая пальцами уже пустоту. — В тот несчастливый день, когда вышла наша размолвка… — прогудел он, наклоняя голову, — и словом, и жестом не думал я требовать что-либо, тем более, в обмен на сделанное. Не было передо мной у тебя никоего долга, Танатос, и не будет, — он посмотрел наверх, печально и медленно покачал головой. — То были лишь неверные слова, не так сказанные и не так понятые. Он замолчал, и Танатос плавно опустился, вновь касаясь босыми бледными ногами чёрной плитки, молчаливо ожидая, что ещё скажет бог войны. Тогда, много веков назад, горестно было слышать от Ареса: “Будь в моей постели”, — как будто мог бы бог смерти — пусть даже был он тогда ещё юн, не во всём опытен и не со всем знаком — стать игрушкой в даже столь крепких руках, как руки Войны. Войны, спасшей его от кошмара. Мог ли он и впрямь подобрать не те слова, хотеть от Танатоса не платы за услугу, за спасение от наследника Титанов? Танатос хмурился, теряясь в догадках. Да, и Арес сам был тогда юн, гораздо юнее, чем сейчас: давно уж обрезал он длинные белые локоны, оставив лишь гребень, давно уже лицо его стало темнее и жёстче. Бог войны, между тем, молчал. Понимал он, что от каждого слова его сейчас всё зависит, и пусть хорош был выбранный момент, и пусть не уйдёт от него без своей косы Танатос, — но каждое слово могло обернуться вновь против него же, обратиться отравленным подлым кинжалом. Не был он никогда мастером слов и витиеватых речей, как Гермес или Афродита, трудно ему было нужное подобрать. Привык Арес бить с размаху — и брать с размаху, но златоглазой Смерти нужен был иной подход. — Близким мне было то, что ты испытал, Танатос, — скрипнув зубами, выдохнул всё же Арес. — Вспомнил я и свой плен, и то, как отрекались от меня многие на Олимпе не один раз братья и сёстры, отец и мать. Спас я тебя, не ожидая — не желая! — оплаты. И на поле бранном не о том тебе говорил. Арес поглядел вновь ему в лицо, прямо и жёстко, и свело горло у Смерти от этого взгляда, от этой тоски, больше прежнего стиснуло сердце в груди. Кажется, медленнее оно стало биться, забывая будто, что должно. Старое, затёртое обидой и пеленой пробежавших лет, чувство всколыхнулось в нём. Острое, тяжёлое, болезненно сладко тронуло оно кончики пальцев — и ускользнуло внутрь. Танатос сглотнул. Трудно было отпустить прошлую боль, разом позабыть и простить. Но видел он теперь: не одному ему тот разговор их тяжело дался, не он один вынес из него зияющую рану. Он как во сне поднял руку, коснулся острой тёмной скулы, и Арес неверяще глянул на его пальцы, а потом свёл горько брови, закрывая глаза. Танатос забыл и вовсе: как дышать, как двигаться. Он повёл пальцами чуть сильнее по чужой скуле, едва заставляя себя произнести то, что так мучило его с тех самых давних пор: — Чего же ты хочешь от меня, Война, что же тебе нужно, — тихо, почти неслышно сорвались слова. — Если не новое тело в твоей постели и не новый любовник, по долгу ли или нет. Арес открыл чуть теплящиеся алым светом глаза. — Счастлив я буду, Смерть, если позволишь нам разделить тепло тел, — отрывисто, хрипло отозвался он и добавил: — но первее всего жажду другое тепло с тобой разделить. Он потянулся вперёд, опаляя кожу Танатоса горячим, хоть и сдержанным, дыханием, тронул пальцами поверх его пальцев на своей скуле, а потом стиснул его кисть, вжимаясь в неё щекой. — Тепло душ, Танатос, — он был так близко, что у бога смерти полыхало лицо, — потому как не встречал я до тебя и после тебя души роднее себе. Сколь бы ни разделяли нас заветы Мойр, как ни далеки были бы друг от друга Олимп и Тартар, — ни с кем я не ощущал подобную близость. Арес осторожно подхватил его кисть и медленно, терпко коснулся горячими губами подушечек пальцев, глядя Танатосу в глаза. — Что же до постели, Танатос… Не изменит ничего моих чувств, будешь ли со мной её делить, нет ли: суть твоя мне близка, роднее других, — его хриплый низкий голос отдавался во всём теле бога смерти, и тот ощущал волну дрожи, поднимающуюся от кончиков пальцев ног всё выше и выше. — Но если доведётся такому случиться, что захочешь со мной быть и в ложе едином, — что ж, покажу тебе и там, как ты нужен мне и сколь важен, Смерть. Другими способами — покажу. Танатос вспыхнул так жарко, что всё лицо его запылало тёмно-золотым. Билось в грудь сердце, бешено билось, и горел он весь — от слов Ареса, от его касаний, от того, что чувствовал сам. Близко был бог войны, очень близко. Но душа его, казалось, готова была вовсе слиться с другой — с его собственной. — Будешь со мной? — тихий рокот отдался вновь во всём теле Смерти, и чужие губы оказались совсем рядом. Танатос закрыл глаза на миг, а потом взглянул в другие — алые. Так, чтобы не уйти от ответа, ни шагу назад не сделать. — Буду. Буду твоим — но и ты моим станешь. Ничьим боле. Ни с кем боле, Война. Арес смотрел на него жёстко долгие тягучие мгновения, прожигал как насквозь — но встречал прожигающий взгляд в ответ. Он коснулся снова губами пальцев, прежде чем кивнуть. — Пусть так. Мой — и только. Его губы сомкнулись с губами Танатоса как на пробу, как на разведку. Но Танатос не считал более нужным — ждать, он ответил, яростно вталкиваясь языком, раздвигая и лаская, отдавая хотя бы малую часть жара, который жёг его так сильно, так страшно. Арес замер на краткий миг, но усмехнулся Танатосу в рот, жадно возвращая жар в ответ, распаляя его больше и сильнее. Они впились друг другу в плечи, они втёрлись друг другу в грудь, отдавая и принимая, сливаясь поцелуем — но ещё сильнее своею сутью. Руки Ареса дрожали — так сложно было ему удержать их на месте, не дать себе воли, не сделать лишнего жеста. Так боялся он сейчас, могучий бог войны, оттолкнуть и сделать неправильное, но нашли прохладные бледные пальцы его собственные — и переплелись с ними. Оторвался Танатос от него первым, стараясь дышать мерно и глубоко, не дать себе сорваться в полухрип. — Не должен нас никто видеть, — строго заметил он, проводя ладонью по крепкой шее Ареса, лаская так, что у того голова пошла кругом. Не дал он Аресу опомниться, обнял его сильнее. — Я знаю место, где мы сможем быть одни — и только. Бог войны улыбнулся — широко, ясно и жарко. — Доверяю твоему выбору, Тан. В темноте гранатового сада раздалось только гудение колокола — и мерцнули зелёным огромные чёрные крылья, унося их двоих прочь.