unsteady

Когда Юнги только поступил на первый курс в университет, всё, о чем он только мог думать, — это музыка. Не то чтобы это отличалось от прошлого или позапрошлого года, но дорвавшись до учебных студий звукозаписи, людей, которые действительно разбираются в том, что делают, и любят это, было ценно. Он впитывал материал как губку, участвовал в конкурсах и даже позабыл, забросил свою вторую часть себя гнить в темноте. Пожалуй, самое опасное время, когда ты увлекаешься жизнью настолько, что не возвращаешься во внутренний мир, чтобы проверить обстановку. Юнги все проворонил. Когда его постигла первая неудача, он надеялся, что это даст очередной толчок для вдохновения и свежих текстов, чтобы выплеснуть душу. Он совсем не ожидал, что будет погребен под цунами. Всю свою жизнь Юнги жил с маленьким нечто, не имеющим как таковой формы. Оно как хамелеон подстраивалось под происходящее и принимало тот облик, который угнетал Юнги именно в этот промежуток времени. Плохая ли оценка, идиотская шутка одноклассника, что совсем не хотел задеть, а по итогу только создал больше сомнений в голове Юнги, или же взгляд родителей, когда он признался, что девушки его не привлекают. Оно и Юнги были неразделимым целым. И стоило только последнему познать несколько месяцев без печали и разъедающих мыслей и страхов, вполне естественно, что оно обиделось. Когда Юнги впервые попал к университетскому психологу по рекомендации своего любимого преподавателя, тот, не задумываясь, отправил к психотерапевту, а последний безжалостно поставил: генерализованное тревожное расстройство. Но проанализировав все происходящее и случившееся, Юнги неутешительно сделал вывод, что то у него с рождения. В день смерти дедушки и спустя года именно оно шептало Юнги, что он никому не нужен. Когда он получал неудовлетворительную оценку, именно оно самодовольно заявляло, что он тупой. Оно всегда кричало, что у него ничего не получится, что он слабак и что его никто не любит и навряд ли это случится в будущем. Иногда оно брало контроль и отодвигало Юнги назад. Тому оставалось только смотреть на себя со стороны и недоумевать. Его жесты, шутки или размышления вслух казались наигранными, будто Юнги и никогда не был искренним с самим собой или с людьми. Отвращение зародилось тут же. Но как бы ни было иронично, именно оно помогло разобраться в себе и осознать, что он гей. Что ему нравятся мальчики, что он готов оглохнуть от музыки или что ему не нужны все люди мира, чтобы чувствовать себя на своем месте: хватило бы одного. К сожалению, эта часть неразрывно существовала с ним, иногда нашептывала гадости, а иногда била по голове, чтобы дошли толковые мысли. Итак. У Юнги выявили тревожность, он проиграл в конкурсе, который бы помог оплатить предстоящий семестр, а родители ещё месяц назад сказали, что не намерены больше помогать, а ко всему на него обиделось оно. И так Юнги погряз в себе, чтобы помириться. Результатом стало то, что его отчислили за неуплату, позже его спас Хосок от первой попытки суицида, а сейчас он стоит на пешеходном переходе, в очередной попытке совладать с самим собой. Оно скребется, просит замереть на месте в переулке рядом с домом и подождать. На улице в весенний вечер тепло, в руках шуршит пакет от ветра, а по склону поднимаются люди домой после тяжелого рабочего дня. А Юнги стоит около перехода, обозначенный, скорее, ради детей, и зачем-то слушается своих идиотских навязчивых мыслей. Те, на самом деле, родные, но заебали так сильно, что сил нет. Все шебуршат, шепчут, разъедают мозги. Именно они сейчас настойчиво кричат: «А вдруг?». А вдруг он сейчас сделает шаг вперед, и из далекого поворота телепортируется машина, чтобы сбить? Будет ли это больно? Его могут переехать? Или он отлетит? А может, ему стоит развернуться, зайти в метро и увидеть слепящие огни состава, что несется с бешеной скоростью. Нет-нет, да проклюнется мысль прыгнуть на рельсы и посмотреть, что будет. Умрет ли Юнги от тока или же от того, что его размажет по стенке и останется только мокрое пятно да вечное воспоминание у бедного машиниста. Или он все же доедет до любимого моста и пройдется по нему, преисполненный в ожидании, что тот обрушится. А может быть, пол дома под его ногами не выдержит и он рухнет вниз, чтобы стать придавленным бетонными плитами. Столько вариантов, которые никогда и не произойдут, сколько бы Юнги ни ждал. Хочется, чтобы жизнь или случай иногда сделали работу за тебя, а они только гадости подбрасывают, но ничего сверхопасного. Блядство же натуральное. Юнги вздыхает, совершенно вымотанный собственными мыслями, и шагает по зебре, стараясь наступать только на белые полосы. Помогает отвлечься от бесконечных-вечных. Если Бог есть, то Юнги у него в черном списке. Машина, которая должна была возникнуть внезапно, уже как добрую минуту ехала по намеченному пути. Тащилась та на нелепо маленькой скорости, а водитель в оцепенении наблюдал за еле плетущимся пешеходом. Мозги будто обоим отключили. Мужчина по тормозам так и не ударил, как и по клаксону. А у Юнги в голове рецепт кукси, он стоит мысленно у холодильника и перепроверяет пакет из магазина: все ли купил, а на остальное внимания не обращает. Из-под колес его буквально выдергивают: хватают за шиворот и тянут. Юнги неловко взмахивает руками, делает пару шагов назад и валится на задницу, шокированно наблюдая, как автомобиль проезжает мимо. Водитель, кажется, именно в этот момент просыпается, и его злой мат слышен даже сквозь поднятые стекла.  — Эй, ты в порядке? — вопрос выбивает из оцепенения, и Юнги болезненно стонет, чувствуя, как простреливающая боль отдает в многострадальный копчик. Руки начинает саднить, и он осторожно поворачивается к незнакомцу, окидывая того хмурым взглядом. — Сколько пальцев? Парень тычет ими прямо в лицо, а после неожиданно начинает вертеть голову Юнги из стороны в сторону, проверяя на сохранность. Юнги как-то вяло отбивается, все ещё находясь за гранью собственного подсознания, и пытается отрывочно рассмотреть настойчивого спасателя. Тот одет как типичный любитель погулять в Итэвоне и больно уж походит на его соседа снизу, только кажется чуть более искренним.  — В норме, — Юнги вырывается из захвата, неловко заваливаясь набок, но все же находит в себе сил подскочить и отойти от гиперактивного незнакомца на пару шагов в сторону, прихрамывая. — Спасибо.  — Может, тебя проводить?  — Нет! — слова вылетают чересчур резко, даже руки подлетают в защитном жесте, чтобы осадить парня. Дурацкая нервозность и неловкость уже начинают пробираться сквозь толщу выброшенного в кровь адреналина, и Юнги хочется оказаться как можно подальше, чтобы подумать. Возможно, вариант с машиной не очень. — Я сам, все в порядке, здесь не далеко.  — Да ладно, — незнакомец тут же растягивает губы в квадратной улыбке и подхватывает бедного шокированного Юнги под руку, таща того буквально на буксире. — Показывай! Юнги глушит в себе раздражение и желание послать парня подальше. Он безвольно указывает в сторону нужного дома. До него ведь и правда всего пару шагов.  — О, — парень манерно дергает головой и всего на пару секунд меняется в лице, а потом снова смотрит на Юнги, будто знает все тайны этого мира. А может, все далеко не так, но Юнги абы кому не доверяет, проникаться к ним не желает, и такая простая доброта порой аукается по нему бульдозером. Мысли уже начинают судорожно метать в голове, нашептывая, что с ним не так, что этот парень, вероятно, маньяк или грабитель, что решил воспользоваться легкодоступной жертвой. — Мой друг живет там. Мы как раз сегодня собираемся устроить марафон по нескольким барам. Ты веришь в судьбу? Как же хорошо, что я оказался рядом: ещё немного и удара было бы не избежать. Ты бы лучше смотрел по сторонам, а не зависал. Знаешь, я понимаю, тоже иногда коробка барахлит, и… Юнги ошарашенно под непрекращающийся словесный поток заходит в родимый подъезд, идет к лифту и чисто рефлекторно нажимает на нужный этаж. На один выше, чем у его спасителя-мозгоправа. Двери привычно дзынькают, оповещая о прибытии, и открываются. Незнакомец наконец замолкает, но выходить из лифта не спешит, нервозно и чуть сильнее сжимая предплечье Юнги. Точно маньяк, ставит окончательный диагноз последний.  — Ты извини, что бред всякий нес, — парень осторожно отпускает его руку и смотрит трогательно, дружелюбно растягивая губы в улыбке. Юнги все ещё стоит напряженный. — Впервые вижу, что человека чуть не сбили. Юнги понимающе кивает.  — Я тоже, — и, пересилив себя, добавляет. — Удачи повеселиться. Тот, к счастью, шагает в подъезд и просит быть осторожным. Юнги провожает кудрявого незнакомца взглядом, пока последний машет ему, улыбаясь и двигаясь спиной. И только лифт начинает закрываться, как одна из дверей квартиры распахивается и оттуда выглядывает знакомая светлая макушка соседа снизу. Все сразу встает на свои места. Юнги в очередной раз устало вздыхает, совсем забывая, что мог сейчас оказаться с огромным ушибом или переломом, и дает плюс один балл другу Чимина. Правда, стоя потом около покоцанного холодильника, вычитает все десять, потому что пакет из магазина, видимо, так и остался валяться на пешеходном переходе.

***

Юнги рисует. Продолжает замалевывать детскими херовыми красками блокнот. Иногда психует, вдавливая кисточку и проведя всего одну болотную линию, а порой зависает часами над попыткой сделать плавный градиент. И перечитывает. Строчки сырые, где-то тексты готовые, на следующей странице все перечеркнуто, а на другой старые записи по учебе. Надо подправить отрывок на аудиодорожке, подойти к преподавателю и не забыть скинуть демку на конкурс. Невольно просыпаются старые воспоминания. Почему-то в голову не лезет ни одно плохое, а только светлое зарождающее чувство томительной ностальгии и глупое «раньше было лучше». Он занимался тем, что любил, у него была мечта и горящее сердце. Может, тогда было не все хорошо, но это забыто. Тексты ему твердят «ты был на грани», а перед глазами мелькают кабинеты, однокурсники и студия звукозаписи. Юнги невольно бросает взгляд на скрытое тканью пианино и содрогается. Тщательно похороненное чувство снова восстало из мертвых, словно феникс. Сколько бы Юнги ни долбил ее лопатой, заглушал призывы орущими в наушники песнями или тщательно игнорировал, смотря в потолок, желание не покидало его. Он любил создавать музыку. Часами засиживаться в студии или возвращаться в квартиру и перебирать клавиши. Писать и выплескивать эмоции через слова. Юнги соврет, если скажет, что это больше не так. Однако он делал все, чтобы отныне не испытывать горькие чувства и невозможность реализовать свои желания. Каждый раз он хотел вернуться к ней. И это по-настоящему пугало. Даже если напрячься и вспомнить, что ничего не было идеально. Он мог не есть сутками, не спать по несколько дней или вовсе терять способность хоть что-то придумать, потому что вымотался и устал. Вчера Юнги создавал шедевр, а сегодня ему хотелось смыть его в унитаз. Но он любил это время. Оно любило это время. И фрустрация решила застрелить их обоих, как в каком-то дешевом боевике, будто возможно прицелиться в разных людей из двух пистолетов. Терять и сдаваться так же сложно, как и осуществлять мечту. У Юнги эта тема больная, рана открытая и до сих пор кровоточащая. Его успокаивает больше не факт того, что он собственными руками уничтожает свое творение, сколько очередная тщетная попытка сбежать и сокрыть. Душить-то не получается. Он обмакивает кисточку в прозрачном стакане и от дерганого движения рукой чуть его не опрокидывает. Замирает истуканом, прислушиваясь, и нервно оглядывается на дверь, в которую в очередной раз долбят. Будто крепкую тушку швырнули на бедную старушку, доживающую свои годы. Как самый настоящий шпион, Юнги как можно тише кладет блокнот на мягкую обивку и на цыпочках двигается к маленькому коридорчику. В мыслях он звонко бьет себя по лицу за театральность и детскую реакцию, когда в ночи пытался прокрасться в туалет и не словить гневный крик родителей. Когда в дверь прилетает третий раз, он смотрит в глазок, и волнение тут же отпускает. Ну конечно. Юнги распахивает ту с маленькой теплящейся надеждой, что соседу снизу он заедет ею по лицу. Но пьяный Чимин то ли ловкий, то ли везучий до жути, поэтому стоит целый. Хмурый, правда, без своей блядской улыбочки и окидывает Юнги замыленным взглядом. Парень в дрова.  — Чего надо? — Чимин промаргивается. Фривольно опирается о дверь и смотрит на Юнги так снисходительно, что тому даже неловко становится. Вот же дурацкая привычка под напором желать спрятаться.  — Как дела?  — Ты издева- Эй! Сосед валится. Сначала на опешившего Юнги, ловящего придурка чисто рефлекторно, а потом и в квартиру, ужом выпутавшись из неудерживающих рук.  — Что ты делаешь?!  — Я так устал, — Чимин садится на пол, принимаясь медленно стягивать с себя обувь. Он снова выглядит как в первый день их встречи, только в ещё более готовой кондиции. Юнги замирает над ним неуверенно, не понимая, как остановить соседа, и борется с невыносимым желанием сбежать из собственной квартиры. Социальность — это не для него. Борьба с пьяными Чиминами — это перебор. Надо было вечером кинуть его дурацкого друга под колеса, чтобы не спасал почем зря, чтобы потом наслать на бедного Юнги ещё более отвратительную кару. Зачем он вообще открыл дверь?  — Не иди туда! — Юнги тянет к горячему телу руки, но в конечном счете одергивает, желая переломать себе пальцы. Ситуация такая дерьмовая, что хоть вой, а соседу, видимо, наоборот, хорошо. Он двигается тягуче в сторону дивана и явно намеревается занять его на ближайшую ночь. Это уже слишком. — Да, блять, иди к себе домой!  — Слушай, — Чимин резко тормозит. Оборачивается с высокоподнятой бровью и смотрит уничтожающе, словно это Юнги проник в его квартиру в нетрезвом состоянии. Ладно. Хорошо. Он понял. Как отменить блядскую подписку и вернуть старого милого соседа? Юнги текущая версия не устраивает. — Я так устал. Сначала Тэхен весь вечер мозг ебал, потом Сухи, давай… без тебя? Ну ахуеть. Чимин кивает своим мыслям, выпячивая удовлетворительно губы, а Юнги из шока сразу бросает в гей-панику, стоит только соседу взяться расстегивать шелковую рубашку. Эта квартира не видала такую сцену никогда, и Юнги был уверен, что так и останется до скончания веков. И если раньше эта мысль была грустной, то сейчас панической. Домечтался. Юнги, честно, пытался сохранить личные границы и прочую дребедень, но когда кто-то зарится на твои, это уже война. Он хватается за чужое предплечье и тянет на себя. Чимин, на удивление, поддается легко, и даже напускная хмурость, что приходит с опозданием, не мешает Юнги оттащить соседа к двери и выгнать в подъезд. Он аккуратно, но не менее оперативно ставит чужую обувь около стеночки и, бросив последний взгляд на медленно соображающего Чимина, захлопывает дверь. В квартиру сразу возвращается любимая тишина, и Юнги, переведя дух, смотрит осторожно в глазок, надеясь не увидеть там соседа. Давно стоило запомнить, что жизнь его желания не учитывает. Чимин сидит на полу. Юнги неверяще старается всмотреться в искаженное изображение, но попытка дурацкая и неудачная. На свой страх и риск он приоткрывает дверь и высовывает только макушку, понимая, что был прав. Сосед снизу заснул. Вообще, это не его проблемы. Он не мать Тереза и не святой. Он в бога не верит и думает, что за жизнь, даже дерьмовую, приходится бороться. Даже если в процессе понимаешь, что играешь в кости, хотя умеешь только на пианино. Да и дом у них, вроде, хороший. Ограбить, избить или украсть не должны. Может, кто утром и разбудит беспризорника и все будет в порядке. Юнги вздыхает.  — Эй! Сосед не реагирует. Юнги делает вздох ещё глубже, желая задохнуться от нехватки воздуха. Это не его дело. Он слабый, он сам устал до чертиков и хочет спать. Может, кинуть в него ботинок? Юнги переводит взгляд на дорогую обувь и не решается. Да почему именно он? Почему сосед не ошибся квартирой ниже или же не остался ночевать в каком-нибудь блядском клубе, по которому шатался со своими друзьями? Где вообще его друзья? Разве можно оставлять человека в таком невменяемом состоянии? Боже. Сосед весит как минимум тонну, делает вывод Юнги. Да и глотнул перед этим лошадиную дозу спиртного, потому что на дурацкие потуги совершенно внимания не обращает, все так же находясь в фазе сна. Юнги завидует: он тоже так хочет. Хочет побыстрее в кроватку, потому что завтра у него смена и надо заранее отоспаться. Хочет не тащить пьяного соседа вниз, потому что даже путь от двери до лифта забирает слишком много сил. А ещё от того воняет. Смесью разных духов, потом, пивом и спиртом. И, когда Юнги прикладывает соседа к стеночке в лифте, чтобы хоть немного сместить центр тяжести, прижимается к нему грудью, легче не становится. Возможно, Юнги и нюня, иногда мечтающая о том, что бы они могли делать с эфемерным и будущим парнем, но почему-то встреча с реальностью в очередной раз не радует. Чимин снова разбивает его влажные фантазии о суровую реальность. Около квартиры соседа становится неловко. Юнги устало и тяжело подбрасывает так и норовившуюся сползти тушу и как баран смотрит на дверь. Ему надо найти ключи. У Чимина портфеля или других сумок с собой не имелось. Остается только молиться, что он не потерял поклажу где-то в баре, потому что Юнги почти в той стадии, когда можно скинуть тело прямо здесь и уйти к себе домой, захлопнув дверь перед совестью. Он неуверенно опускает взгляд на штаны соседа и тут же дергает головой вверх. Дьявол. Вся его жизнь одна огромная и сплошная насмешка над бедным и одиноким геем. Обтягивающие штаны на то и обтягивающие, что не скрывают ничего, а только демонстрируют миру. Может, это не так уж и бросалось в глаза, вот только взгляд все равно упал на слегка выпирающий член. Господи, спаси его грешную душу. Юнги честный и добропорядочный гей. Он случайно. Стараясь внушить своему мозгу, что чужая паховая область для него слепая зона, Юнги засовывает руки в передние карманы и понимает, что в них пусто. Если его жертва будет напрасна по итогу, то к черту. Наверняка тот даже и не вспомнит, что забредал на другой этаж и пытался проникнуть в чужую собственность. А значит Юнги не бесчувственная сволочь. За всю свою короткую жизнь он перелапал две задницы. Свою и другую, о которой он предпочитает лишний раз не вспоминать. И то последнее происшествие чистая случайность. Его как таковые задницы никогда особо не привлекали. Юнги считал это каким-то заезженным стереотипом, а потом вообще пришел к выводу, что он, возможно, асексуал, потому что да. Жопы — это не самое главное. И он до сих пор так считает. Возможно, чтобы собраться с силами и засунуть руки в чужие задние карманы и не словить от этого психологическую травму о том, что он домогался незнакомого человека, нужна более стабильная система, чем имеет Юнги. Но проходящих мимо людей в три часа ночи он не наблюдал. Ключ нашелся в левом, когда в правом торчал телефон. Кажется, у Юнги пылали щеки и гребаная рука, а гейская часть души панически заходилась в крике, потому что это был наверняка последний раз и следующего ждать не стоит. В квартире у соседа было пусто. Гора неразобранных коробок, матрас прямо на полу со сваленной на нее одеждой и постельным бельем и какие-то ремонтные принадлежности. Юнги с блаженством скидывает тело, разминает затекшие плечи и прямо в квартире клянется, что больше никогда этот порог не переступит. Быстро бегает за чужой обувью, проверяет развалившегося звездочкой соседа и захлопывает дверь.