Падма

«За дверью свеча оплывает, - С кем она разлучилась? Зачем проливает слезы, Когда горит сердцевина? Свеча эта напоминает О том, что со мною случилось» (Ли Гэ, XV в.)

***

Чонгук был обязан лишь запугать. Сломать пару костей, на крайний случай. Но не убивать. Был должен грозно крикнуть «не забывай о долгах, не иначе пострадаешь ещё сильнее!», размахивая ножом. Он не знал, что в страхе парень попятится назад и рухнет, споткнувшись о бордюр, на валяющийся по асфальту хлам (в подобном закоулке являющийся нормой). Не знал, что струйка крови из-под затылка потечёт столь быстро. Не знал, что она окажется столь липкой на ощупь. Он надеялся лишь исполнить очередной приказ и смыться, но оказался палачом, который собственноручно вывел на помост парня, чьё имя так и осталось неизвестным. — Что мне делать? — спросил Чон, держа телефон возле щеки. Несколько раз кивнул, заливаясь слезами, — стоп-стоп? Сколько ему? Господи, прости… Ночь была прохладной. Выходя часом ранее на улицу, парень застегнул куртку и поднял воротник, втайне радуясь холодному воздуху, отрезвляющему ум. Он медленно шёл, дабы успокоиться, к дому, адрес которого прислали в сообщении, но учащенное сердцебиение всё не утихало. Ветер проникал под чёрные джинсы сквозь разрезы на коленках, а каждый выдох вырывался изо рта белым облачком, живо напоминая ему, сколь сбивчиво его дыхание. Дождь лил три дня как из ведра, который день кряду, накануне. А сегодня перестал. Кожаные чёрные массивные ботинки хлюпали, касаясь поверхности грязных луж во дворах, и капли от поднимающейся в равномерном темпе обуви падали на ткань джинс, оставляя разводы коричневых оттенков. На улице он надел чёрную медицинскую маску на лицо, на голову — того же цвета шапку без узоров. Чонгуку всегда казалось, что его заметят или, не дай Бог, поймают. Схватят и поведут под руки в отделение, где оформят на него все «висяки». Ганпхэ он был не нужен — его держали за ту же неуплату долгов. Могли держать и валяющегося на асфальте парня, но, увы. — Отошедший в лоно Авраама почил вечным сном, — хрипел парень, нависая над телом. Оно казалось холодным. Или холодными были руки Чонгука? Он и думать не хотел. Ещё один человек, чей уход горел на груди крестом — чёрной лилией. «Надо избавиться. Надо срочно избавиться, пока меня не нашли» — думал парень. На секунду всё происходящее вокруг показалось слишком реальным: запах выпечки с верхних этажей дома стал чуть острее, смех бежавших юнцов мимо тёмного тупика — чересчур громким. Руки, покрытые кровью, дрожали. Она въелась в ямки на суставных сгибах. У него не было с собой керосина, чтобы сжечь тело; не было свиней или любой животноводческой фермы поблизости. Не было и торфяных болот рядом. Лишь нож, зимние перчатки в кармане (взятые на случай первого снегопада; как романтично) и пробитые словно пулями дрожащие окровавленные руки. «Так похоже на моё первое убийство, или, вроде, нет...» — задумался парень, надевая перчатки и поправляя слегка шапку. Чуть позже он заметил на шее парня татуировку — прерывистая алая линия и надпись «резать здесь». — Здесь так здесь, — прошептал он, надавливая кончиком ножа на впадинку под мочкой уха. Нам всегда кажется, что даже самый острый нож не способен войти в тело. Не способен прорезать толстый слой мёртвой кожи. Мы думаем, что порезы от него при резке огурцов на салат — это неудачная ошибка, исключение из правила. Но, будь вы убийцей или потрошителем свиней, вы бы знали, что нож входит внутрь словно раскалённый металл в масло — слишком мягко. С хлюпающим звуком он прорезал в нём «ту самую» линию, сделав её уже не прерывистой, а сплошной. Яркие ленты крови стекали по бархатной коже. Изо рта мертвеца донесся хрип, и Чонгуку на секунду показалось, что тот жив; он молниеносно закрыл зияющую дыру грязной перчаткой, осознавая тщетность действия секундой позже — даже будь паренёк в сознании, перерезанная сонная артерия сама не зашьётся. Стеклянные глаза мертвеца смотрели на него. В ушах звенело, и сквозь доносящийся изнутри шум были слышны голоса прохожих. — Я могу оставить его лежать тут как есть? Пожалуйста, — сказал он в телефон, сжимая свободную руку в кулак. — Порежь на куски и брось в ближайший мусорный бак, мы заберём его через пару часов, — послышалось по ту сторону провода. — Зачем?! Вы же можете забрать его и так! — срываясь на крик, умолял парень. — Наказание за то, что совершил оплошность. Либо выплачивай его долги, либо полосуй. Неизвестный сбросил вызов. Чёрные силуэты бродили вдалеке — то ли подростки, то ли ещё совсем дети. Они, громко хохоча, носились по двору друг за дружкой. У Чона в страхе дрожали руки. Это дело было особенным, но не единственным за всю его жизнь. Тогда откуда столь сильное душевное волнение? Плоть ещё была податливой. Руки пришлось сломать — нож бы не осилил целую кость, а резать по локти парень не решился. Казалось, хруст, раздающийся от сломанных коленных чашечек, был иерихонским, и его слышали все в округе, приняв за хруст сломанных из-за ветра ветвей дуба. Чонгук сел на живот трупа, и с пронзительным писком из его лёгких вышли последние пузырьки воздуха. Никаких белых облачков. Капли падали на его приоткрытый рот, побелевшие пазухи носа, остекленевшие глаза, и Чону показалось на мгновение, что начался дождь; то были его слёзы, пропитанные страхом, сожалением и усталостью. Разило мертвечиной. Сладковатый запах ударил в нос; соседи тоже его услышали? Они, наверняка, закончили готовить свежеиспеченный хлеб и решили спуститься к соседям поинтересоваться: кто же готовит столь вкусный десерт на ужин? «Это я готовлю» — ответил про себя Чонгук, разрезая брюшину. На мгновение нож в теле застрял, упираясь в толстую кишку; с рваным звоном вытащив его, парень обнаружил, что джинсы приобрели багровый оттенок. — Теперь и капли грязи с луж не страшны, — прохрипел он, стирая рукавом куртки продолжающие стекать по лицу слёзы. Голову он поставил за мусорный бак, развернув к себе затылком — нечего буравить взглядом. На долю секунды ему показалось, что дыра, зияющая в черепе, была крохотной словно ранка при падении на коленки в детстве. Коснувшись её пальцами, он нащупал в тёмных волосах глубокую щель, из которой всё также сочилась кровь, но уже слегка. С чавкающим звуком он погладил череп двумя пальцами изнутри. «Твердо». Рваные ошметки мышц и кишок, комки свернувшейся из-за холода крови и испражнений валялись на асфальте подле канализационной трубы. Порезанная на куски одежда вплоть до белья валялась на дне открытого бака. Чон усмехнулся, и уголки его рта поползли вверх — он что, играет в тетрис? Эта мысль его ужаснула. Чонгук катал в руках непереваренные кусочки риса, гороха, кимчи и красного перца, лепя из них — недоделанного обеда жертвы — шарики. Дерьмовые шарики, которыми можно было забить до отвалу мёртвый рот с посиневшими губами, не ломая зазря нижнюю челюсть. Осколки сломанных ранее костей валялись в тупике, поблескивая под лучами фонарного столба, стоящего вдали, словно жемчужины на песке. Кропотливо и усердно, пыхтя, парень достал их все и сложил у себя на ладони. Походило на красивый рисунок из мозаики. Хруст ломающихся фаланг на руках и ногах, отброшенных поначалу в сторону и сложенных позднее в баке бок о бок — от них избавляться надо в первую очередь. Чон держался до последнего, стараясь унять боль, возникшую где-то внутри, поглаживая себя по рёбрам руками в перчатках. Они уже давно пропитались чужой кровью и теперь оставляли следы на чёрной спортивной куртке. Добравшись до члена, парень закурил, сев на асфальт подле грязной лужи. Узкий тёмный тупик. Красная светящаяся точка — огонёк горящей сигареты. «Резать или не резать? Кто-то сможет опознать труп по форме члена? Тэхён смог бы опознать меня по члену? Насколько они вообще особенные? Черт тебя дери» — думал он, не видя дыма и не ощущая его запаха. Тянуло блевать. Оставить подарок напоследок подростку, сложенному пополам в мусорном баке. Обвязать его напоследок красной лентой и потушить один из зрачков окурком — Чонгук понимал: чем больше чужой крови появляется на его руках, тем аморальнее становятся его мысли при каждом столкновении с возможностью их появления. Время тянулось медленно для него, а для детей, играющих напротив — бесконечно быстро. О стариках, сидящих в скрипучих креслах в домах этажами выше, и говорить бесполезно. В один период времени возможно: прочитать несколько десятков страниц книги, пройти две тысячи шагов, превратиться в красавицу Синси, приготовить пасту с тушёными овощами и разрубить тело на шестнадцать частей. Вот так. Так просто. Залог хорошего настроения на каждый день. — Я всё, — сказал Чонгук, туша кончик сигареты о лужу и кладя бычок себе в карман — так, на всякий случай.

***

Тэхён сидел за письменным столом и отчаянно искал в интернете выколотки из газет на тему пропавших подростков в Южной Корее в течение последних пяти лет. С какой вероятностью их находят? Какой процент людей так и остаётся ненайденным? Какой процент из них опознаётся? Заводят ли уголовные дела при опознании пропавшего ребёнка? Сигарета за сигаретой — пепельница полнилась докуренными (и нет) «бычками». Поставив последний знак препинания и прочитав текст ещё раз, Тэхён выслал его на электронную почту главного редактора с заголовком: «получай своё говно и получи его ещё раз». Звонок через несколько минут не заставил себя ждать. — Во-первых, ты хам. Во-вторых, статья потрясающая! Я рад, что тебя снова окатило волной вдохновения, — сказал мужчина в микрофон мобильного. Все знали его «волны вдохновения». Волны кокаина или мефедрона, лежащие на столиках и разложенные по отрезкам. Волны, накрывающие подле в темноте с головой, не оставляя и крупицы воздуха в лёгких (а также желания жить), но дающие взамен «взгляд со стороны». — Да-да, спасибо, — уныло ответил писатель, пуская меж делом колечки из дыма изо рта. — И ведь не зря же говорили взять именно тебя! Хорошо, что долго ждать не пришлось. Поток читателей теперь будет безу-умный, — лепетал в радостях мужчина, смакуя чувство успеха на языке. — Когда следующий срок? — Скину по почт- Тэхён сбросил вызов, не дослушав последние слова. Всё без толку. Ему казалось, наркотики, что ослепляют, дают взамен необыкновенную способность видеть естество вещей. Ты сидишь на первом ряду в цирке уродов и наблюдаешь, как девочка (или, быть может, мальчик) делает кульбиты, согнувшись пополам. Зрители хлопают с безумными улыбками на лицах, а дети, бегая подле манежа, игриво смеются. Но стоит нескольким крупицам оказаться у тебя в ноздре — мир гаснет. Ты становишься его директором. Начинаешь видеть мир наизнанку. Оказываешься «по ту сторону» самого цирка, в его закулисье, где клоун, не смывая грима, плачет с зажженной сигаретой во рту, а мальчики-близнецы, сросшиеся в брюшной части, дают друг другу пощечины для появления румянца (ведь в твоём цирке нет денег на косметику). В этом мире ты смотришь сквозь багровые шторы на манеж, прожектора, посетителей и диву даёшься — насколько же Поднебесная может быть омерзительной и тошнотворной. Ты являешься эдакой мини-версией Дейла Купера «после». Быть на сцене или же быть за нею — сама мысль о присутствии выбора грела Тэхёну душу. Даже если данный выбор был лишь иллюзией (о чем писатель не раз догадывался). Всматриваясь в зеркало «закулисья», ты осознаешь, что у тебя другого цвета глаза: правый — чёрный, а левый, отчего-то, — зелёный. Быть может, в этом есть смысл или же это иллюзия смысла как крашенные кончики волос у множества людей? Мысли в моменты «прихода» были яркими и в то же время пестрили мрачными красками: с одной стороны, радость от похвалы (и даже гордость, в какой-то степени), с другой — собственное непринятие. Вооружившись весами, Юстиция решала, что тяжелее. В этот раз выпал второй вариант. Несколько месяцев Тэхён раздумывал: его крайняя точка впереди (заждалась), наступает сейчас или наступила давно? Как скоро осознание нагрянет с обыском? Мысли путались; писателю хотелось забыться. Он вызвал такси до ближайшего музыкального клуба, продолжая сидеть за письменным столом в банном халате. Камни на душе становились тяжелее с каждым днём, а воздуха в лёгких — всё меньше. Ему хотелось сжаться в атом: остаться незамеченным, но видеть всё. Даже то, чем был занят Чонгук в тот момент.

***

Бар встретил запахами алкоголя, пряного мускуса, пота и хризантем. Светодиодные ленты на полу, неоновые вывески на стенах, маленькая сцена посреди заполненного зала. Несколько стеклянных столиков по углам. — Мы только открылись! Добро пожаловать! — кричала девушка на входе, параллельно отталкивая от себя охранника в чёрном классическом костюме, — нечего сегодня смотреть на список гостей, верно? Каждый подходит! Брюнетка с волосами длиною ниже плеч. Они были собраны в аккуратные пучки с ровным пробором вплоть до затылка. Прозрачный топ в сетку, обтягивающие кожаные штаны, туфли на шпильке (про такие шпильки говорят: «носить их — биться как рыба об лёд»). Тяжёлый взгляд. О, нет. Только не она. Ли Чжиын. — Милый! Так рада тебя видеть! — девушка влетела в Тэхёна, обнимая. Мужчина презрительно посмотрел на неё, взглянул на ночное небо и постарался глубоко дышать, считая мысленно от одного до десяти, — ты совсем не изменился! — она немного отошла и всмотрелась в глаза, — хотя… быть может, совсем чуть-чуть… Восемь. Двух секунд не хватило. — Ага. Взаимно. — Как ты узнал, что здесь открылся бар? — Я поехал в первый попавшийся, про который нашёл статью. — Я заплатила приличные деньги, чтобы твоя контора выложила её. — Наверное, потому и видел. Повисло неловкое молчание. Люди шныряли мимо входа и обратно; кто-то курил, стоя около урн, кто-то страстно целовался около ждущего влюблённых таксиста в открытой машине, кто-то болтал ни о чем со своими друзьями. Голоса. Много голосов. Они накрывали словно купол. «Черт возьми, стоило выйти на улицу, и я стал мухой. Здесь точно творится что-то странное. Все выглядит слишком… естественным? Простым? Оттого искусственным» — подумал мужчина, медленно огибая девушку. — Мы так и не поговорим? — Не сегодня, Чжиын. Прости. Мужчина скрылся за толпой танцующих молодых ребят. Девушка долго пыталась вглядеться и поймать на себе его взгляд, но сдалась через пару минут и продолжила кричать речёвки, энергично размахивая руками и растягивая на лице искреннюю улыбку. «Зачем только извинился? К чему это? Я извинился за что? За испорченное детство? Не я его портил. За краткий разговор? Никто никому ничем не обязан. К чему это? Откуда вырвалось? Где-то в теле пробоина, откуда хлещет недобитая совесть, плеская брызги на кого ни попадя?» — думал Тэхён, опрокидывая рюмку за рюмкой. Он устроился в самом углу барной стойки. Ему казалось, что место он выбрал, несомненно, лучшее — на развилке. По одну сторону уборные комнаты, по другую — лестница на второй этаж. «Так странно, без перил». Пространство меж двух точек было вне конкуренции — там ютились подростки, вылизывающие друг другу рты; куртизанки в коротких юбках и чулках в сетку; курящие электронные сигареты люди-одиночки (мужчины, в основном). — Не место, а прямо-таки маленький биотоп. Целая экосистема со своим механизмом работы. Потрясающе. — Вы что-то сказали? — спросил бармен, наклоняясь поближе. — Нет-нет, всего лишь мысли вслух, — с улыбкой ответил Тэхён, рассматривая «подопытных».

***

— Я хочу к тебе приехать, можно? — Сижу в баре, наслаждаюсь многочеством. Приезжай, если хочешь — Многочество? — Сам придумал, правда круто? Хорошее слово для книги. Антоним к “одиночеству”, но вроде и синоним Чонгук вздохнул, надевая куртку поверх серого флисового свитера. — Нет, в баре, скорее всего, душно, мне станет плохо, — бормотал он, снимая и надевая куртку снова и снова. В тишине разносилось «вжикание» молнии, туда-сюда, обратно вверх и снова вниз. Руки парня не прекращали дрожать. Темнота на кухне и в коридоре пугала, скрывая в себе что-то невесомое, еле ощутимое, но в то же время важное. От обиды губы дрожали, на языке был привкус горечи. — Снова объебался, не удивительно, — сказал Чонгук, надевая ботинки, — хер с ней, с этой курткой, надо будет — сниму. Щелчок ключа в замке, хлопок от закрытой входной двери, завывающий ветер, толкающий в спину, и летающие перед глазами из стороны в сторону кончики тёмных волос. — Если я буду говорить «не удивительно», то таковым оно и станет. Так что пусть останется новшеством по сей день. Тэхён объебался, Гукки, что будем делать? «Будем»? А «будем» — это кто? Я? Кто ещё? Не хочу заболеть какой-нибудь хуйней по типу раздвоения личности, постоянно думая в таком ключе. В любом случае… — бормотал парень себе под нос, идя пешком по улице. — ...в любом случае, хреново. Мне придётся смотреть ему в глаза и говорить это? Да, да, да… — продолжал он, смотря на пестрящие вывески домов. Парализующий страх в глазах. Казалось, стоит лишь открыть их на секунду — польются горячие слёзы. Прохожие обходили Чонгука стороной, разговаривая о своём. Возле ресторанов стояли парочки, так и написанные с выпущенных около полугода назад дорам. Ему казалось, что всё происходящее вокруг — сплошная иллюзия, нереальность, слишком долгий сон. Сон, в котором он находит своего соулмейта, сон, в котором есть земное притяжение, и люди падают просто так, когда захотят и куда захотят (или не захотят). Сон, который начался давным-давно, но всё никак не мог закончиться. Казалось, в мирском потоке реки парень был огромным, стоящим в середке валуном. Вода стесала его по бокам. Возле клуба дул лёгкий прохладный ветер, наполненный запахами чужих духов. Звон дверных колокольчиков вдалеке. Приглушенный шум клубной музыки с ярким ритмом (пока закрыты его двери; в случае ином шум становился явным). Парень смотрел несколько минут на входную дверь, не решаясь зайти. Он боялся думать, воображая у себя в голове белый шарик, наполненный горным воздухом. Шарик, заполняющий всё пространство, аккуратно размещенный, так, чтобы не лопнуть из-за игл. Люди толпились в зале, танцуя. Кто-то кричал слова песни, переделанной в быстрый ремикс, кто-то прыгал, толкая локтями танцующих рядом посетителей. Чонгук плавно между ними пробирался, подгибая то одно, то другое плечо. Ближе к середине кто-то схватил его за локоть, и звонкий голос сказал ему на ушко: — Вчера я гуглила английских котиков в интернете, не тем же ли ты, случайно, занимался? Чон обернулся на звук и столкнулся с парой похожих на чьи-то глаз. «Такие же. Небесно голубого цвета» — подумал он, разглядывая лицо. — Чего молчишь, солнце? Неужели мы соулмейты? — лепетала девушка, и уголки её губ тянулись на разных слогах фразы то вверх, то вниз. Не было точно ясно, обрадовалась бы она данному совпадению, случись оно, или же расстроилась из-за него. «У неё глаза как у писателя. Даже разрез одинаков. Боже, это кажется чем-то странным. Линзы? Да, скорее всего; не бывает двух людей с одинаковыми глазами. Я не Иэн Грэй, он не Карен, а эта загадочная незнакомка — уж точно не Софи. Вот и всё, блять, всё логично. Зачем люди носят линзы вообще? Они у неё такие похожие... Тэхён тоже носит, получается? Напридумывали всякой хуйни, блять, а я теперь путаю людей и чуть не обнял незнакомую мне дамочку, класс, Гукки. Быть может, они успели свидеться здесь где-нибудь? Пошутить немного про схожие глаза и всякое такое? И она его запомнила. Конечно, я крайне редко вижу Тэхёна в принципе улыбающимся, но вдруг...» — думал Чонгук. — М-мне нужен мужчина с глазами, как у вас, — прошептал парень, сохраняя между ними возникшую близость. — Что-что? Не слышу, дорогой, музыка ебашит знатно, ты же видишь?! Это, кстати, мой клуб «Хризантема»! Добро пожаловать! — она расставила руки в стороны и обняла молодого парня прямо на танцполе, среди всех. — Мне нужен мужчина с твоими глазами! — проорал Чонгук ей в шею, случайно коснувшись губами бархатной кожи. Она застыла на мгновение. Показалось, будто не она обнимает парня, а он её — тело девушки на секунду выглядело и чувствовалось полностью окаменевшим. — Как он в-выглядит? Твой парень этот? — прошептала она, вцепившись ногтями в куртку. — Длинные русые волосы, носит очки, в последний раз, когда мы виделись, на нём был костюм, — перечислял парень, загибая пальцы, касаясь подушечками пальцев и ногтевым краем указательного пальца её голого живота. На ощупь он был столь же бархатным, сколь и шея, — и глаза… точно такие же, — сказал Чон, смотря в лицо напротив. — А как его зовут, не знаешь ли случаем? — она лукаво улыбнулась. — А тебе-то зачем знать, знаю ли я? Ты мне ответишь или нет?! Пудришь мозги и считаешь, что я твой соулмейт! Ну уж нет, дамочка! Мой соулмейт работает журналистом, пишет какую-то наверняка дерьмово ослепительную книгу и нюхает всякую дрянь! — заорал он в ответ, прикрыв глаза. Она схватила его за руку и повела куда-то в сторону: звуки музыки утихли, зато освещение стало более ярким. Парень так и не успел открыть глаза: после разъяренной тирады громких слов ему не хотелось ни видеть, ни слышать — лишь молчать. — Открывай уже, не убивать же собралась, — проговорила она монотонным голосом. Послышался скрип колесика зажигалки и последующий за ним запах никотина. Открыв глаза, выдохнул: туалет. — Тэхён не всегда употреблял наркотики и, уж тем более, нюхал синтетическую, как ты выразился, «дрянь», — она пускала кольца дыма изо рта, облокотившись на тумбу с раковиной. — Не знал, что владелец клуба знает всех постояльцев наизусть, — буркнул парень, складывая руки на груди. — Ты либо притворяешься идиотом, либо им же и являешься. Меня зовут Ли Чжиын, мы с Тэхёном родственники. Я его единоутробная сестра от второго брака мамы. — Выглядишь моложе. — У нас с ним разница в пять лет, соответственно, если ты с ним знаком, то… — Тебе двадцать шесть, я понял. Как долго он в яме? — спросил парень, доставая сигарету из пачки вместе с зажигалкой. — Вообще-то, курить в моем клубе запрещено. — Но ты же куришь. — Я его владелица – имею полное право. — А я будущий муж брата владелицы — тоже имею полное право, — он поджёг кончик сигареты и сразу же затянулся, — так что там насчёт Тэхёна? — Последний раз мы виделись с ним пару лет назад – он радовался моему окончанию университета. Тогда-то я и заметила. — Значит, и ты не знаешь? Не спрашивала? И да: он хотя бы здесь? Ты же понимаешь, что я буду его искать, что с ним может случится невесть что? — Не знаю, не спрашивала, он сидит на барной стойке и пялится на всех подряд — любит быть наблюдателем, видишь ли. Придурок, — прохрипела она на выдохе, но улыбнувшись при этом. — Как я смог заметить, отношения у вас нерадужные. — Мы долго не общались после того, как Тэхён попал в приют для несовершеннолетних. Не подумай, он не был плохим ребёнком или плохим старшим братом, просто… мама не особо сильно его жаловала в доме. — Жаловала? Своего ребёнка? — усмехнувшись, спросил Чонгук. Девушка кивнула. — Отец Тэхёна погиб в автокатастрофе, когда тому было четыре года. Меня, как ты понимаешь, на свете ещё не было. Я ничего не знаю со слов брата, считай все мои слова только моими наблюдениями, хорошо? Чонгук кивнул. Чжиын вздохнула, костяшки её пальцев побелели. — Мать его поколачивала. Это почти всё, что я помню. За разные провинности или вообще ни за что — всегда била, оставляла синяки. На него смотреть было невозможно — сине-фиолетовый, куда ни взгляни. Мне кажется, в своё время она чуть душу из него не вытрясла. Всё повторяла о том, как дорого достаётся смерть, орала на весь дом, как он напоминает ей отца. Глупость же какая — разве смерть достаётся дорого? — спросила она, подняв голову. Насупилась. — Хуй знает, я в душе не ебу. Мать и тебя била? — Меня-то как раз нет. Я помню вопли Тэтэ, помню, как он прятался под кухонным столом, когда я шла за печеньем. Помню, однажды нашла его в ванной примотанным к трубе какой-то грязной тряпкой, — она прикрыла лицо ладонью, — знаю, может показаться, что и я к этому отношусь, но, честное слово, я такого не хотела! Мне было десять лет! Минутное молчание сдавливало воздух в углах помещения. — Я хочу знать всё, что знаешь ты. Мне всё равно, как тяжело тебе это далось, потому что я знаю, что ему далось тяжелее. Так что расскажи мне всё, пожалуйста. Она вздохнула. — Твоя просьба больше похожа на приказ. — Что-то мне не верится, что сестричка пыталась помочь брату выкарабкаться из этого дерьма. Так что да, я приказываю. И дальше общаться буду так же, если ты ещё не поняла, — сказал пронзительным тоном Чонгук. — Знаю, о чём ты думаешь. Если буду оправдываться — будет только хуже. Мы жили так: иногда я приносила ему по ночам печенье, что мне давали на ночь в качестве сладости, — она махала руками, изображая банку с печеньем; а затем вдруг поникла за секунду, сдулась словно шарик, — я знала, что он меня ненавидит… — переходя на шепот, говорила Чжиын, — знала, но думала, что ничего не могу с этим поделать. Потом его забрали в приют — в начале старшей школы учитель ханчи обнаружил у него засечки темноватые на руках. Потом Тэхён жил у дедушки по отцовской линии. Всё это время я не видела его, хотя прошло на тот момент пять лет. В одну из первых встреч — да, я считаю, что в тот момент наши отношения с ним поменялись — мать притащила меня на его выпускной. Он стоял с дипломом в бежевом костюме и улыбался своим друзьям. Его улыбка сползла так быстро, когда он нас увидел… как мороженое на палочке тает в июле… — глаза её заслезились. Чонгук закурил третью сигарету подряд. — Я не знала, что мать задумала извиниться перед ним. Ну, ты понял, за что. Хотя, блять, я и сама толком не знаю, за что именно — я слышала несколько постоянно вылетающих фраз из её рта, но как много их было на самом деле? Как часто она била его, пока я не видела? Однажды она повела меня на городской фестиваль, а его намеренно оставила дома. Я ругалась, чтобы мы пошли вместе, ему разрешили, но по итогу весь вечер он был обязан звать меня «хозяйкой». Думаю, мать хотела нас рассорить ещё тогда, — она вздохнула ещё раз, и губы её задрожали, — она извинилась перед ним, а потом спросила, прощает ли он её. Я даже не думала, что он к нам подойдёт. — Что он ответил? — Она говорила: «Ты прощаешь свою мать? Ты прощаешь?», и звучало больше не как извинения, а как покаяние эгоиста, — прошептала она, стирая рукавом слёзы. — Что. Он. Ответил? — процедил сквозь зубы Чонгук, выбрасывая окурок в урну. — Он кивнул с опущенной головой, а потом ударил её. — Чего? — Да, это правда, он до сих пор общается с одним парнем с их общего потока, которого я видела на выпускном, — тот тоже помнит. Мне было четырнадцать. Он ударил её по лицу и ушёл обратно к друзьям. — Мать потом плакала? — Да, много раз, но я мало ей верила, как и сейчас, конечно же. — Ты продолжаешь общаться с матерью после такого? — Да. Этот факт тоже собираешься осудить? — Если Тэхён общается с тобой, значит, на то есть причины. В них я лезть не буду. — Он поступил на литературный и скрылся с глаз сразу же после выпускного. Я нашла его буквально пару лет назад, когда читала журнал, в котором случайно заметила его статьи о моде, на тот ещё момент, кстати, — хихикая, она трогала пучки длинными пальцами, — его глупые неумелые пальцы печатали что-то о моде на лазурные цвета и блёстки. Я ходила полгода как приспешник Энди Уорхола, — сказала Чжиын, искренне улыбаясь, — выходит, ты его соулмейт? Парень кивнул. — Тогда ты должен знать, что он сидел на чем-то ещё когда писал о моде, — со вздохом проговорила она, и уголки её рта опустились вниз. — Хорошо. Знаю, тебе, наверное, всё равно, но всё же: меня зовут Чон Чонгук. — И ты мой будущий деверь. Поверь, мне не всё равно, — сказала она, снова обнимая парня, — ты позаботишься о нём? Он кивнул ещё раз, слушая запах женского парфюма. К моменту выхода парня из женского (как оказалось) туалета людей стало чуть меньше. Тэхён сидел за стойкой и упорно смотрел на полки, забитые бутылками разносортного алкоголя, перед собой, подперев голову рукой. — Знаешь, получить смерть и заслужить смерть – абсолютно разные вещи. Смерть достаётся дёшево, сердито, но со вкусом, – сказал Чонгук, присаживаясь рядом. Знакомые небесного цвета глаза взглянули на него, а затем снова отвернулись. Причмокивая, Тэхён ответил: — Отчасти ты прав, но не на все сто. — Однажды в детстве я наступил на лапку котёнка босой ногой — совершенно случайно. Я долго плакал после, но тогда, в ту минуту, когда он ещё верещал, мама спросила меня: «Ты сделал больно другому живому существу, готов ли ты нести ответственность?» И я кивнул, помню, заплаканный, весь в слезах – лицо горело от вины и влаги. Меня не отругали и не дали заслуженного наказания, о котором я мечтал; родители утешали меня в объятиях. Возможно, тогда я заслуживал плату за причинённый невинному существу вред. Возможно, это остановило бы меня, окажись я в тех обстоятельствах снова. Но всё это из разряда «быть может», а оттого не имеет в себе никакого смысла, — сказал Чонгук как на духу, подтягивая барный стул ближе к собеседнику. Возникла спокойная тишина между двумя мужчинами, и музыка на фоне казалось и правда более тихой, чем часом ранее. — Сегодня я закончил статью и мне выдали премию, потому я здесь. А почему ты гуглил что-то про пропажу подростков в городе? — спросил Тэхён, делая несколько глотков из стакана, не смотря на парня. В ушах зазвенело. Чонгуку хотелось закрыть глаза и ничего в темноте не видеть, но он будто стал кошкой — видел трупы, когда гас свет. Руки его задрожали, шея покрылась мурашками, лоб — испариной. Он хотел плакать, но не мог. Ему казалось, кровь неизвестного парня навеки застыла у него под ногтями, сколько ни мой. — Тебе правду или неправду? — задал вопрос Чонгук, трогая подушечки пальцев. — Я хочу, чтобы ты говорил мне правду всегда, и не потому, что я твой соулмейт, а по тому, как я показываю свою симпатию к тебе. Знаешь, как противна твоя искусственная улыбка? — спросил Тэхён в ответ, повернувшись к парню лицом, — когда ты сидишь передо мной и у тебя «всё в порядке». От твоего «всё в порядке», от твоего «стабильно» веет столь громадным уровнем отчаяния, что его не скрыть даже за Берлинской, мать его, стеной, — он снова сделал глоток. — Я случайно убил парня, которого должен был лишь запугать. Пришлось избавляться от трупа, — он выдохнул, положив потные ладони на колени, — а потом выяснилось, что ему только семнадцать. — В семнадцать лет серьёзность не к лицу, — пробурчал писатель, допивая всю жидкость, оставленную в стакане. — Иногда мне кажется, что тебе на меня совершенно насрать. Да, мы соулмейты, если я умру, то и ты умрёшь, если я начну думать о суициде, то ты почувствуешь; но почему-то мы совершенно не понимаем друг друга. Тэхён повернулся к нему, буравя взглядом. Категорично поставил пустой стакан на барную стойку и прохрипел, хмуря брови: — Почему ты загуглил про героин? — Что? — он опешил. — Ты идиот, иногда ты правда идиот, нас связывает именно это, и ты решил состроить рожу, будто ничего не знаешь?! Со мной-то всё понятно — в твоих глазах я конченный наркоман! Но ты! Зачем гуглил ты?! — заорал мужчина, — гуглил, где найти барыгу, который его доставит, сколько он может стоить и какой от него приход! Объяснись! — Я не твой ребёнок, чтобы объясняться. Или что, ударишь меня? — спросил Чонгук, сжимая губы. «Ляпнул лишнего». Звенящая тишина появилась столь быстро. Будто кто-то заранее дал оплеуху, треснув по мочке уха. — Я никогда не стал бы бить детей и людей, которых люблю. В первом случае — это попросту дурость, во втором, кстати, возможны исключения в крайние моменты, — прошептал в ответ писатель, отворачиваясь. — Я знаю, что не ударишь, — он приобнял его за руку, кладя голову на плечо, — я так соскучился, мне тебя не хватало. Не знаю, чем сегодняшнее убийство напомнило мне начало работы, но я так распереживался. Даже заплакал. — Рядом не было аптеки или магазина для школьных принадлежностей? — Не-а. Нож, перчатки, я. Весь набор. — Назвал бы его «экстравагантным». — Спасибо, — краснея, пробурчал Чонгук и оставил лёгкий поцелуй на щеке Тэхёна. — Тебе нужна помощь? — тихо спросил писатель, слегка касаясь кончиками пальцев костяшек парня, — может, останешься у меня сегодня? — Вы меня склеиваете, господин Ким? Я стою слишком дорого, — заворковал Чон, потираясь кончиком носа о воротник пальто. Спустя несколько минут тишины он прошептал ему на ушко: — Пожалуйста, забери меня, если сможешь. Я не хочу спать один. Тэхён кивнул, сгребая парня в охапку. Понёс к выходу, приподняв, как флорист несёт долгожданный букет цветов покупателю — аккуратно, нежно и с любовью. Букет белых хризантем.