Падма

«Где кончаются слова, там начинается музыка», как заметил Гейне. (17\29 февраля 1878 г.)

***

Писатель сидел в кресле, положив одну ногу на другую, закинув голову вверх. В квартире раздавались звуки скрипок, виолончели, тромбона — одним словом, звучала «Симфония №4» П.И. Чайковского. На носу его, около правой ноздри, оставалось несколько крупиц кокаина. — Говорят, эта симфония является криком души, моментом, когда ложка падает на пол к концу тяжелого, разбитого дня. Об этом писали в газетах и утверждал сам Чайковский в собственных письмах. Они были полны тоски. Вся эта симфония — сплошное, огромное, накрывающее небо остротой чувств воспоминание о былом, давно ушедшем, — бурчит себе под нос Тэхён, всматриваясь в дрожащий словно кленовый лист на ветру потолок. Ночь обещала быть длинной, выводя на небо кровавую луну за руку. Ливень так и не прекратился, обещал, конечно же, но слукавил. Никата ходила углами, оставляя светлячков везде, где коснулась рука. Она качала ветви дубов в разные стороны, опираясь всем телом на каменный постамент в центре парка. Эреб шёл рядом с ней, ловя мотыльков в сомкнутые ладони. Цокал языком, навевая воспоминания о Хаосе. — Сначала он говорит тебе: «Посмотри в небо и узри там грёзы, что тлеют в собственном саду». Потом он объясняет: «Милый, но ровным счётом наступит день, когда тебе придётся принять реальность как данность и смириться с нею». Затем шепчет в уши: «Я знаю, как пусто внутри бывает и как сильно, бывало, хотелось её заполнить мусором с улицы». И под конец, уходя, стоя на пороге и снимая шляпу, он восклицает: «Кланяюсь! Не увядайте, друг мой! И, коли не можете найти мотивов для радости, — посмотрите на других!». Скрывается за порогом, оставляя ветер в квартире от громкого хлопка двери. И что делать с этим ветром? Оставить его тут? Прогнать или выделить отдельную комнату? Придётся платить коммуналку… — ворчал Ким, продолжая рассматривать потолок. Он искал сигареты пальцами на ощупь — должно быть, мужчина бросил их подле столика. Его взгляд приковывает миниатюрная ваза с двумя торчащими из неё стебельками эрики. — Быть может, нам стоит поговорить? — Быть может, ты пойдёшь к чёртям собачьим, хён? — С каких пор ты зовёшь меня «хёном»? — Антоним отброшенной в ресторане тканевой салфетки. — Я рад, что ты знаешь. Аристофан не зря написал ту дрянь. — Ты ещё обдолбан? — Быть может. — Я приеду через час. — Тоже «быть может». «И ведь правда. Каждый из нас ищет кого-то. Зачем возвели только в культ подобную чушь? Да, у нас было четыре ноги, четыре руки, много гениталий и одна голова. Хорошо. Было да сплыло. Собственно, хрен с ним. Хрен с этими кармическими линиями, красными ниточками. Наши кармические долги с Чонгуком не были выполнены — так с какого, извиняюсь, мы встретились? Родственные души должны ощущать друг друга, а я ощущаю лишь забвение и желание узнать, из чего состоит черепица дома напротив. Не более» — думал Ким Тэхён, поджигая кончик сигареты металлической зажигалкой. Дым лился струйкой вверх, к потолку. А ветер носился по квартире вьюнком, задевая попадающие в его взор углы. Они встретились, и шед ласково улыбнулся. — Снова ты здесь, — шепнул писатель в темноту, туша недокуренную сигарету о стеклянную поверхность и всматриваясь вперёд, старательно пытаясь разглядеть в демоне лицо. — Сам меня призвал, а теперь думаешь скрыться? — ответил демон, расхаживая по квартире. «Не скрыться, так вскрыться» — подумал он, разглядывая комки пепла. Хотелось слизнуть. — Где статья о школьном насилии? Ты должен был сдать её в четверг. — Стараюсь, как видишь, — раскинув руки в стороны, ответил мужчина. Взгляд его был замылен. Ладони мелко дрожали, и казалось, что они чертят сразу же несколько линий, которые, будучи замедленными, превращались в крупицы ярких точек, словно разбрызганных краской по стене. — Мало стараешься — много нюхаешь. Прекращай. — Я принял иудаизм в семнадцать лет не для того, чтобы жалкий шед читал мне нотации! — воскликнул Тэхён, кое-как приподнимаясь с кресла. Он снимал с себя тёмно-синий свитер, сгребая его со спины липкими, как ему казалось, пальцами. — Не смей говорить со мной в подобном тоне, я уж точно не жалок. И хватит слушать подобную классическую дрянь! Ты давно не молился! — Оставь меня в покое! — верещал он, надевая чёрные тапочки, — я мечтаю об уединении! Хочу быть в отчуждении! Тишина, возникшая громко и резко, вразумила мужчину, глаза его округлились. Квартира оказалась пустой. Так и застыв со свитером в руках, он озарился по сторонам и рухнул на кровать под звуки второй части симфонии. Скрипач играл на нервах, водя по ним смычком. Пианист продавливал в клавишах ушедшую быль. — Снова показалось, — прошептал писатель, приподнимаясь. Разглядывал собственные голые ступни и висящие серые в крапинку пижамные штаны. Здесь был его родной дом, в котором всё смешалось: кислотный запах мефедрона, проходящий шлейфом по шкафам высотой до потолка, разных цветов и видов расставленные на полу и висячие горшки для цветов, в которых писатель взращивал что ни попадя: то мог быть фикус, подаренный кем-то на новый год, а могла быть и неясная медуница, найденная глубоко в лесу во время одной из экспедиций той жизни, где Тэхён не боялся себя и мира вокруг, мог видеть в нём радость и сменяющиеся дома. Его родной дом. Дом кругом. Раздался противный звон входной двери. Ещё и ещё. — Не хватало орущих из-за шума соседей. Убить их мало, только и делают, что ебут мне мозги. Ещё один раз, и я… Звонок. «Бззз». — … зарежу их. Ладно, сами напросились, — кое-как встав с кровати и бросив свитер к подушкам, Ким прошёл в прихожую и, повернув замок два раза, резко дернул ручку двери на себя. Послышался скрип. — Срать я хотел на ваш шум, сдохните вместе с ним, как же вы меня заебали, и я- Мужчина не успел договорить, как его толкнули в плечо, сдвигая. Послышался тихий аромат вишни, дуновение легкого ветерка. — Не вижу тысячи шлюх и клубной музыки, — произносит Чонгук, снимая капюшон, — чем занимался? Тэхён рассматривает в непонимании лицо парня, не скрывая улыбки. Усмехнувшись, он отвечает: — Ничем особенным; с друзьями болтал. Что ты тут забыл? — Ты же сам мне написал, я приехал. Вот он я, — с улыбкой произносит Чон, снимая обувь. — Плохо помню, что творилось, если честно; чем занимался, если не секрет? Мужчина сложил руки на груди, сгибая в локтях. С каждой долей секунды гири на его душе исчезали прочь; Мнемосина касалась его плеч исхудавшими руками, разглаживала появившиеся мимические складки на лице, целовала в лоб и шептала пошлости. — Это Чайковский? Люблю его, — вздыхая, говорит парень, расгибаясь, — даже чаю не предложишь? — Чем ты занимался? — Квартира у тебя красивая, мне нравится. Цветов много, — отвечает Чон, трогая подушечками пальцев столешницу. — Чонгуки, расскажи мне. Я не буду ругаться, — ласково произносит старший, приближаясь к парню, стоящему к нему спиной. — Будешь, — хрипит он в ответ. — Ты назвал меня наркоманом в нашу прошлую встречу, а я не ругался, так же ведь? — спрашивает Тэхён, аккуратно касаясь плеча. Чувствует, как оно дрожит. Музыка из колонки продолжала играть, поставленная на повтор ещё часа три-четыре назад. — Мне так нравится, что мы соулмейты, — шепчет Чонгук с поникшей головой, а писатель, наклонившись поближе к его лицу, видит слёзы, капающие на столешницу. Парень резко поднимает голову, и за челкой почти не видно глаз — лишь тонкий край с длинными нижними ресницами, — пока ты ширялся и делал что-то там ещё с соседями, я рубил чужие коленные чашечки топором. Он был жив к тому моменту, так уж вышло, дурно, да, — стирая их рукавом толстовки, шепчет Чон, — но самое ужасное среди всего этого дерьма — в моих наушниках играл Чайковский. Я загуглил то же, что и ты? Или ты загуглил то же, что и я? Мир и мёртвая тишина. Ты никогда не знаешь, что может быть страшнее — топить собственную жизнь или губить чужую; равносильна ли цена по отношению к себе относительно всех? — Когда перерезаешь ахиллово сухожилие, звук такой, будто стреляют из ружья, — шепчет Чонгук, и мужчина замечает, как белеют костяшки пальцев, державшиеся за столешницу, у парня, — я мечтал, что стреляют в меня. Снова и снова. — Я выключу музыку, и она перестанет напоминать тебе об этом, — ласково шепчет Тэхён, придерживая парня за плечи. От него веет холодом, талой водой, мокрыми листьями, чернозёмом, сладкой ватой и потом. И вишней. — А я думал, ты умный. На кой чёрт её останавливать, если мысли не остановят ход? Он и сам не верит, что это поможет. Слёзы продолжали капать, напоследок скапливаясь в уголках глаз и пуская по щекам дорожки. Они падали, не оставляя за собой ни звука; были тихими словно талая вода в застывшем по осени озере. Тихими, как и сам Чонгук. Кожа Тэхёна покрылась мурашками: он забыл, что обнимает парня в мокрой куртке голым торсом. В ушах звенело. Чон развернулся и, на секунду всмотревшись в лицо своего соулмейта, врезался ему со всей силой в грудь, желая быть обнятым. Мужчина, не выдержав удара, попятился назад: они оба упали на пол. Раздался скрип. — Вторая часть кажется мне красивой, — шепчет парень спустя несколько минут смущающей тишины, зарываясь носом в горячую кожу, стараясь найти укромное место, в котором будут храниться все строжайшие секреты. — Почему от тебя пахнет вишней? — также тихо спрашивает Ким, обнимая парня и кладя свою голову ему на затылок. Тяжело. Будто обухом по голове. Будто снег пошёл в мае. — Я люблю запах вишни и пользуюсь женскими духами с похожим запахом, а ещё гигиенической помадой, — он привстает, ставя руки на пол, смотрит на писателя, сдвигает челку слегка влево и водит указательным пальцам по губам, — вот. «Слишком близко. Люди говорят: слепящая боль нагрянет тебя — моргнуть не успеешь. Они говорят: появление людей как гром среди ясного неба местами. Его вождение пальцами — звонкая оплеуха. У меня ноги подкосились. Так и вертится на языке, вертится, да не может вырваться, — думал Тэхён, рассматривая его пухлые губы, смазанные помадой будто мёдом. Слепящая боль осознания окатила холодной водой. Кама придумал любовь своим рождением и создал весну, которая вскоре взойдёт. Кама навестил Ким Тэхёна, подарив напоследок цветы. Много цветов. Все в горшках растут, с цветением каждого распускается отдельное чувство нежности. Продолжая водить пальцами по губам, он говорит: — Мне так нравится сама мысль, что я нашёл своего человека. Конечно, — улыбнувшись и слегка покраснев, — я мечтал, что найду какого-нибудь главаря мафии, который будет успокаивать меня и больше не будет заставлять проходить сквозь подобное. Но… — он снова окинул взглядом писателя, — ты тоже сойдёшь. — Тоже сойду? — с улыбкой спрашивает мужчина, убирая чёлку Чонгука с лица. Парень кивнул, скрывая взгляд, опустив снова голову. — Никогда бы не сказал, что ты настолько стеснительный, — сказал Тэхён, приподнимая лицо парня в своей ладони, — посмотри на меня. В возникшей сумбурно сонной тишине двое сидели на полу, разглядывая друг друга. Писатель старался заглянуть в душу убийцы, рассматривая его расширенные зрачки и казавшиеся абсолютно чёрными глаза. «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна смотрит в тебя. Как долго мне надо смотреть? Что я найду в нём, если не скроюсь, но вскроюсь перед ним одновременно? Все голоса звучат иначе в одиночестве. Мой голос звучит не слишком громко да и пишу я не слишком громко — одним словом, пусто. Не за мной стоит этот выбор. Уж точно не за мной. В любом случае, отвергнувший любовь Урваши обречён жить евнухом» — думает писатель, разглядывая длинные ресницы. «Его родинки отвлекают от взгляда в глаза. Так и хочется прикоснуться к носу или тыкнуть пальцем в щеку. Это будет казаться странным? Мама говорила: соулмейты — это навсегда. Неужели мы правда ими являемся? Я столько раз проверял свой телефон в надежде, что всё будет иначе. Мама, не обмани меня, дай знак, мама, он же чёртов наркоман! Наркоман! Не смей, Чонгук! Не трогай его!» — раздумывает Чон. Мужчина аккуратно стёр мокрые дорожки слёз подушечками больших пальцев, устало улыбаясь. От прихода не осталось ничего, кроме сожаления (и непомерного чувства вины в виде громадных камней за душой). «Хочу, чтобы он улыбнулся. Хочу увидеть его родинку снова, пусть только улыбка не будет фальшивой» — думает писатель, искренне улыбаясь, осознавая, что родной человек сейчас рядом. Он надеялся, что его улыбка вызовет в парне напротив хоть малейшую частичку упоения. «Его глаза похожи на кристаллы льда, снежинки, метель, в которой стоишь ночью и куришь, в которой ветер обходит тебя стороной, оставляя лишь послевкусие на языке. Как я могу сметь думать иначе, если сам убиваю людей? Не думай об этом, Чонгук, пожалуйста, только не сейчас, подумай о его глазах, о том, какая горячая у хёна кожа» — допускает мысль парень, хлопая пушистыми, словно крылья бабочки, ресницами. — Я тоже рад. Даже безумно. Не буду скрывать, — шепчет Тэхён, приближаясь. Чон тянется в ответ за долгожданным поцелуем. Их губы неловко сталкиваются, и оба ощущают их жар. Мужчина аккуратно облизывает кончиком языка помаду в уголках рта, смакуя на вкус. «Вишня. Чистая вишня» — думает он. Ким осыпает его губы поцелуями, аккуратно касаясь горячей кожи. — Ты захватил немного моей помады, — шепчет ему в рот Чонгук, улыбаясь. Долгожданная родинка становится видной. — В следующий раз хочу забрать всю, — с улыбкой отвечает писатель, обхватывая лицо парня руками и притягивая ближе, заставляя своим движением сесть к нему на колени. — Я думал, ты целуешься не как девственник, — бурчит Чон, дуясь. — Поцелуй меня как хочешь того ты, — шепчет мужчина с искринками в глазах. Они соединяются в поцелуе, утопая. Чонгук толкается языком внутрь, параллельно запуская ладони в длинные волосы, распуская завязанный утром хвост; вылизывает нёбо и зубы, обхватывает зубами язык мужчины и, смыкая губы, посасывает его, вызывая чужой стон. Говорят, касания имеют значение. Объятия показывают комфорт, хватания за руки — защиту со стороны хватающего, а лоб ко лбу — привязанность. Их нить завязалась в морской узел. Он облизывает его губы, играясь, пускает ниточку слюны Тэхёну в рот. Поставив большой палец на его зубы, слегка надавливая, открывает его сахарные уста и впивается снова. Горячо и влажно. Языки переплетаются между собой. Чонгук отстраняется, сразу вглядываясь в мужчину, который в безмятежности медленно приоткрыл веки с блаженной улыбкой. — Ты похож на маленького льва, — хихикая, произносит парень, — ну… ты понял. — Не совсем, — хрипло отвечает мужчина, поглаживая ладонями чужие бёдра. — Твои волосы растрепались во все стороны, и теперь ты похож на львёнка, — сама мысль кажется смешнее, если повторять её сотни раз. — Тогда ты похож на маленького кролика, — с улыбкой говорит Тэхён, прижимаясь щекой к парню и прикрывая глаза, — сбивчивое дыхание, опухшие губы, много энергии. Так и хочется… Он был не в силах сказать это в лицо; сама мысль о подобном вгоняет в краску. — Мне надо помыться, боюсь, от меня может неприятно пахнуть. Я могу принять у тебя душ? — невинно спрашивает Чонгук, двигая слегка бёдрами навстречу, вызывая равное дыхание у старшего. — Если примешь душ, то на улицу больше не пущу. Бесполезно идти полусухим в дождливую погоду домой, — бурчит мужчина, чувствуя давление на уровне паха. — Это предложение остаться? — Это лучший вариант из всех, что я себе представил. Тебе лучше остаться. — Хорошо, — с улыбкой отвечает Чон, чмокая его в нос, замечая ещё раз милую родинку.

***

Ким Тэхён проживал в этой студии четыре года. Старинному интерьеру (если не обращать внимание на стопки книг, стоящих на полу; разбросанные листы бумаги по письменному столу и несколько чернильных пятен на сером диване с подушками, привезёнными из самой Индии) соответствовали: скрипучий пол, несколько одиноко стоящих стульев по всей квартире из красного дерева; выкрашенный в жёлтый цвет деревянный письменный стол с несколькими выдвижными полочками на замках в нём и книжный шкаф (опять-таки, забитый книгами) с сервантом, где томились в пыли посуда ярких окрасов и «Танах». Две деревянные перегородки в виде вытянутых столбов разделяли общее пространство и кухню, в которой творился бардак: немытая посуда в раковине, одиноко стоящий на плите чайник (по какой-то неведомой всем причине?), заполненная доверху окурками пепельница и маленький столик, на котором стоял горшок. Горшки с цветами заполняли всё пространство и создавали в нём чувство мира, жизни и покоя. Вместо люстр на потолке, прорываясь сквозь шпаклевку как прорываются корни овса сквозь гранит, висели одинокие лампочки на проводах. Помещение это, если говорить прямо, состояло из маленькой «приёмной» и спальни — данному место уделялось особое внимание. Оно было огорожено бамбуковыми шторами с рисунком морских волн на них. Внутри стоял туалетный столик цвета водной сини с овальным зеркалом, повсюду висели ловцы снов — пестрели белыми, словно морская пена, нитями. Постельное бельё кровати было светло-серым, а кисея, покрывающая её словно балдахин, — чёрная. Оттуда доносились мужские голоса и тихие смешки, в комнате веяло ладаном и цветущими миниатюрными розами, купленными на выставке садоводов. — Зачем тебе столько фонариков на тумбочках? — с интересом спрашивает Чон, трогая руками всё подряд. — Я люблю читать перед сном. Многие книги, что лежат около дивана, я уже прочитал. — Ты серьёзно веришь в какой-то там «грядущий мир»? — с приятной улыбкой спрашивает Чонгук, накрывшись одеялом по самые глаза. — Что-что говоришь? Не слышу, — поднеся ладонь к ушку, Тэхён повернулся в сторону парня, «прислушиваясь», — ладно-ладно, я расслышал, если быть честным. Я не совсем верю в версию Олама Ха Ба, но мне нравится ад у иудеев. Он представлен геенной: знаешь, таким местом наказания, где ты проводишь год за аморальные грехи, а затем попадаешь в Ган Эдем. Главное — много молиться, — говорит мужчина уже тише, думая о своём. — Интересно-интересно, — высовываясь из-под одеяла и придвигаясь к Киму, говорит Чонгук, — получается, я могу искупить свои грехи и попасть в Ган Эдем? — спрашивает он, быстро моргая. — Ты и правда похож на зайчонка, когда так выглядишь, — лепечет писатель в ответ, кладя ладонь на голову парня и проходясь ею по волосам, взъерошивая, — пижама не велика? — Скорее наоборот — немного давит в плечах, — бурчит парень, и на его лице рождается хитрая ухмылка, — зато боксеры великоваты, да. Тэхён краснеет, отводя взгляд к окну, а Чон смеётся, снова укутываясь в одеяло. — Так что там насчёт Ган Эдема? — Удивительно, как ты запомнил, — бурчит мужчина, все ещё стараясь скрыть румянец на щеках, — ты и правда туда попадёшь, если будешь молиться. — Как думаешь, из меня получится хороший иудей? — Не бывает «хорошего» и «плохого». Так только в детстве учат. — Для меня бывает, — лепечет Чонгук с широкой улыбкой на лице. — Мне не стоит спрашивать, почему ты убиваешь людей, да? — с виноватым видом спрашивает Тэхён, крепко сжимая в подушечках пальцев одеяло. — Не стоит, — отвечает парень, продолжая улыбаться, но уже не той, не особой улыбкой. — Ницше говорил: «Существует право, по которому мы можем отнять у человека жизнь, но нет права, по которому мы могли бы отнять у него смерть». Возможно, тебе помогут его слова. — Ницше также говорил: «Иногда, чтобы убедить в чем-либо одаренных людей, нужно только изложить утверждение в виде чудовищного парадокса». Парадокс гедонизма, например. Нельзя же вечно гнаться за музой, нюхая всякую дрянь. С чем большей силой пытаешься достичь счастья, тем дальше ты от него уходишь, — отвечает Чон, ловя на себе серьёзный взгляд. — Ты тоже гуглил его работы. — Несомненно. Мы же родственные души, забыл? — с округленными глазами парень тычет себе указательным пальцем по виску, — или твоя дурь уже совсем тебе память отбила? — продолжает с улыбкой. — Нет, не отбила, не иначе я забыл бы твой номер и твоё имя, — шепчет мужчина. — Ты забыл моё имя? — с полной серьёзностью спрашивает парень, и его губы складываются в одну линию, а брови хмурятся. — Тебя зовут зайчонок. Не забыл? Тревожное молчание. — Ладно, не забыл, — бурчит, закрываясь от мужчины одеялом и отворачиваясь спиной, — спокойной ночи. Дурак. — Сладких снов. Принц Прадумна наблюдает за влюбленными, радуясь тому, как распускаются его цветы и в покорной тишине вянет эрика. «Я принёс тебе новый «огонь», я возродил твою любовь к жизни, так позволь случиться тому, Ким Тэхён. Рати станет твоей приспешницей» — думает он, восседая на небесах.