unsteady

У каждого человека при знакомстве есть определенный внутренний критерий, с помощью которого он понимает, будет ли общение целесообразным, станут ли они друзьями, придется ли играть на публику или лучше не лезть в чужое топкое болото. Для одних тормозящим фактором приходится голос, другие кривятся, стоит поближе рассмотреть чужие зубы или ногти, а у Чимина все дело уходит в эмпатию. С Юнги ее не случилось. Сосед сверху выглядел враждебным, закрытым и не настроенным на разговор в ближайшую сотню лет. На заигрывания и лесть тот не велся. Подачек пугался и вел себя как самый настоящий параноик. А уж про странные взгляды, так напоминающие пародию кота из «Шрека», говорить не стоило. Перед Чимином предстал непонятный тип, неуверенный в своей самооценке, закопавший свою жизнь и планирующий провести ее в одиночестве. Кто такой Чимин, чтобы осуждать последнее? Оттого, попристовав для приличия, создавая душную иллюзию самого милого добрячка на свете, он планировал оставить соседа. Как таковой практичной значимости Юнги не имел. Естественно, звезды сошлись, карты сложились, тектонические плиты сдвинулись, океан поднялся на один сантиметр, а Тэхен прошел мимо, зацепился за очередную душу и начал играть роль спасителя маленького котенка. Юнги под ласками оттаивал, хоть и шугался уже более открыто. Или, может, дело в том, что Чимин просто легче стало того анализировать. Сосед был для него как на ладони. Любая эмоция была чересчур очевидной. Отвод глаз, кусание губ, какое-то невротическое почесывание, следы от ногтей на ладони, неуверенная речь, сгорбленная спина и, как вишенка на торте, преданное заглядывание Тэхену в рот. Поломанные последнего любили. Друг был привлекательной фигурой, до одури понимающим и располагающим, что с легкостью помогало всех врагов переманивать на свою сторону. Когда Чимин был маленький, отец любил сравнивать его с такими детьми. Мол, те лучше, тех любят, а таких вреден, как он, обходят стороной. Мысль въелась под корку, и каждый раз, когда личный друг Чимина перебегал и становился ближе к Тэхену, та сильнее укоренялась в голове. Со школы он начал устраивать представления. Натягивать улыбку где нужно, строить глазки или в смущении теребить пальцы ради того, чтобы разжалобить взрослого. План работал, система продолжала строиться. Люди в окружении сменялись, как вечно оставленные где-то перчатки, и только Тэхен был старой парой, которая пережила целые поколения и передавалась по наследству ему. Юнги точно такой же, как и все. Тянется к хорошему, думает, что достоин заполучить светлого человека в свое пользование. Чимина он раздражал. А в особо тяжелые дни выбешивал до белого колена. Стоило забежать в минимаркет, как Юнги встречал его вселенской скорбью в глазах и недовольно поджатыми губами. Словно бросал вызов и пытался доказать, что исключительно ему плохо в этом мире. Если они пересекались в лифте, тихий шебуршащий звук тупым концом резал по нервам. С Юнги было неуютно, с ним было неприятно, и он пытался украсть Тэхена. Сосед рассказывал странные истории. Спорил на тему того, что в зеленом чае не такая высокая концентрация кофеина, чем в кофе. Смеялся, закрывая тыльной стороной ладони рот, сотрясая при этом плечами. Он умел проигрывать, тихо смотрел фильмы и ставил на паузу, стоило Тэхену начать возмущенно кричать свое мнение, перебивая героев. Юнги много думал, бродил у себя где-то в мыслях, смущенно закусывал губы и щурился довольным котом, когда Чимин угощал домашней едой. Юнги доводил до самоанализа не задумываясь, а Чимину оставалось лишь прокручивать слишком очевидную мысль, которую никогда ранее не замечал, часами. Юнги много слушал, постоянно спрашивал, боялся задеть, неумело подбадривал, иногда метко язвил до болючей улыбки. Он пытался понять, когда как сам Чимин бился об стену головой. Он не хотел раскрываться, но на откровения отвечал откровением, после пытаясь побыстрее замять тему. У Юнги были большие ладони и длинные пальцы, идеально делающие массаж головы. Иногда, когда в гости приходил Тэхен, он неумело здоровался на манере последнего. Только объятия были не крепкие, до боли в ребрах, а легкие, со смущенным и быстрым похлопыванием по спине. Чимину, если честно, в такие моменты хотелось больше. В тихие летние вечера, когда жара спадала, а солнце все ещё слепило глаза, они ели мороженое на лавке в парке. В озере плавали утки, забавно кувыркаясь в воде, и олицетворяли их душевное состояние. Американские горки, болезненно ноющее нетерпение и желание докопаться до человека. Возможно, уколоть, сделать ему больно, показать, что видишь его насквозь и ему не сбежать. Только в первую очередь Чимина задевает Юнги, бросая на ранее сказанное недовольство свое мнение. — Ты думаешь, что люди должны заслужить любовь, но на самом деле это просто твоя привычка, которую ты пытаешься навязать другим, — произнесенное бьет наотмашь. До неприятного ноющего состояния, когда хочется топнуть ногой и прикрикнуть «посмотри на себя». — А ты так часто говоришь о смерти и о том, что её не боишься, что звучит так, будто ты пытаешься убедить самого себя в этом, — ядовито бросает он в ответ. Чимин ожидает увидеть в карих глазах уязвленность, чтобы успокоить внутри себя обиду. Не может быть иначе. Не стоит его читать как открытую книгу. Он не такой. Он сложнее. А может, просто Чимина раздражал тот факт, что Юнги для него был недоступен. И ранее выдуманное суждение, что тот как на ладони, ошибочно. Тем не менее, когда Юнги поднимает взгляд, Чимина пронзает боль с сожалением. Юнги смотрит безразлично. У него безмятежное лицо, крошки хрустящей вафли в уголке губ и горящая сноска над головой «Вы проиграли, в наличии имеется ещё одна попытка». И, возможно, его это напугало. Совсем немного. Его напугало молчание Юнги, дальнейший срыв спустя неделю и фраза «я не пытался ничего сделать с собой», потому что она звучала столь фальшиво, что никакой детектор лжи был не нужен. Чимин бегал к Намджуну, спрашивал, спрашивал, спрашивал. Он гуглил, смотрел ролики, читал тупые психологические статьи и думал-думал-думал, как помочь. Пока нетерпимое чувство росло, пока кончики пальцев накалялись от желания лишний раз дотронуться до чужой кожи, пока глупая улыбка лезла на лицо, стоило Юнги сказать любую чушь, все было хорошо. На какую-то долю, мгновение Чимин забыл, что людям обычно он не нужен. Не нужен такой, какой есть. Что под боком имеется всепонимающий Тэхен, который лучше, умнее, эмпатичнее любого человека. Он забыл, что Тэхен забирает его друзей. А потом и не вспомнил, что ему на это наплевать. Все было хорошо. А потом Юнги замолчал. Начал избегать. Тэхен продолжал болтать про соседа, будто в их отношениях ничего не изменилось, словно только Чимина Юнги игнорирует. У него не оставалось выбора. Все пути перекрыли стеной молчания, и он взревновал. Тупые шутки Тэхена про свидания, тупая молчанка и тупые разговоры про бывших, которые целовали Юнги и из-за которых тот больше не мог поцеловать других. Хотя мог бы попробовать с ним. Просто так. В этом же нет ничего страшного. Чимин был уверен, что от этого возможно получить только удовольствие. Дело было исключительно в нетерпении. Оно сжимало сердце, лупило потоком крови в мозг, из-за чего тот шел против хозяина и подкидывал обворожительные картинки. Почти доходящие до визуальных и тактильных галлюцинаций. Нетерпение требовало быть рядом, слушать чужие шутки, жаловаться, просить внимания… любви. Чимину казалось, что его запросы не сверхъестественные. Потому что Юнги ему все это давал и без просьбы. Но, видимо, иногда наступают времена, когда ждать уже невозможно, нетерпение рвется наружу и хочется большего. Чужих губ. Чужого пристального взгляда. Чужое трепетное сердце.

***

Люди не замечают, как дышат. Они не тратят годы, чтобы понять, для чего едят, спят или же ходят на работу. Твердят направо и налево о развитии, личностном росте и чувстве собственной значимости. Это важно. Есть потребности, есть желания, а у кого-то даже запылилась мечта. Если не соответствуешь, то автоматически попадаешь в категорию «слабак». Проблемы на учебе? Просто займись ею. Грустно? Развлеки себя, осмотрись вокруг и пойми, сколько всего интересного хранит в себе мир. Что-то пугает? Не думай, действуй. Не драматизируй. Откуда такой пессимизм? Не обращай внимания, ты никому не нужен. Слишком чувствительный. Задели слова? Не принимай близко к сердцу. Я желаю только самого наилучшего. Не жалуйся, всем тяжело. Я рядом. Сколько можно говорить о себе? Эгоист. Юнги не понимает, почему всегда все заканчивается так. — Что? — переспрашивает он. Чимин замирает, переставая теребить нитку, и перекатывается на спину, чтобы смотреть Юнги прямо в глаза. — Ты не хочешь поцеловаться? — Зачем? Юнги знает, что Чимин считает его идиотом. Он старается найти тому подтверждение в выражении лица, но сосед смотрит прямо, не скрываясь за чайной улыбочкой, не отыгрывая роль милого, доброго парня. Красивый в своем первозданном спокойствии и уверенности; Юнги ощущает себя на его фоне грязным неотесанным ничтожеством. Его сердце бьется со скоростью сто миллионов миллионных бесконечностей. Ладони потеют нещадно, и так тошно, так мерзко на душе, что удушиться возможно от кома, стоящего в горле. Он не понимает, как можно играючи плюнуть в душу и станцевать сальсу на чужих эмоциях. — Потому что я хочу тебя поцеловать, — отвечает Чимин. Просто. Как издевательство. Расскажи, отчего болит сердце, чтобы получилось усилить боль троекратно. Юнги растерянно осматривает пространство, думает о камерах и открытой насмешке Чимина. В голове сирены, по громкоговорителю кричат «пиздец», управляющий давит на красную кнопку «срочная эвакуация», а сердце дает столько газа, что у Юнги хватает сил подскочить, скинуть с колен чужую дурную голову и даже броситься в сторону двери. Но его ловят за лодыжку. Что ж, думает Юнги, придется драться. — Не уходи, пожалуйста, — просят снизу. Юнги боится опустить взгляд и увидеть ухмылку. Или самодовольное выражение лица. Если честно, в этот момент он боится всего, а ответ на самый главный вопрос «Какого хуя происходит?» ему так и не озвучили. — Я не имел в виду ничего плохого… — А что это, блять? — не выдерживает Юнги. Нервы сдают окончательно. Он растерян, потерян и чувствует себя настолько грязным, что хочется содрать кожу и помыться в хлорке. Хитрым способом, не отпуская лодыжки, Чимин перехватывает другой ладонью ткань шорт, а после наконец встает, в этот раз беря в плен запястье. Как кандалы. — Иногда ты смотришь на человека и думаешь о том, что у него излишне привлекательные губы, — тихо звучит голос соседа. — А я последнее время только об этом и думаю. — Хватит, — умоляюще стонет Юнги. Он с сожалением опускает голову, не решаясь посмотреть Чимину в глаза, и выдавливает из себя неуверенное: — Пожалуйста. Я не понимаю… Я не понимаю, почему ты меня не понимаешь. Почему после того, как я рассказал эту ебаную историю с человеком, который тупо и манипулятивно воспользовался мной, ты пытаешься провернуть то же самое? Я, блять… Пиздец! Это пиздец, Чимин! — Хен… — Я понимаю, что звучу как дурак. Господи, я знаю, что драматизирую и раздуваю проблему, но, блять, — отчаянно выдыхает Юнги. Он с силой сжимает свободной рукой переносицу, вспоминая, кто он. Нет конфликтам, следует заткнуться, ты никогда не прав. Людям наплевать, а ты просто слабак. Он сорвался от бессилия и теперь жалеет об этом, понимая, что на протяжении ещё многих недель будет припоминать себе о том, что облажался. — Зачем? Чимин хмурится, не зная, как обосновать свой порыв. В некоторой степени потребность и жажду. Свое влечение. Нетерпение. — Иногда людей влечет друг к другу, — Чимин издает нервный смешок и сжимает чужое запястье сильнее. По общим ощущениям, он роет могилу. Оттого и главная приоритетная задача: не дать сбежать ожившему трупу. — И я подумал, что можно… Юнги резко поднимает взгляд в надежде убить соседа. Но стоит встретиться с растерянным выражением лица, он тут же меняет свое направление, принимаясь рассматривать каменную кладку, которую закончил пару месяцев назад. — Ты ведь знаешь? Чимин не отвечает. Молчит секунду. Две. Пять. Ситуация кажется сюром. Какой-то тупой сценой из дорамы. Юнги хочет сбежать поскорее, не пересекаясь при этом взглядом. Чимин хочет разобраться и удержать первого любой ценой. Потому что? — Я знаю, — в конце концов отвечает Чимин. Потому что ему нравится хен. И он просто, блять, хочет его поцеловать. В этом же нет ничего криминального? Так же, как и нет криминала в попытке схватиться за плечи, встряхнуть и заглянуть под спадающую черную челку. Проблемы начинаются с признания. — Есть такое выражение, как плюнуть в душу, — на излюбленной, нагло сворованной манере начинает Чимин. — И? — А ведь слюна исцеляет, — усмехается он. — Получается, я хотел как лучше, а получилось как всегда. — Чимин. — Я думаю, что ты мне нравишься, хен. И я не вижу ничего страшного в том, что хочу тебя поцеловать. Юнги замирает. Думает о том, какие костлявые у Чимина ступни, какой грязный ковер, и, кажется, он слишком уж задержался и ему пора домой умирать. Разум настойчиво кричит об опасности, но тормоза отказали, и главная информация не дошла, из-за чего Юнги, как умалишенный, начинает болтать о другом. — Тебе не кажется, что все начинается не с этого? — Многие люди даже не признаются друг другу, прежде чем переспать. — Это отвратительный опыт. — Хен, ну извини, не у всех такой. — А знаешь, в чем проблема? — цепляется за брошенную фразу Юнги. — Сначала люди лобызаются перед тобой, учитывают твои чувства, пытаются не грузить. А одним днем говорят «извини за правду». И, блять, — с горьким смешком продолжает он. — Это неприятно. Почему нельзя сразу вести себя естественно, чтобы не скрывать эту правду? — Потому что они не знакомы. — То есть близким можно сделать больно? — С близкими мы становимся настоящими. Когда в ином случае нам такими быть? — Сразу. Юнги поднимает взгляд. Чимин смотрит пристально из-под пушистой челки. Уверенный в своей победе, он стоит близко, почти до ощутимого дыхания на чужом подбородке. — Хени. — Мне надо идти, — деревянным голосом молит Юнги. Чимин тут же теряет всю спесь, сильнее сжимает костлявые плечи и выпрямляется. — Что не так? — Я не могу, — мотает тот голову из стороны в сторону. — Я сейчас умру… Я сейчас просто умру. — Все в порядке, дыши. Давай, — Чимин пытается показать на себе, шумно вдыхает носом, сильнее вцепляется в Юнги и игнорирует попытку вырваться. — Вдох. Выдох. — Отпусти, я умру. — Вдох, — медленно. — Выдох. — Я, блять, умру! Почему ты не понимаешь? — Почему ты умрешь? — У меня сейчас остановится сердце, — панически шепчет Юнги, противореча себе и хватаясь за чужую футболку. — Оно сейчас сломается. — Хен, твой мозг тебя обманывает. — У меня ужасно болит сердце, — ноги подкашиваются. У Юнги спирает дыхание и каждая попытка дышать животом глубокими вдохами только создает новую волну страха и разрушительной идеи, что сейчас все закончится. Его мозг — исключительно веселая штука. Однажды он вычитал, что раньше, в древности, выживали по большей части тревожники. А у Юнги в роду, наверное, прописались ещё суицидники-неудачники, потому что он никогда не мог объяснить идиотскую цепочку, которая от «я хочу умереть» после слов Чимина о поцелуе перешла в «я умру, потому что не могу справиться с этой проблемой». База данных пуста, совпадений не найдено; может, вы имели в виду «билет до Аляски без пересадок?». — Хен, все в порядке, — Чимин заботливым голосом, медом заливается в уши. Он нашептывает ненавистную Юнги фразу как мантру и прижимает к себе свернувшееся в клубок тело. Сосед сверху напоминает броненосца. — Ты не умрешь. Я рядом. — Но я хочу, — непроизвольно выдавливает тот. Заранее сожалея. Но поток уже не остановить, хочется все высказать, потому что иначе… Юнги думает, что иначе больше может не быть. С его легкой руки и подачи. И в этот раз все будет наверняка. Он не планирует ошибаться. — Что? — Я думал, что у меня алекситимия… Я думал, что я просто занимаюсь херней и страдаю. Но, кажется, люди путают, когда говорят, что ничего не чувствуют. Они думают, что, если им больно, это ничего, — Юнги нервно смеется, продавливая ногтями кожу ладони. Он мечтает, чтобы кто-нибудь ударил его по голове с летальным исходом. Отвращение к самому себе настолько велико, что невыносимо быть собой. А Чимин, на самом деле, скотина ещё та, потому что приручил. Постоянно вякал и просил открываться, просил высказывать свои мысли. Теперь Юнги не остановить. Тяжело игнорировать новую выученную команду, за которую тебе дарили объятия. — Но правда в том, что они находятся в открытом космосе, вакууме, который расщепляет их на мелкие миллиарды атомов. Только ощутив эту боль, ты понимаешь, почему человек хочет умереть. Это больно. Невыносимо больно. Словно ты проваливаешься в тьму. Разом. Холодно. И больно. Господи, как же это больно. Абсолютно пустой внутри. Будто душа ушла, оставив одну оболочку. Кожа и кости, а внутри ничего, словно тело не твоё, мир не твой. И это так больно, — голос ломается. Юнги не может слушать себя. Он звучит жалко. Смешно. Театр одного погорелого актера. — Я… Я пойду. Извини, это глупо. Я только все порчу. Постоянно. Даже сейчас. — Почему ты не хочешь даже попытаться? Почему ты не хочешь, чтобы тебе было хорошо? — Потому что я не знаю, что значит хорошо! — Ну, эй, — мягко шепчет Чимин. Тянет свою маленькую теплую ладонь к щеке, стирая чужие слезы, а после прижимает к себе обмякшее тело. Юнги до ужаса худой, слабый физически, но переполненный переживаниями и дурными мыслями. Чимин перехватывает его под шеей, а другой рукой притягивает за талию, кулаком сминая футболку. Носом утыкается в загривок, вдыхая аромат шампуня с цитрусовой отдушкой, и мягко наступает на чужие пальцы ног, чувствуя, насколько те холодные. — Ты ничего не портишь. Юнги шмыгает ему куда-то в шею. Молчит. Возможно, внутри у него борьба с собственным разумом. Чимин терпеливо ждет. Он глубоко дышит, соприкасаясь своей грудью с чужой, и, кажется, улавливает стук сердца. — Люди заводят семьи и не уходят из них, потому что боятся умереть в одиночестве. Они боятся представить, что, будучи одними в квартире, они упадут на колени и умрут. Будут разлагаться несколько дней, пока соседская собака не заметит запах. А после эти сами же соседи будут перемывать кости, говоря, насколько этот человек был одинокий, не такой и как же, боже, он воняет. Заводят детей, даже когда не готовы, даже когда не хотят, а потом требуют, требуют и требуют, надеясь, что привяжут к себе достаточно сильно, чтобы не умирать одному, — Юнги надломленно мычит. Поднимает руки, висевшие плетью, и перехватывает Чимина крестом на спине. — Я не боюсь одиночества. Но я бы правда хотел, чтобы то, что происходит сейчас, не было сном или психозом. — Мне кажется или я слышу твой страх? Я не уйду, хен. — Все когда-то уходят. — Завтра я тоже никуда не планировал. Разве мы не дали обещание посмотреть Наруто? Как минимум два месяца. Ты сказал, что не против съездить со мной в Пусан. Это надо дождаться каникул. Мы планировали приготовить с тобой бенто-торт. А сейчас ты просто хочешь соскочить с данных обещаний? Юнги отрывается от чужой шеи и впивается пытливым взглядом. Долго высматривает черты лица Чимина. Его заводную улыбку, пухлые губы, сморщенные глаза, мягкую кожу, выжженный осветлителями бедлам на голове. Ему кажется, что в зрачках он высматривает оттенок тех слов, что сказал ему ранее Чимин. Симпатию. Юнги смотрит. И впервые за много лет тотальной пустоты слышит мысль, что больнее всех его предыдущих признаний. Он не хочет умирать. А после накрывает паническая атака.