unsteady

Юнги вырывается из теплого подъезда на свежий весенний воздух, ощущая, как колкие мурашки пробегают по телу. Ласковые прохладные потоки влажные, а сам он вышел только в домашней растянутой футболке, шортах до колен и с абсолютно полой душой. Думать и прогнозировать о будущем совершенно не хотелось. Как и чувствовать, существовать и идти куда-то. Голова была пустая до шебуршащего шума, будто потрескивал старый телевизор. И неприятный осадок от произошедшего только поджидал нужного момента, чтобы напасть и завладеть сознанием снова. Темное небо без звезд, яркие городские огни где-то вдалеке убаюкивали и, спускаясь вниз по пригорку вдоль тусклых уличных фонарей, Юнги было по-настоящему комфортно. Никаких людей, никакого шума, а сам мир словно стоит на паузе. У него не было часов, чтобы понять, сколько сейчас времени. У Юнги не было денег, чтобы засесть в каком-нибудь минимаркете и застыть там изваянием, как какая-нибудь причудливая статуя. Ему бы дали тайное значение, обозвали каким-нибудь трогательным названием, и, возможно, появилась бы настоящая причина, чтобы существовать. Ноги устало шаркают по серому асфальту, и с каждым движением сознание нехотя просыпалось, провоцируя море вопросов. Почему, например, не гедонизм? Почему он пошел по всеми любимому пути сопротивления? Кому и что он пытался тем самым доказать? И почему именно он сломался в этой гонке за право быть лучшим? Дедушка часто рассказывал, какие раньше сложные были времена. Как они перебивались, переступали через себя и подстраивались, лишь бы просто жить. Глупый маленький Юнги запомнил и пошел по стопам. Оказывается, только на словах легко ломать себя через колено. У него был яркий пример перед глазами, и он бежал, несся в его сторону, совсем не смотря себе под ноги. Неудивительно, что в какой-то момент те сломались. Рухнул Юнги, правда, не на колени, а на самое дно, в царство жалости, укора и ненависти к самому себе. Когда ты не соответствуешь чьим-то стандартам — это пережить можно. Даже если ты этих людей любишь больной любовью, а они только пользуются этим. Играют с твоими чувствами, стыдят и постоянно говорят о твоих действиях как о глупости. Ставят тебя в укор. Юнги часто читал и слышал, что иногда родителей нормально не любить. Он соглашался, но с теплотой на сердце вспоминал детство. Строгое воспитание с ужимками, но тем не менее ласковое прозвище и нежные объятия. Чувство привязанности было постфактум, и вырывать его не хотелось. И без того невыносимо больно. Такое случается. Живя в традиционной, а главное, полной семье, иногда не сразу можешь принять, что твой сын гей. Ведь только вчера, позавчера и бесконечное число раз до спрашивали про девочек, любовь и «все будет, ты у нас красивый». Шел вроде как второй год, и отец до сих пор игнорировал его существование, а мама иногда присылала сообщения и деньги. Хоть строчки и сквозили холодной вежливостью, но чувство одиночества покидало свои владения на краткий миг. И Юнги держался. Как держались его принципы, ожидания от себя и завышенные требования. С каждым разом, днем, часом он только отдалялся от идеального образа, засевшего глубоко в подсознании. И просто-напросто не вывозил давления, которое породил сам. У него была дурацкая привычка: вести список дел на день. Он писал туда с десяток подпунктов, рассчитывая время и перерывы, чтобы точно и здраво оценить свои возможности и процент выполнения. Естественно, он не доходил и до половины. Наваливать на себя легко, пытаться продираться через тернии чуть труднее, а встречаться с реальностью невыносимо. К сожалению, Юнги, которым он хотел стать, был недосягаем. Он не мог быть бесчувственной машиной, не отвлекающейся ни на что, делающей все с первого раза и идеально. К своему стыду, он иногда даже цинично радовался, что у него нет друзей и на тех не надо тратить драгоценное время. Впереди была только цель, а за спиной непосильный груз, пока только левитирующий на чистом упрямстве. Хватило маленькой слабинки, чтобы все обрушилось разом и на голову. О, это было больно. Подняться и оправиться до сих пор не получается. Когда Юнги дошел до моста, небо уже начинало светлеть. Обмороженные икры чуть покалывало. Уши неприятно ныли, тянущей болью, а усилившиеся порывы ветра только издевательски ласкали их, принося ещё больше противных ощущений. Рядом с рекой Хан тянуло свежестью и безнадегой. Черные воды беспокойно колыхались где-то под ногами, своим шелестением перекрикивая звуки несущихся одиноких машин по проезжей части. Юнги шел медленно, смотря только вперед, иногда морщась из-за лезущей колючей челки в глаза. Он бывал здесь не раз. Высокие перила, оснащенные зеркалами, были практически на уровне его плеч. Казалось, он знал последовательность написанных фраз на ограждении наизусть, будто те выдолбанные на подкорке мозга ноты. «Какого цвета у тебя глаза?». «Какой формы твои губы?». «Чем ты похож на маму?». «Что ты сегодня ел?». Мост Мапо, проводивший в прощальный путь столько жизни, издевался и в то же принимал Юнги как родного. Здесь он чувствовал спокойствие и болезненное желание, что не покидало его последние несколько месяцев. А может и лет. Тяжело вспомнить и зафиксировать свои первые страшные мысли и желания, а время, идущее безжалостно вперед, стирало грань подчистую. И вот уже как всю жизнь ты живешь плохо, ничего радостного не имеешь и хочешь умереть. Иногда становится все равно. Юнги останавливается около фотографий с вкусной едой, вспоминая, что наготовил дома пару контейнеров на неделю вперед, и задумчиво поднимает взгляд, глубоко вдыхая. Правда была в том, что он наслаждался ролью жертвы. Ему нравилась эта театральность, напускная трагичность и излишняя драма, которую он сам придумывал. Сначала было плохо. Презирать себя, ненавидеть и чувствовать тяжелый давящий груз, что острыми углами раздербанивал все, оставляя рваные раны. Заживали те паскудно, нехотя, оставляя после себя шрамы. Некоторые люди изворачиваются, расцветают с ними, а если не справляются, то бьют на них татуировки, словно запечатывая сломивший их когда-то эпизод жизни. Юнги же вошел во вкус. Один раз ногтем подковырнув зажившую корку, почему-то вместе с болью ощутил удовлетворение. Будто так и надо. Не все же люди счастливые? Корить себя, ругать и бить плетью, чтобы было больнее, вошло в привычку. Он просто был недостоин… всего? Пару дней назад он непреднамеренно набирал ванну, чтобы захлебнуться. Прошло всего несколько часов, как он преспокойно выполнил свой список на сегодня и нашел уж совсем хилую веревку, чтобы попытаться повеситься. И это без случая месячной давности, где его остановил Хосок. Сейчас Юнги стоит на печально известном мосту Самоубийц, переименованном кровью и перечеркнутом костями взбухших трупов на мост Жизни. У него задубело все тело, нос шмыгает через раз, глаза до сих пор режет из-за невозможности заплакать, а в голове только одна мысль. В очередной раз провал. Он снова наблюдает рассвет, чувствует, что вместе с солнцем на его плечи наваливает непосильный груз, а на душе становится паршиво. Вчера Юнги признался практически первому встречному человеку, что он гей, хотя самому близкому человеку, Хосоку, не рассказывал. Вчера он в очередной раз разочаровался в себе от того, что даже смерть сбежала от него, сверкая пятками. И сегодня он снова без телефона, дурацкого списка на день и с разрушающейся личностью. Не жизнь, а сказка.

***

Наверное, Юнги все же счастливчик, но только если не принимать во внимание побочные факторы. Например, он не хотел возвращаться в квартиру, но перспектива застыть ледяным изваянием на мосту не прельщала сильнее. И вот он в теплом подъезде, смотрит на железную дверь, которую хочется невыносимо ударить. Импульсная сила собирается уже в запястьях, так и требующая свое высвобождение, и Юнги… Выдыхает. У него нет с собой телефона, денег и ключей. Он не может попасть в собственную квартиру, и как бы сейчас лучше пробежаться по всему своему маршруту, рассматривая асфальт, чтобы найти пропажу, но вместо этого он идет в противоположную сторону. К Хосоку. Тело вялое, не видевшее сон уже вторые сутки, а в глазах будто горячий песок, что уж говорить про горло, которое сейчас наверняка украшает опоясывающий синяк. Красавчик, не иначе. Как бы всех захожих клиентов не распугать своим видом, но ему просто необходимо увидеться с чем-то стабильным в своей жизни, чтобы дальше принимать неразумные решения. Не сказать, что с Хосоком они были друзья. Так, коллеги, иногда перекидывающиеся сообщениями. Им даже обсуждать порой было нечего, из-за чего чаще их общение выглядело односторонним. Несмотря на это, было по-настоящему уютно и комфортно. Юнги не знал, какую выгоду получал от этого Хосок, но он, как минимум, мог вздохнуть поглубже. Хосок был простой до мозга костей, но имел способность даровать ту необходимую остановку в непрекращающемся круговороте жизненных испытаний. Юнги не вываливал ему свои переживания, не говорил о спутанных мыслях и не искал поддержки. Ему давно это все не нужно. Он предельно ясно осознал, что спастись и вылезти из выгребной ямы у него получится только при помощи собственных усилий. Конечно, тут стоял вопрос, хотел ли он этого. Хосок первым делом разглядывает расцветающий синяк на шее, а только потом неодобрительно смотрит прямо в глаза. — Что за херня, хен? — Неудачная сексуальная практика, — бурчит Юнги, но Хосок, в отличие от соседа, не дурак. Или же не видит смысла им притворяться, поэтому и вперивается своим этим говорящим взглядом, в котором так и читается «я долбаеб, по-твоему?». Но ситуацию отпускает то ли из-за неловкости, что обязательно последует, то ли прекрасно коллегу понимая, что тот не раскалываться и о своих переживаниях говорить пришел. — Твоя смена завтра, отоспись лучше, смотреть тошно. — Это все ещё магазин рядом с моим домом, Хосок. Не бойся, твои часы работы не заберу, — Юнги, однако, в противовес себе на стеллажи с продуктами не смотрит, а заваливается на прилавок, со стоном роняя голову на жесткую поверхность. Хосок ободряюще похлопывает по плечу и приговаривает с сочувствием «ну-ну, хен, пострадай где-нибудь в другом месте и не распугивай мне покупателей». И эта одна из тех самых стабильных вещей, что существует в жизни Юнги. — У меня сломался телефон и… — и мне хочется исчезнуть. Юнги вовремя замолкает и вздыхает отрывисто, будто этим все можно объяснить. Стыд гложет где-то изнутри, и даже думать о таком при Хосоке кажется ненормальным. Тот видит радость даже в законченной пачке от сигарет, как глупая метафора на то, что пора бросить забивать свои легкие смолой. Правда, спустя полчаса уже открывает запакованный блок и закуривает чуть ли не в самом магазине, потому что ломает без вонючего дыма, въедающегося в пазухи. — Тебе скучно, что ли? Найди хобби. — Я не могу найти его без телефона, а в голову ничего не лезет. — Это потому что она у тебя пустая, хен, — Хосок убирает руку, начиная уже активно пихать Юнги в бок, чтобы ушел с кассы. В магазин только что забежали школьники, и видеть подозрительного человека с расписанной шеей, наверняка, не самое располагающее. Не дай бог это ещё ударит по продажам. Хотя что только не нравится и что только не интересует юное поколение. — Давай, иди домой, не знаю, купи краски и порисуй. Джиу говорит, что это помогает выплеснуть эмоции. Юнги уходить не хотел, а тратить деньги на какую-то сомнительную авантюру тем более. Сейчас у него совсем не осталось выбора, раз даже Хосок его выгоняет, не завершив необходимую терапию подзарядки. Остается только действительно начать решать возникшую проблему: прогуляться от двери до моста в поисках пропавших ключей. — Никакого уважения к старшим, — Юнги разгибается, неловко прикрывая шею руками. Хотя хочется натянуть футболку прямо по самую макушку и спрятаться, будто в домике, от всего мира. — Завтра тогда меня не жди. Юнги разворачивается к выходу, пытаясь морально себя настроить на то, что на него будут снова пялиться, как на сумасшедшего. А может, у него личная жизнь такая бурная? С какого вообще момента люди так осуждающе относятся к синякам на чужом теле? Всю жизнь окружающие игнорировали насилие, а стоило ему только совершить неудачную попытку повеситься, так сразу взгляды только его шею и прожигали. Спасибо, что хоть не подходили и не играли сочувствующего человека, предлагая помощь полиции или врачей, что упекут в палату с мягкими стенами на месяц, наивно полагая, что такие меры помогут избавить человека от суицидальных мыслей. — Юнги-хен, — Хосок тормозит его голосом на выходе. Неуклюже переваливается через прилавок и говорит громким шепотом, пытаясь скрыть за нахмуренным выражением лица что-то непонятное. — Это и правда была, эм, ну ты понял? Юнги задумывается. Старается подобрать нужные слова, но те в голову не лезут, оттого и говорит, как есть: — Жалкая попытка. — Если что, то я не против посидеть за бутылочкой пива вечером, ты же знаешь? Юнги кивает. Хосок в душу не лезет, свою не открывает, но менее сердобольным от этого не становится. Именно такую надежду на следующий день он и хотел найти. С нужным человеком Юнги не ошибся.

***

За неимением лучших идей Юнги возвращается к начальной точке. Перед ним родная дверь и отсутствие ключей. Если не получится найти последние по ранее проделанному маршруту, то придется вызывать людей, чтобы вскрыть замок. Юнги отродясь не знает, сколько эта услуга ему будет стоить, есть ли у него такие деньги и хватит ли заменить взломанный на новый. А ещё снова придется возвращаться к Хосоку, душить собственную гордость в момент объяснения ситуации, чтобы попросить найти номер телефона и позвонить. Но, как бы это ни звучало в свете происходящих событий, Юнги надеется на лучшее. Он внимательно осмотрел до этого асфальт возле дома, лифт и лестничную площадку. Заветной связки с глупым брелком в виде желтого щеночка нигде не было. Рано отчаиваться, уверял он себя и в сердцах дернул за ручку. — Да ну, нет, — дурацкая ухмылка лезет на лицо непроизвольно. Он чувствует, как металл без труда поддается, проседает, и Юнги с неверием тянет дверь на себя, как умалишенный заглядывая в щель. В квартире все ещё горит свет, диван не на месте, огрызок веревки болтается на крючках, а ключи валяются прямо на выходе, рядом с разваливающимися красными кедами. Долбаеб, ставит себе диагноз Юнги и, на удивление, со спокойной душой заходит в квартиру. Потрясений на сегодня достаточно, стоит немного поспать.

***

Несмотря на теплую весеннюю погоду, Юнги надевает старую завалявшуюся водолазку с высоким горлом. Идет на работу, и по лицу Хосока ему кажется, что он не смену пришел у него принимать, а, как минимум, отбирать жизнь. Все это мелочи. На улице раннее утро, Юнги сидит один в минимаркете за кассой и с сомнением смотрит в ту сторону, где лежат самая дешевая гуашь с кисточкой, что облысеет, скорее всего, после первого использования. В портфеле, который он оставил в комнате персонала, покоится старый исписанный блокнот, а в голове поселилась совсем уж дурная идея. Может, предложение Хосока не такое уж и плохое. В конце концов, есть моменты жизни, слова или же эмоции, которые можно передать цветами. Как раньше он делал это при помощи музыки, как сейчас он может сделать это при помощи красок. Например, все свои тексты и труды, что хранил так много лет, замазать каким-нибудь синим оттенком. Или смешать его с черным. Или темно-зеленым, проведя аналогию с затхлостью и ассоциируя с мхом или плесенью. И вместо того, чтобы купить себе перекус, Юнги все же берет гуашь и вот уже как пять минут вчитывается в строчки, а не безжалостно их замалевывает в творческом порыве. На страницах блокнота давно позабытый он. Ещё не потерявший юношеского максимализма, но стоящий на грани. Прошлый Юнги уже тогда имел защитный механизм в виде желания умереть, но отряхивался от его липких пут с легкостью, будто до этого специально измазался маслом или пропитался толуолом. Он помнит, что писал лирику с горящим сердцем и желанием высказаться, выбросить накопившееся напряжение. Он помнит эту эйфорию, страсть при перечитывании строчек. А сейчас он не чувствует ничего. И мешает на страницах черный с белым, добавляя бледно-зеленый. Выходит резкая какофония цветов, что не желает смешиваться, а только пачкает друг друга. Она заменяет просящие о несбыточном строчки, и получается не совсем то, что хотелось. Но Юнги продолжает. Страница за страницей. Страница за страницей. Страница- — Чем занят? — звонкий голос врывается в тихий водоворот мыслей. Юнги от неожиданности вскидывает голову, встречаясь чуть ли не лбом с подбородком любопытного соседа, и шарахается в бок, грозясь навернуться со стула. — Ох, извини, — Чимин прерывает хотевшего уже заматериться Юнги и отстраняется, растягивая пухлые губы в приветливой улыбке. — Я немного опаздываю, не мог бы ты пробить? Сосед снизу выглядит практически как в день их знакомства, только без макияжа, с запахнутой рубашкой и с портфелем наперевес. Во взгляде трезвость, в руках стаканчик из старбакса, а на прилавке осиротело лежит пара ручек. Непроизвольные выводы напрашиваются сами собой, и Юнги практически уверен, что Чимин студент. Март наступил пару недель назад, учеба уже началась, а значит пришло время самодовольных первокурсников, что чуть ли не каждый день наряжаются, ходят к первой паре и покупают кофе для эстетичности. Спрашивать и уточнять он, конечно же, не будет. У него где-то там психологическая разгрузка, а здесь только желание избавиться от любопытного соседа, и задерживать того на лишние минуты Юнги не намерен. Слишком уж Чимин странно поглядывает на его запахнутое горло и лыбится этой своей неприятной улыбочкой. Будто искусственная, даже глаза кажутся сощуренными от усердия, а не от искренности. Когда стеклянная дверь за соседом закрывается, Юнги со спокойной душой возвращается к блокноту и снова погружается в собственное подсознание, изолируясь от внешнего мира.