unsteady

— Нет! Нет, нет, нет! — Юнги вскакивает. — Ты не можешь! Он разочарованно бросает телефон на диван, еле сдерживая порыв запульнуть того в смеющегося Чимина, и в раздражении хватается за волосы. Остервенело расчесывает макушку, цокает недовольно и все же пинает соседа. Слабо, еле касаясь чужой кожи. Чимин вздрагивает. — У тебя такие холодные ноги, — он в замешательстве смотрит на голые ступни Юнги, медленно поднимаясь по худым икрам к коленкам. На улице июнь. Жара душит и достает даже в квартире, а старый выкупленный вентилятор работает из рук вон плохо. Горячие потоки воздуха целенаправленно обдают взмыленные тела, но Чимин почему-то все равно считает, что так лучше. Оба сидят на полу в гостиной, обжигают руки о нагретые телефоны и пытаются скрасить тяжелые часы солнцепека, играя в игры. Чимин сказал, что будет весело. Юнги просто не сразу понял, что тот имел в виду, что только ему. — А как же снисходительность по отношению к новичкам? — Юнги, кряхтя, садится обратно. — Разве я когда-нибудь проявлял такое низкое чувство? Эй, цени мою искренность. Юнги хочет попросить, чтобы тот свою искренность засунул себе в задницу, но он только в очередной раз цокает и хватает телефон с мягкой обивки, прося реванш. Три часа бесконечных унижений, подтрунивания, улюлюканья и наглой ухмылки соседа. Впервые Юнги думал, что все дерьмо, которое происходило в его жизни, ничто по сравнению с этим. Он просит ещё и ещё, не замечая, тем самым повышает градус высокомерия и самоуверенности Чимина. Пока не победил. — Случайность, — сразу же бросает тот. И проигрывает. И ещё. И ещё. Юнги удовлетворенно падает на пол. Чимин смотрит на него, как волкодав во время полнолуния. — Кажется, я выиграл. — У меня больше побед! Юнги ухмыляется. — О нет, неужели ты не умеешь проигрывать? Чимин хмурится, в раздражении откидывая светлую челку со лба, и краем футболки вытирает пот, бурча себе под нос «плевать вообще». — Я не хочу больше в нее играть, — громче произносит Чимин. — Да ладно тебе! Мне понравилось! — Просто выметайся из моей квартиры, — умоляет Чимин, ломая голос до неприятного писка. Он шутит. Юнги уверен в этом. Сосед множество раз обращался так с Тэхеном, Чонгуком и другими своими друзьями. Он вел себя вольно, может быть, грубовато, но никогда не имел в виду что-то плохое. Однако Юнги не может привыкнуть к такому. Он дергается, намереваясь действительно встать и убежать на этаж выше к себе, но потом понимает. Чимин не имел в виду то, что сказал. Тем не менее, неприятный осадок на душе все равно остается, и он кривит губы, стоит только соседу посмотреть на него. — Воды со льдом? — спрашивает Чимин. — Просто засунь меня в холодильник. Чимин расплывается в улыбке, хотя та напоминает больше ухмылку. Добрую, с приподнятым краешком губ. Он мягким взглядом сканирует Юнги и, не задумываясь о чужих сердцах, говорит: — Ты определенно туда поместишься. Юнги резко пожалел, что надел сегодня шорты. Отчего-то становится невыносимо стыдно.

***

Лежа на кровати в собственной квартире, Юнги пустым взглядом вперился в потолок, не надеясь там что-то найти. Когда-то он кричал ему, рыдал и умолял. Будто сверху него живет вершитель судеб и надо просто постучаться снизу, чтобы тот обратил внимание. Время было около четырех часов утра, на улице давно расцвело, и бескрайнее голубое небо настолько девственно-чистое, что внушает веру в иллюзорные силы и непроизвольно думаешь: я смогу. Что, зачем и для чего — неизвестно. Оно дарует призрачную надежду и уверенность, которую Юнги не мог выносить. Сценарий настолько заезженный, но приносящий боль каждый раз. Поэтому он в окно не смотрит, а глядит в не менее ненавистную темноту внутри себя. Пару месяцев назад он не знал, что надоедливый, странный Чимин будет в его жизни не в единственном экземпляре. В его комнате обосновались, как минимум, двое: мандариновое дерево — Чимин Второй и сциндапсус — Чимин Шестой. Последний — причудливое вьющееся нечто с сердцевидными листами в крапинку. По крайней мере, Юнги надеялся, что его жестко не обманули и продали здоровое растение. Свое место Шестой в этом доме занял буквально недавно, всего каких-то пару дней назад, когда погиб его предшественник — бромелия — загнив на корню. Юнги не мог позаботиться о себе, что уж говорить о названных детях. Он тщательно изучал рекомендации по уходу, тратил деньги на подкормки и красивые горшки. Выжило пока алоэ и подарок Чимина. Он не понимал, зачем это делал. Последнее время большинство его поступков не имели никакой основы. Ремонт в квартире соседа закончился, а Юнги почему-то продолжал с ним общаться. Они до сих пор не обменялись номерами, но, как минимум, один раз в неделю засиживались у Чимина дома, с Тэхеном или без, говоря буквально ни о чем. Чимин жаловался на учебу. Юнги рассказывал о крупномасштабных эпидемиях в мире. Чимин пересказывал лекции и ворчал на преподавателей. Юнги вводил в ступор, бросив незаинтересованным голосом «а ты знал, что у некоторых слизняков растут пенисы на голове?». Чимин пересказывал сюжет любимых фильмов, выедающих мозг, пытаясь переиграть Юнги, а тот в свою очередь стопорил его фактом о том, что из-за того, что у коал нет аппендикса, им приходится есть помет матери. Во время их встреч и у Чимина, и у Юнги вечно на лице вопрос «какого хуя?», только с разным подтекстом. Какого хуя ты это знаешь и какого хуя я у тебя делаю. Идеальный баланс. Но это определенно было что-то новое. Юнги не мог пока понять, с каким контекстом, но заранее предполагал, что выйдет все через жопу. Как обычно.

***

Юнги после тяжелой смены планировал уснуть на диване, прожигая взглядом накрытое покрывалом пианино. Последнее время с воцарившимся обманчивым спокойствием у него снова начало покалывать пальцы и болеть сердце. То ноет, скребется в собственной клетке, моля попробовать заново. Всего лишь на пробу пару раз пройтись по клавишам и утонуть в звонком звучании нот. Он устал. Его переполняет желание выплеснуть эмоции как раньше: через музыку. Или же сесть за тексты, переводя свои злоключения на бумагу в попытке донести миру все, что он о нем думает. Не обвинения и разочарование, а серую мысль, что не дает ему покоя уже которое время. Как же достичь катарсиса? Дробь входной двери оповещает о приходе Чимина. Юнги узнает его по характерному игнорированию звонка и ритму, всегда почему-то отбивающему сначала звонко, а после глухо. Будто костяшкам становится больно и тот уже долбит ребром кулака. Чимин в проеме какой-то весь воздушный, светящийся и милый. Будто Юнги, пока шел до двери, случайно наступил на пульт управления временем и перемотал назад на пару месяцев. На лице соседа застыла чайная улыбочка. — Не занят? — Чимин игнорирует осунувшееся лицо и взгляд, кричащий «для тебя на ближайший век я не освобожусь никогда», продолжая ворковать. — Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Юнги никогда не считал предложение совершить двойной суицид романтичным, но после слов Чимина он задумался. На секунду. Мгновение. Но все же нет. — И что же это? — Бесплатный поход в кино, — Чимин сверкает. Юнги не слепнет благодаря только своим черным и мрачным мыслям, не выветрившимся после долгих часов размышлений. Идея отстой. У Юнги, на самом деле, бывают такие дни — как правило, они случаются чаще, чем обычные, — когда он совсем не желает выходить на улицу. Ни под каким предлогом. Ему комфортно в своей раковине. Он слушает музыку часами, что играет во всей квартире, и читает статьи про слизь на коже акул, химически напоминающую естественную смазку, вырабатываемую влагалищем. Желание выбираться во внешнюю среду настолько занижено, что, кажется, если это произойдет, он просто сойдет с ума из-за страха перед людьми. — Я не хочу, — Чимин сдувается. Убирает всю приторность, возвращая на место уже привычное слегка высокомерное выражение, но не перестает канючить, обиженно поджимая губы. — Меня кинул Тэхен, ты не можешь поступить так же жестоко со мной! Я неделю назад купил билеты на эту премьеру, это просто будут зря выброшенные деньги. — Просто сдай один. Чимин смотрит на Юнги. Юнги стойко выдерживает этот взгляд. Моргает часто, то и дело отводя, но выдерживает. На вопросительное «умный такой, что ли?» он отвечает растерянным «да, нет, наверное». — Или пригласи кого-нибудь из друзей. — Из всех друзей ты самый сговорчивый и быстрый. Вау, думает Юнги, они, оказывается, друзья. Поворот до того неожиданный и приятный, что он непроизвольно смягчается. Из-за того, что в мире не существует единой методички, по которой можно сверяться, Юнги не всегда понимает, кто он для определенного человека. Достаточно ли они наладили контакт, чтобы считаться друзьями, или до сих пор застопорились на фазе «вижу его два раза в неделю, а хотелось бы поменьше». — Да ладно тебе, отдохнешь после работы, — продолжает гнуть свою линию Чимин. Юнги считал, что лучший отдых — это сон. И он был искренне удивлен, что его сосед не думал так же. Индивидуальность некоторых личностей его порой поражала. А также его невозможность и смущение в повторном отказе. Поэтому он соглашается. И сидит целый сеанс полный непонимания. Чимин пытается объяснить сюжет, но то и дело отвлекается на ворчание, левые комментарии и слезы. Юнги впервые повстречал фаната марвел. Он сам не осознает, как после фильма Чимин утаскивает его поесть фастфуд, продолжая бесконечно болтать про вселенную, мультивселенную, героев и их историю. Юнги молча слушает, иногда переспрашивая что-то в особо запутанных моментах. Легче ему от дополнительной информации не становится, но он продолжал принимать ее, лишь бы загрузить голову не теми мыслями, что панически долбились ещё с середины фильма. Чимин продолжает говорить даже по пути к дому, активно жестикулируя и тяжело вздыхая, когда вспоминает о важности дыхания. Они оба не замечают запаха разряженного воздуха, серых туч и влажного ветра. На улице, тем не менее, все так же душно, невыносимо, и Юнги действительно удивляется, что решился на авантюру. А после начинает лить как из ведра. Резко, внезапно тяжелые теплые капли обрушиваются на их головы, одежду, делая их полностью мокрыми, что даже не имеет смысла бежать и прятаться в ближайший ресторан или магазинчик. Оба застывают изваянием посреди тротуара несущихся людей, принимая ситуацию, и, недолго смотря друг на друга, начинают смеяться. У Юнги сотрясаются плечи, вода застилает глаза и, кажется, текут слезы. А Чимин счастливо расставляет руки в стороны, пробуя на вкус капли, и улыбается столь сильно, что щеки почему-то изнывают у Юнги. — Так хочется в Пусан, — неожиданно произносит Чимин. Закинув голову и прикрыв глаза, он расслабляется. Руки падают плетью вдоль туловища, а смех тонет и замолкает вместе с громом. Пару секунд назад вдалеке сверкнула молния. — К морю. Юнги слышит в его голосе печаль. Она старая, с запахом плесени. Он слышит желание со скрытой надеждой, что дома все наладится. Все обязательно встанет на свои места и отпустит. Они ни разу не разговаривали по душам. Юнги знал, что Чимин вредный и избалованный, переехал в Сеул чуть больше года назад, любим своими родителями и ему нет даже двадцати. Юнги, возможно, эгоист, но он редко задумывается о судьбах других. Только когда нахлынивает и он гуляет в парках с выключенными наушниками. Подслушивает и осознает, что не только у него все плохо. У всех есть свои проблемы, переживания и темные мысли. Когда дождь прекращается спустя пару каких-то жалких минут, Юнги впервые думает, что не против выслушать Чимина. Не про фильм, тяжелую учебу или же глупые поступки Тэхена. А про него самого.

***

Когда они прощаются в лифте, Чимин одаривает его грустной улыбкой. Юнги посылает ему ответную понимающую. В квартире он методично бежит первым делом в ванную, а после валится на кровать, не задумываясь о том, что покрывало впитает все с мокрой головы. У него там непривычная пустота и всего пару картинок. Юнги впервые повстречал фаната марвел. Юнги помнит, насколько Тэхен тактильный. И он никак не ожидал, что во время фильма весь из себя важный Пак Чимин будет в особо драматические моменты хватать его за руку и чуть ли не плакать в нее. Дай тому волю, Юнги уверен, тот бы в нее и высморкался, но, наверное, он бы ему это простил. Его мягкая ладонь была теплой. Как и ладонь любого другого человека. Только почему-то именно она выдернула Юнги из тяжкого омута собственных мыслей. Всего на пару минут, но запустила застоявшийся механизм гей-паники и услужливо напомнила, что, ну, она может много разных вещей. Например, держать крепко или увести подальше от оно, согревать иногда ледяные руки Юнги или, чисто теоретически, гладить по спине. Тэхен рассказывал, что у Чимина целительные объятия. Юнги, не спавший уже больше суток, не может заснуть и сейчас. Он пытается представить, каково это. Забываться в кольце рук и мягких ладоней соседа снизу, а не в планировании самоубийства. И, что ж, это самые отвратительные и блядские мечты, потому что легче сразу спрыгнуть с небоскреба, чем хоть на долю, на микрочайшую секунду, подумать, что это возможно. Естественно, Юнги это делает.

***

— У меня что-то на лице? Юнги промаргивается. Чимин продолжает вопросительно смотреть, смешно пережевывая пищу. Оттопыренные щеки как никогда делают его похожим на бурундука, из-за чего Юнги хочется запульнуть в соседа нечто увесистое. Лишь бы только прекратить залипать на чересчур трогательное лицо. — Я хотел спросить… Ну, типа, как твои дела? — Нормально? — он с трудом проглатывает, морщась, и тянется за бокалом с ледяной водой. — Ты какой-то странный. Что-то случилось? Нет, все наоборот, это Чимин странный. — Да, знаешь, сколько себя помню, постоянно думаю об одном и том же. Когда я был подростком, хотел умереть, но мне никогда не хватало сил. Тогда я начал придумывать обходные пути и мечтать, к примеру, о смертельной болезни, которая сделает всю работу за меня. Я бы отказался от любого лечения, возможно, мне бы разрешили эвтаназию. Или иногда я мечтал о том, что автобус попадёт в аварию, и специально садился по другую сторону от водителя. Ты знал теорию о том, что, если хочешь спастись, надо садиться именно за водителем? Он инстинктивно будет выкручивать руль так, чтобы не пострадать. Иногда я хотел, чтобы метро взорвалось или же меня сбила машина, хотя это не всегда гарантирует стопроцентный исход. Каждый способ имеет свои плюсы и минусы, в свое время я даже сделал список. — Юнги-ши? — Да? — Ты чего завис? Ладно, Юнги готов признать, что он немного не в себе. Прокрученный монолог в голове был столь болезненным и личным, что, спасибо господу, он случайно не высказался вслух. Наверное, это было бы неловко. Можно ли вообще умереть от стыда? У него пока не получалось, как бы он не старался. — Я-я, — он заикается. Наконец отводит взгляд от Чимина, начиная судорожно высматривать что-то на кухне, лишь бы замять искусственно созданную паузу. Желание провалиться на минус первый этаж растет в геометрической прогрессии, и выбора у Юнги не остается. Делать хуже, чем есть, — это его кредо. — Я все думаю о том, ну… Почему один со-сосок? — У кого? — У тебя. Проколот, — руки Юнги живут своей жизнью. Они то зарываются в спутанные волосы, то агрессивно расчесывают нос или же странными движения указывают во все стороны. У Юнги желание закрыть глаза, глубоко вдохнуть и оказаться где-то далеко-далеко, лишь бы только не в новенькой белой кухне соседа снизу. Но он продолжает. Продолжает лажать. Только Чимин открывает рот, чтобы ответить, Юнги в самом диком порыве зачем-то решает уточнить: — Один, — Чимин послушно закрывает его обратно. И после секундной паузы снова пытается ответить. Юнги не дает: — Со-сосок. Они смотрят друг на друга в пугающей тишине, и Юнги готов поклясться, что видит, как у Чимина дрожат губы. — Да просто зассал, — со смехом признается Чимин. — Мне как первый сделали и я увидел море крови, так сразу пошел на попятную. Мне и так нормально. Хорошо, думает Юнги, время жить и время умирать. — Ты был пьян? — Я просто поступил на первый курс. Новые люди, новое влияние, Чонгук вообще набил себе рукав. Наверное, Юнги был просто не из тех людей, которым светит сериальная жизнь. По крайней мере, самое экстремальное, что он совершал на первом курсе, это прогуливал пары, иногда боролся с социальной несправедливостью, читай один раз попросил старосту нормально распределить групповые проекты, и вроде как все. — У тебя все друзья такие свободовольные? — Не в этом дело, — Чимин отставляет свою тарелку с едой и тянется к Юнги, шепча «все равно ничего не ешь» и забирая порцию. — Почему бы и нет? Не сидеть же на жопе ровно, надо быть более открытым к новым начинаниям. — Поэтому ты сказал своим друзьям, что я гей? — слова вылетают быстрее, чем Юнги успевает подумать. Они звучат резко, с затаенной обидой и, как бы ни тяжело это было признавать, с завистью. Юнги искренне не понимает, как можно просто что-то взять и сделать. Как можно пойти куда-то, не обдумав план, или же проснуться с пустыми заметками в телефоне. Как можно с кем-то иметь «свободные отношения» и не болеть этим человеком после. Как? Чимин реагирует неоднозначно. На секунду Юнги даже кажется, что тот съеживается, но перед ним все такой же расслабленный сосед, задумчиво ковыряющийся в еде. Видимо, пропал аппетит. — Мне стоит, наверное, извиниться, — Чимин в глаза не смотрит, отворачивается к мини-холодильнику, встроенному в кухонный гарнитур, и что-то рассматривает. Будто до этого заранее повесил записку с отрепетированным текстом и помеченными ярким маркером моментами, когда стоит плакать. — Я не хотел, то есть да, я сказал, но не хотел ничего плохого. Да и в конце концов, я знал, что ребята спокойно к этому отнесутся, поэтому… Сейчас же все нормально? Юнги с горечью думает, какой же Пак Чимин ублюдок. Он не может найти в его профиле раскаянья, а только пристыженное «ну да, я знаю, так поступать херово, но ничего страшного не случилось, поэтому все хорошо». И хоть он сам выболтал ему эту тайну, как-то все равно обидно. Можно же было проявить участие. — Знаешь, чем вы различаетесь с Тэхеном? Он, в отличие от тебя, не лицемерит. Чимин мигом поднимает взгляд. Юнги сразу же тушуется, теряя былую спесь, и корит себя за высказанные слова. Было и было, чего он вообще начал. — При чем здесь Тэхен? — Юнги нервно сглатывает, чуть ли не принимаясь молиться богу, чтобы отмотать все назад. Яда в голосе Чимина больше, чем в самой смертоносной гадюке. Сосед смотрит зло, и Юнги кажется, что он попал в какую-то больную точку, потому что впервые видит настолько напряженную челюсть. Долбаеб. Юнги молчит как партизан, боясь произнести слово или даже двинуться: мина готова подорваться от любого шороха. Но в конечном счете решается. Бежать так бежать. Это вообще все происходит не с ним. Он третье лицо, наблюдатель. Мир два дэ, когда сам он три дэшный. — Я просто хотел хоть какого-то уважения? Ну это было личное, и мне тогда было не очень приятно, что ты все рассказал, — Юнги говорит и слышит детский, неуверенный лепет. Противное чувство брезгливости к самому себе начинает медленно проедать мозг. Мысли незамедлительно атакуют бешеным ураганом, и в голове только «нытик», «сопляк» и «мямля». Как же он ненавидит эту часть себя. Люди таких не любят. Слабых, чувствительных, эмоциональных. Юнги не понимает, когда проявление неуверенности стало постыдным. Но вот он. Живет который год с этой идеей и корит самого себя, что не может противостоять миру. И он правда пытается освободить вселенную от груза, а людей — от возможности общаться с таким, как он. Только не получается. Даже эта херня не получается. Чимин напротив него всем своим видом показывает силу. Он владеет ситуацией, и, если хоть на секунду Юнги заметит в его глазах презренье, то сбежит. Сбежит совершать очередную неудачную попытку. От Чимина жалости не хочется. — Я сказал про Тэхена, потому что, очевидно, ты пытаешься скопировать его линию поведения, вся эта дружелюбность и прочее. Улыбки. Когда я разговариваю с тобой, мне так тяжело почувствовать именно тебя, — например, как было в кино. Как Чимин рассказывал о том, что ему нравится, как он схватил и держал Юнги за руку, сжимая порой с силой. Юнги обидно и неприятно, но он немного заражен энергией Чимина, которую тот сдерживает. А может, он снова слишком много думает и придает значение вещам, которых на самом деле нет. Юнги просто мало полагался на логику, его стезей были чувства, и именно их раззадорил Чимин. По ощущениям, он только что перепрыгнул пропасть. И, наверное, звучал как идиот. — Я не понимаю тебя, — признается Чимин. Юнги смотрит, как тот аккуратно, таким характерным движением, поправляет волосы, словно ритуал. Момент на подумать и устаканить собственные мысли. — Я не пытаюсь быть как Тэхен. — Тогда что это была за херня в марте, когда ты только переехал? Если бы для тебя это было естественным, то… Понимаешь, ты тогда и сейчас — это совершенно разные люди. И не то чтобы я верю и говорю, что весь мир прогнил, но Тэхен при нашей четвертой встречи купил мне просто так пиво, а ты пьяный ворвался в мою квартиру и чуть ли на хуй не послал. А потом снова пришел, будто ничего и не было. Чимин сокрушенно поджимает губы. Только непонятно, что его удивляет больше: замашки Юнги на анализ всего и вся или непривычное бравадное поведение с наездом. — Я просто старался вести себя вежливо. — Ты делаешь это, потому что так надо делать, — на закатанные глаза Юнги чуть ли не подпрыгивает на стуле, переполненный энергией и желанием доказать свою точку зрения. — Да серьезно! К Тэхену же тянутся, и ты это видишь и ревнуешь его при этом. Ты любишь быть в центре внимания, но с таким характером- — У меня нормальный характер! — Хуявный, тебе даже двадцати нет. — Как это вообще… Никак, думает Юнги, просто это самый главный аргумент любого взрослого: ты ещё маленький, поэтому глупенький, слушай лучше дядю, дядя лучше знает. Обычная попытка показать свое превосходство. — Я к тому, что у тебя сильная привязанность к Тэхену, а ещё зависимость от общественного мнения. — Да это бред! Что за теории заговора? — Заговор — это когда ты улыбаешься как кукла, когда есть… — Юнги резко замолкает. Что он, что Чимин повскакивали со стульев, как остолопы, чуть ли не бодаясь эфемерными рогами. А стоило признать одну простую истину: Юнги действительно идиот, погрязший в своем мире и приписывающий людям собственные сценарии. Он настолько потерян для этой реальности, что, плюнув на все, решается продолжить. — … настоящая красивая улыбка. Видеть ее словно ощущать себя не одиноким на всем белом свете. — Извини, выдумал что-то, — Юнги валится обратно на стул, хотя хотел бы в черную дыру, чтобы выхода точно не имелось. — Да не, — неожиданно спокойно произносит Чимин. — С людьми действительно легче найти контакт, когда типа миленький. Никогда не понимал, как Тэ это удается. Он тоже присаживается, цокает недовольно после пару секунд тишины и бормочет еле слышно «мы играть сегодня будем?». Почему-то вместо игры, они оба, запрокинув головы на диван и рассматривая потолок, обсуждали людей. Тех, кто их раздражал или же нравился, кого они не понимали и откуда вообще появился культ и желание выслужиться перед незнакомцами. Откуда зависимость от мнения человека, что просто идет мимо. Никто не думает о других. Все заняты тем, что предполагают, что о них подумают. Единственная роль, которую играет прохожий на улице. И только. — А потом ты такой «черт, он же лучше меня» и это дурацкое чувство, что недостоин ничего. Хотя! — Чимин поворачивает голову. Они лежат столь близко, что Юнги чувствует, как чужие светлые волосы щекочут его лицо. Все тело игнорирует духоту, стоящую в квартире, а нейроны, подлые засранцы, концентрируются в одной области. Там, где обжигающее дыхание Чимина достигает кожи Юнги. Его разум плывет, и все кажется сном. Нереальным. Иногда иметь одинаковую точку зрения, мнение точь-в-точь как у другого человека чуть ли не интимнее в разы, чем все на белом свете. — Хотя это не значит, что я стою на ступень ниже его. Или если я не знаю какую-то вещь, то это не делает меня бесполезным. Если я не занимаюсь йогой или не сижу на ПП, не слушаю развивающие подкасты… Или пропускаю пары. У Чимина блестят глаза. У Чимина еле заметные веснушки и родинки, которые можно пересчитать по пальцам. У Чимина есть шрам над веком. А у Юнги, кажется, сердце пропускает удар. — Но что-то внутри меня говорит, что я не буду считаться бесполезным, если буду делать то, что от меня хотят. — Звучит, как будто ты автоматически делаешь собственную жизнь тщетной. Глаза у него темно-карие, без двойного века, красивой острой формы. Щеки с жирком и мягкой кожей. Юнги видит красноватый прыщ на скуле, и слава богу, что у Чимина есть несовершенства. — У меня отлично получается танцевать, хочешь, покажу? Юнги бы хотел подыграть ему на пианино, чтобы быть точно плененным. Только вот не в этот раз. Возможно, что никогда. — Да.