Падма

«тело медленно, но верно тлеет под сырой землёй. вроде радостно, но грустно, что обрел сейчас покой… нас с тобою разделяют только метра три, ты поешь — я разлагаюсь в темном ящике судьбы» (Дана/itssnotdana, 2021)

***

Месяц встречал холодными порывами ветра, ночным инеем, покрывающим асфальт, жвачкой, застывшей твёрдой коркой в еле видимых уголках дорог, морозными утрами, солнечными днями и унылыми ночами. В воздухе чувствовалось трогательное прощание: осень, надломав кисти деревьев, поклонилась и уведомила: «Я скоро унесусь прочь». — Мы ни разу не ходили на свидания, — задумчиво сказал Тэхён, рассматривая потолок квартиры. Повернувшись набок и положив согнутую в локте руку под голову, он устремил взгляд на парня, греющегося под пуховым одеялом. — Думаешь, нам это надо? Из-под одеяла выглядывали лишь глаза да макушка. Ким кивнул. — Расскажи мне, Чонгук, почему ты кажешься мне таким… хм… таким… разным?.. — Наверное, стоит спрашивать у тебя, почему кажется тебе, не думаешь? — спросил, насупившись. — Ты замёрз, но спишь голый и даже не пытаешься меня обнять. Как ты иначе согреешься? На тебя одежды никакой, — надменным тоном сказал Тэхён, беспристрастно разглядывая парня из-под полуопущенных век, показательно хмыкнув под конец. — Это что, осуждение?! — вскрикнул парень, закрывая лицо тканью и выдыхая горячий пар себе меж холодных пальцев. Писатель с ехидной улыбкой кивнул, и его ноздри на пару секунд стали шире, — хорошо-хорошо, ты получишь у меня… Ким прыснул со смеху, обнажая ряд молочного цвета зубов. За это время многое в его взгляде переменилось: черты лица Чонгука стали казаться более плавными, челюсть — более угловатой, а губы будто стали мягче словно размороженная клубника, наливающаяся чем-то сладким и пряным в тёплой воде. — Я думаю, нам правда стоит сходить на сви- Его голос на секунду прервался на полуслове, когда Тэхён почувствовал, как чужие, холодные, словно ледышки, ступни коснулись его икр. С самодовольной улыбкой, которая вызывала смешинки, он продолжил: — ...дание. Знаешь, наши пороки не ограничивают романтичную натуру, — медленно проговаривал он, жестикулируя, а улыбка становилась всё шире, потому что холодные ступни аккуратно просунулись в щель под коленными чашечками. — Да-да, ты прав, милый, продолжай, — пробурчал Чонгук с ехидной улыбкой. Приподнятые уголки губ проглядывали над линией серого пододеяльника, а щеки полыхали нежным, словно эхинацеи, румянцем. — То, что ты убиваешь людей… — сглатывая, продолжил мужчина, чувствуя проходящий, словно лёгкий удар током, холодок по телу, когда чужие ноги толкнулись дальше, заставляя Кима приподнять левую ногу, — ..и то, что я ебаный наркоман, не мешает нам ходить на свидания, так ведь? Мы можем сходить на какую-нибудь выставку в музей. — Ага, ты сто миллионов раз прав, — отвечая, Чонгук пододвинулся ближе, сгибаясь словно червяк. — И мы бы… — Тэхён провёл кончиком языка по верхнему ряду зубов, приоткрыв рот, сглотнул. — И мы бы что, сладкий? — прошептал Чон, смотря невинным взглядом в кристально голубые глаза. — И мы бы посмотрели на картины и выпили кофе, Гуки. А пока ты елозишь словно глист у меня между ног, мой член встаёт, — тихо ответил хрипловатым голосом писатель, приближаясь к лицу парня и облизывая мочку ушка. Чонгук залился ярким румянцем, сглотнул, поджав губы. На секунду ему показалось, что по телу прошла дрожь. Он сжался, а мужчина, забираясь под одеяло, обвил его талию, словно ветви листья, руками, приближая к себе. Горячая кожа моментально распыляла парня, и ему привиделось, что сейчас изо рта повалит пар в виде белых облачков. В паху мучительно стало тянуть. — Я… тебе сказать правду или неправду? — с закрытыми глазами спросил он Тэхёна, сжимая губы и нервно двигая ими туда-сюда. В голосе звучали волнительные нотки. — А ты как думаешь?.. — спросил, ухмыляясь. — Я могу ответить сейчас что-то вроде: «Могу поелозить другим местом у тебя между ног» с ехидной улыбкой на лице и облизываясь, но у меня никогда не было опыта с парнями, и я не знаю, что делать, извини, пожалуйста, — протараторил Чонгук, поджав руки к груди. Он ощущал локтями бархатную кожу, распалённую словно масло на июльском солнце. Ему казалось, она горела. Хотелось подвигать слегка бёдрами, раскачать их, потому что они немели от избыточного давления — настолько сильно Тэхён держал в своих руках парня. И даже в полном онемении, отдающим лёгким покалыванием словно на сеансе акупунктуры, Чон с уверенностью мог отметить: во-первых, его член стоял. Во-вторых, он чувствовал, как смазка липкими комками вытекает из уретры прямо на шов нижнего белья. Последняя мысль, промелькнувшая у него в голове, заставила его замолчать: это давление, бушевавшее под одеялом, в темноте, лёгкие покалывания, дошедшие до висков, горячие капли смазки, пропитывающие ткань — все ощущения казались обострёнными и более яркими, словно фейерверк искорок; прекращать, несомненно, не хотелось, и оттого в душе просыпалась обида и горечь. Тэхён, чмокнув губами, сжал их в одну плотную длинную линию, а затем с характерным звуком приоткрыл, расслабляя. Недолго подумав, сказал: — Я понимаю, да, ничего страшного, мы никогда это толком и не обсуждали. Но… я понимаю, что ты не мастак, и… — он задумался, подбирая слова, смакуя каждое на кончике языка, боясь ошибиться, ведь любой шаг был по острию ножа, — ...всё же могу сделать я, да? — спросил он, широко распахнув глаза. Промелькнувшая мысль была крамольной, творческой. Мужчина стянул шорты с бёдер, притягивая парня поближе, впиваясь в губы грубым, собственническим поцелуем. На пару мгновений Чону показалось, что кожа на них лопнет. Смазка вытекала так плавно, будто шерстяный клубок разматывали, и его нить, вырисовывая кружки, неторопливо приземлялась на поверхность. Тэхён облизал его уголки рта и толкнулся языком внутрь, сталкиваясь с передними зубами. Его касания волной пробегались по телу. Парень робко ответил, сплетая языки, заводя короткий оборот самых кончиков. Коснувшись пальцами головки, поняв, что она сухая, Ким вытащил ладонь из-под одеяла и, не расплетая поцелуй, приоткрывая рот, толкнулся двумя пальцами между губ Чонгука внутрь, размещая их на шероховатом языке. Они вылизывали вдвоём его подушечки, играясь, и слюна стекала по подбородкам, размазываясь спустя мгновения по лицу. Влажные движения и сбивчивое дыхание. В какой-то момент Ким отпрянул, вглядываясь в чёрные глаза напротив, тяжело дыша. Чон открыл глаза и, не сводя с любимого взгляд, с блаженной улыбкой и тяжёлым, наглым взглядом начал посасывать пальцы, слегка насаживаясь на них ртом. Он пускал ниточки слюны на фаланги, которые стекали между ними и оставались во впадинке. Не выдержав, Тэхён толкнулся пальцами внутрь, ощущая корень языка подушечками. На глазах Чонгука моментально проступили слёзы, они скопились в уголках и покрывали нижнее пространство обзора лёгкой пеленой. — А говорил, что ничего не умеешь, — прошептал писатель и сам себе удивился. Он изумился собственному шёпоту: почему и, главное, зачем? Стояло морозное утро, соседей никто не любил, он мог горлопанить и бить посуду — все пропустят мимо ушей. Мужчина лежал с приоткрытым ртом, лишь изредка смачивая нёбо слюной, касаясь его языком, наблюдал за парнем и кивал, заговорчески улыбаясь. — Давай ещё, мне нравится. — Ещё? — сказал Чон с хрипотцой в голосе, чувствуя, как два пальца гладят его губы. — Мечтал сделать это ещё тогда, когда ты сидел у меня на полу в квартире. Когда говорил, что пользуешься гигиенической помадой с вишней… Не дав парню договорить, он приблизился для поцелуя, а сам полез рукой под одеяло, оставляя влажные дорожки из слюны на лобке Чонгука, пока спускался вниз. Они закрыли глаза, каждый думал о своём: Тэхён боялся сбиться с мысли из-за горячего языка, ласкающего его рот; Чон старался отвлечься на поцелуй, не думая о том, как чужая рука обхватывает его член. Мокро, скользко, липко. Много смазки. Хлюпающие звуки — Ким поглаживал головку парня мокрыми пальцами, мягко опуская ладонь вниз. В эти моменты с губ партнёра слетали тихие всхлипы. — Нравится? — прошептал на ушко, посасывая мочку. Чонгук кивнул с закрытыми глазами. — Если бы не нравилось, не стонал бы, идиот… — Сам идиот. Он обхватил рукой сразу два члена, и парень съежился, подумав: «Его член больше, чем мой. И горячее». Ему захотелось его коснуться, залезть под одеяло, где было безумно горячо. Чон тёрся бёдрами в надежде, что тот двинет тазом навстречу — уж больно ему понравились ощущения минутами ранее. Тэхён намеренно пускал ниточки слюны ему в рот и посасывал губы, под конец кусая. Его рука аккуратно двигалась вниз, от ощущения постоянно раскрывающейся головки, что сразу же трётся о мягкую кожу, Чонгуку хотелось, чтобы движения становились более быстрыми. Он инстинктивно двигался навстречу, теряясь в собственных ощущениях как в лесу меж веток ночью. Ким почувствовал его движения и всхлипы, выливающиеся со рта потоком, которые хотелось слизать, и начал двигаться быстрее, открывая глаза. Их взгляды — тяжёлые, многозначительные — столкнулись. Тэхён гладил головку большим пальцем и слегка надавливал, а потом почувствовал, как сперма из неё вытекает ему в руку и её часть остаётся у парня на животе. Чонгук сдавленно застонал, закрывая ладонями лицо, его дыхание было тяжёлым и учащенным. Ким молча вытащил руку, касаясь пальцами рта парня. — Открой. Он показательно открыл рот, высовывая шершавый язык, начал облизывать фаланги, поглощая белёсые капли спермы. Тэхён резко залез под одеяло с головой, перестав смотреть на Чонгука, боясь, что тот обескуражен и не понимает, что происходит. Бархатная кожа, покрытая липкой жидкостью. Он водил по ней языком, намеренно его расслабляя, желая слизать всё. — Т-ты же не кончил… — с досадой в голосе сказал Чон, кладя руку на голову мужчине, который решился промолчать. Дионис вложил в голову ему мысль, и эта мысль была проста — вылизать без остатка тело любимого, сделать его чистым, ухоженным, опрятным. Парень смущался, рассматривая потолок: в голове он представлял рисунки, усыпающие белоснежную поверхность. Несколько минут тишину прерывали чавкающие звуки, эхом разносящиеся по квартире. Приподнявшись, Тэхён вылез из-под одеяла, кладя голову на грудь Чона, и тот про себя отметил: «Его глаза выглядят теплее, не столь сильно похожи на лёд». — Тебе понравилось? — лицо озарила смущенная улыбка. «Конечно. Конечно да. Безмерно да. Великое наслаждение — чувствовать твой горячий язык на моей замерзшей коже. Я и не догадывался, что любить кого-то или даже быть влюблённым, — огромная привилегия, которая становится безмерной в миг осознания, что любовь взаимна. Не знаю, любишь ли ты меня, но… почему я думаю об этом? Глупо, наверное, мы же знакомы столь мало. Чонгук, ты идиот… Тупой, блять, идиот» — подумал Чон, но всё, что смог издать, — лишь писк. Залившись краской, он тут же кивнул, стремясь отвлечь внимание собеседника. — Хорошо, — хихикнув, ответил Тэхён, тут же откладывая одеяло в сторону. — Может, сходишь в душ? Баснословно горячий душ… — провёл подушечками пальцев по коже, выстилающей тазовые кости словно мхом. Тот кивнул ещё раз, но более естественно.

***

Каждый их диалог, казалось, проводился шершавым языком по внутренней стороне рёбер, обгладывая кости. Сказать хотелось много, но буквы стопорились на кончике языка, буквально падая куда-то вниз, не долетая до чужих ушных раковин. Сказать первое слово равносильно выстрелить себе в плечо, чтобы боль отдавалась куда-то в челюсть и корень языка с кадыком. Но, сказав, они себя теряли в омуте, окутанном белёсым туманом, что вился вокруг словно еле видный дым от сигарет. Оба были похожи и в то же время на странность полярны: Спокойный Тэхён, изнывающий изнутри, будто по внешней прослойке органов ему постоянно льют плавиковую кислоту каплями; энергичный зазнайка Чонгук, старающийся прятать эмоции глубоко в чулан, в тот уголок, куда не залезет даже мать при переезде. Пустующий уголок, в котором сидит Чон каждый вечер в надежде сбежать, но спешить уже некуда — самый дальний закуток заполнен его крохотным тельцем. От горячей воды бледная кожа розовеет, покрываясь мурашками. Чонгук щупал свою кожу сморщенными подушечками пальцев, замечая косые углы натянутых, словно тетива, мышц. Горячее кофе обжигало горло, растекаясь внутри лужицей, что сразу же грела живот (пупок в особенности). Чон сидел за барной стойкой, обвязав вокруг живота халат, что через минуту слез с широких плеч. Его локоны намокли и были похожи на стёртый в мелкий порошок уголь, смешанный с мокрым чернозёмом; они висели сосульками, и с них одиноко капала вода. Тэхён впервые заметил красоту фигуры партнёра под светом люстры: бледная кожа, похожая на мрамор, отдавала блеском, словно Чонгук предварительно нанёс на неё масло. Рельефные мышцы спины, широкие плечи и виднеющаяся венка на шее — Чон не осознавал, почему его партнёр стоял в молчании, не сводя с него взгляд. Ему казалось, речь пойдёт о нежданном писке в кровати (если честно, только об этом он и мог думать), который, как казалось Чонгуку, кричит на всю планету о его влюбленности. Влюблённость — пугливое место, тёмное и нерасторопное. Там гостей никогда не провожают раньше положенного и всегда просят остаться на подольше, даже если неизвестным безумно хочется домой. Еда в том краю красиво выглядит, но не всегда вкус соответствует виду, оттого многие предпочитают голодать, с безумной улыбкой наблюдая остальных пришедших, что топчутся на пороге в стеснении. Кто-то влетает в это место, разогнавшись, с криками: «Да-да-да!», а кто-то плетется, словно черепаха, оставляя за собой шлейф разочарования и тоски, бурча себе под нос: «Нет, только не это, только не сейчас». Для кого-то влюблённость становится убежищем, что укроет от дождей и прочих ненастий в момент, когда мир разрушится. Для других влюблённость — суровое наказание. Чонгук вступал на территорию, заранее потерев подошвами обуви о коврик, покрытый вышитыми словами золотого цвета: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!». Ему неуютно, но, как ни странно, с этим местом он был знаком: не раз побывал в нём с шестого по десятый классы. Здесь и новые, и старые, неизменные временем лица. В середине восседал Ким с чарующей улыбкой. — Ты слышишь меня? — более громким голосом переспросил Тэхён, уперев ладони в барную стойку. — Заболел? О чем задумался? — Слишком много вопросов, — пробурчал себе под нос парень, выдыхая теплый воздух в кружку, желая поскорее допить кофе. Он не хотел казаться грубым или, наоборот, нежным и будто бы флиртующим, заигрывающим, таким мягким, словно зефир. Чонгук хотел оставаться собой и в то же время поделиться частичкой себя с другим человеком, тайно восседавшим у него в сердце и занимающим там почётное первое место. Ким оценил его порыв, с улыбкой коснулся губами разгоряченной керамической кружки и, ощущая жар от струящегося к потолку пара, сделал несколько глотков, оставляя в уголках рта мутные разводы маленьких капель. — Ты сказал мне кое-что в постели, если помнишь. Ты же помнишь? — половина лица скрывалась за кружкой небесного оттенка, и Чонгук заметил лишь чужой взгляд, но даже он возымел огромных масштабов эффект: голубые глаза, так рьяно напоминающие ему лёд, заставили покрыться его кожу мурашками, будто кто-то водил комочком снега ему меж лопаток. — Да, вроде как помню. — Я могу ответить сейчас что-то вроде: «Могу поелозить другим местом у тебя между ног» с ехидной улыбкой на лице и облизываясь, но у меня никогда не было опыта с парнями, и я не знаю, что делать, извини, пожалуйста. — Какая у тебя ориентация? — последние слова слетели с губ Кима, когда его лица уже не было видно, — лишь копна волос обрамляла затылок и длинными ухоженными локонами спускалась по ямке меж лопаток к ягодицам, словно вода лилась по водопаду, аккуратно огибая камни, представляющие собой напряженные плечи и грудь. Вкус кофе напоминал дом. Чонгук даже обрадовался на мгновение: повеяло воспоминаниями детства, когда он носился по улице вместе с другими ребятами, и они играли в «камушки», а потом дрались и звонко смеялись (детский смех очень похож на партию скрипки — такой же режущий, быстрый и в то же время мелодичный). Он любил приносить маме яблоки и собирать цветы в деревне, упиваясь красотой закатов и рассветов. Чонгук любил Солнце за то, что оно есть, и за то, что оно способно разрезать мир надвое целых два раза на дню, в чем, несомненно, хранилась безграничная мощь. Быстрее чем по щелчку в его голове сложились старые образы: запах духов одноклассницы, в которую влюбился — ее звали Куен, мама всегда заплетала ей две косички в школу, а лицо было обрамлено искренней лучезарной улыбкой; школьная поездка в лес и глупые фотографии, где он валяется в кипе прогнивших желтых листьев (до безумия счастливый). Чон усмехнулся, замечая, как его ладони трясутся, словно каждый палец постепенно пропускает сквозь себя несколько ненужных десятков вольт. Он аккуратно коснулся своих промокших локонов, намотал ими несколько кругов словно в катке медных проводов. Тэхён горел желанием задать вопрос ещё раз, но страх оттолкнуть партнёра был всё-таки сильнее. — У меня никогда не было отношений с парнями, и я об этом не задумывался, если честно, а потом вот встретил тебя, — покраснел, прикусывая передними зубами нижнюю губу, что моментально стала алой от притока крови. — А ты? — Как сам думаешь? — улыбнулся, отставляя кружку в сторону. — Думаю, ты либо бисексуал, либо гей, потому что дрочить чужой член столь хорошо… — вздохнул, — ..может далеко не каждый. Тэхён впервые за долгое время покраснел — комплимент, несомненно, был изящен. — Знаешь, я не мог себе представить, что ты, оказывается, натурал. Твои шутки были совсем иными. — Иными? — Да, иными. Вспомни, как мы общались: ты шутил, что хоть через десять минут мне отсосёшь, а я в ответ ворчал. И что выясняется? Что ты натурал? — уголки рта поползли вверх. Чонгук прыснул со смеху и прикрыл ладонью рот. Ким хотел бы встречать каждое утро подобным образом — в спокойствии пить кофе, замечая на фоне в панорамных окнах движущиеся по дорогам машины, что задают ритм жизни, заставляют её бить ключом. Он хотел бы просыпаться, испаленный наркотиками, поедающими его сосуды изнутри и заставляющими кровь гореть, а затем сворачиваться в «столбики», лишь для того, чтобы греть парня, лежащего рядом, который спит, занимая большую часть кровати. Чон улыбнулся, но уже хитро, подошёл к мужчине вплотную, прижимаясь грудью к чужой груди, медленно приблизился к его шее и провёл по выпирающей сквозь кожу сонной артерии кончиком носа, ласково водя вверх-вниз. — Я могу проткнуть её вилкой быстрее, чем за секунду, а потом ты умрёшь, — прошептал с улыбкой. Иногда Чонгуку казалось, что стоит лишь ударить или укусить партнёра, проломить ему череп — он останется с ним навечно (мертвенно-бледный, холодный, но в то же время мягкий и гнилой — бездыханная любовь). Эти мысли появлялись словно крупицы грязи в породах камней и считались хаотичными, непроизвольными, но до одури страшными и то же время одурманивающими. В одну ночь в нём возникало сумасшествие, возбуждающее нервные окончания, в другую — чрезмерное спокойствие, что лилось на мозг каплями словно патока. Парень и сам понимал: мысли возникли после первого убийства. Возникли, въелись под кожу, засели в альвеолах, впиваясь крючками в плотные куски ткани, и он стал похож на свежевыпотрошенную рыбу. Тэхён не удивился его словам, и лёгкая улыбка мазком проскользила по лицу. — Как тогда ты спрячешь моё тело? — повернул голову в сторону любовника, всматриваясь в тёмные радужки глаз. — Я выпотрошу тебя и съем, — его веки опустились ниже обычного, и взгляд стал равнодушным, хотя в душе Чонгук трепетал словно порхающая около распустившихся бутонов бабочка. — Хочу, чтобы часть твоего тела навеки осталась во мне. — Ты займёшься со мной любовью напоследок или оставишь умирать без твоей страсти? — с каждым словом скорость речи снижалась, и под конец Тэхён буквально выплевывал буквы, намеренно смачивая сухие губы шершавым языком. — Вылижу тебя, не пропустив ни миллиметра — даже по лунной кости языком пройдусь. — Многообещающе, — с этими словами он потянул парня в глубокий влажный поцелуй, который спустя пару минут стал лёгким и будто бы разделился на тысячи осколков, осыпающих нежную кожу. Выдохнув, спросил: — Так что насчёт свидания? Не против? — Так уж и быть, на сегодня планов у меня нет, — закатил глаза, улыбаясь. — В нашу первую встречу я уже знал, что ты заносчивый мальчишка. Чонгук поднял голову, и их взгляды столкнулись. — В нашу первую встречу я уже знал, что ты ворчливый старикашка, который придётся мне по вкусу. — Тогда сегодня мы сходим на закрытую выставку Ким Пён Квана и Ким Когана. — Кого-кого? — брови Чонгука сдвинулись, и на лице возникло негодование. — Современные художники, — с улыбкой ответил Тэхён, прижимая парня к себе и аккуратно касаясь губами его лба. — Не парься, тебе понравится. — Уверен? — Уверен. — Хорошо.

***

Чонгук со смутной уверенностью мог признаться себе в том, что касаться рук любимого человека на улице — то ещё удовольствие. Он аккуратно трогал подушечками раскрытые большие ладони, периодично давя средним пальцем на ямку посреди всех рассечений, разглядывая проходящих мимо людей. Они казались безликими, серыми, и лица их, словно ластиком, были стёрты. Чона мало волновало, куда они идут: будь то балет, театральная постановка, закрытая бдсм-сессия — он был готов идти шаг в шаг рядом с любимым и встречать всё новое, что только способно врезаться в разум и оставлять на нем неизгладимый отпечаток. Ветер завывал все сильнее; осень медленно прощалась, лаская пожелтевшими листьями затуманенные взгляды прохожих, что вечно куда-то стремились порывом, снося чужие плечи и сумки по пути. Город горел переливами огней: от желтых фонарных столбов до фиолетовых неоновых вывесок, и в этом было, как ни странно, своё очарование. Чонгук буквально облизывал город глазами, узнавая его заново: высотные жилые дома, цвет которых сочетался с отяжелевшими облаками, он замечал подле себя множество проплывающих мимо зонтиков и чёрных плащей под ними, развевающихся на ветру. Тэхён шёл рядом, чувствуя холодную ладонь, сжимающую кисть его руки, и думал о своём. То были тяжёлые думы, обвивающие грудину металлической проволокой и сдавливающей лёгкие. Приглашения на закрытый показ выслали благодаря его работе — под конец осмотра он должен вернуться домой и расписать во всех подробностях обстановку, общее ощущение, представленные картины и впечатление от самих художников. Их прогулка была молчаливой и долгой, но ни капли не скучной — мужчины поняли, что могли бы проводить вместе время, окутанное тишиной, и сама мысль об этом грела сердце, разливая по нему едкий бальзам амарантового цвета. На входе их поприветствовал охранник, держа сигарету в зубах. Казалось, здание жилое — большинство окон были не панорамными, а в служебном помещении находился балкон. Чонгук долго осматривался: несколько залов, между которыми находился длинный узкий коридор, выстланный старыми дощечками, что издавали характерный скрип при нажатии. В углах и над картинами висели прожекторы, освещающие помещение рубиновым цветом, и благодаря этому создавалось впечатление полного погружения в работы. Ткань, обвязанная вокруг досок и аккуратно прибитая к ней гвоздями, была смазана масляными красками и поблескивала на свету переливами матового лака. Пахло ладаном. — Добрый вечер! — сказал мужчина с лучезарной улыбкой в кепке, протягивая руку Тэхёну. Его ладонь была усыпана мелкими родинками, пальцы были словно высохшими и огрубевшими — следствие работы с маслом на протяжение долгого времени. — Меня зовут Ким Пён Кван, и часть работ на данной выставке — моя. — Приятно познакомиться, — ответил Тэхён, тратя часть сил на то, чтобы уголки его рта поползли вверх. — Долго продлится выставка? — Началась вчера. Закончится, вероятно, к концу недели. Честно говоря, сроки мы ещё не уточняли с арендодателем… сами понимаете, главное, чтобы все журналисты успели появиться здесь, — ответил, жестикулируя. Чонгук заметил, что его возлюбленный не разжимает их сжатые в замок пальцы, и покраснел, смотря в пол. — Если я не ошибаюсь, здесь также представлены работы Ким Когана, он не обрадует нас своим присутствием? Раздался звонкий смех. — Он сейчас отдыхает со своей женой и ребёнком — тяжело перенести полёт из самого Сан-Франциско, сами понимаете, — многообещающе кивнул, и Чону на мгновение показалось, что художник флиртует. — Извините, а вы? Где ваша семья? Или вы не приехали вместе с ней? — поджав губы, спросил Чонгук, не сводя с незнакомца глаз. — Ким Пён Кван живёт в Сеуле, он не женат, — спокойно ответил Тэхён, обращая взгляд в сторону возлюбленного, что сильнее сжал ладонь, коротко кивнув. — Да, это верно… — закинул руку за голову, почесал затылок. — А вас как зовут, позвольте спросить? — вопрос сопровождался протянутой вперёд раскрытой ладонью. Парень нехотя протянул свою ладонь навстречу. — Чонгук. Чон Чонгук. Приятно познакомиться. Ладонь художника была сухой, а выпирающие вены плотными, и оттого казалось, что она бурлит огромными пузырями с ядовитым газом. Чон не был уверен, но ему показалось, что рука его была жилистой, погрязшей по локоть в крови. Он почти вырвал её, опуская, не сводя глаз с мужчины. — Хорошо… так… тогда прошу?.. — улыбка на лице художника загорелась снова. Тэхён кивнул, утягивая за собой парня. При входе в первый зал они заметили две огромные белые выпирающие таблички, закрепленные на белой стене рядом друг с другом на расстоянии десятка сантиметров. На одной из них было написано: «Бегло и тепло Коган размышляет о своей связи с городом и о том, что значит чувствовать свое место в мире. Заменяя открытие тоской, Когана тянет в места, давно известные и часто посещаемые, но все еще каким-то образом остающиеся недосягаемыми. Пустые, заколоченные витрины магазинов, демонтированные достопримечательности — эти пространства живо манят, даже если они, кажется, закрыты от нашего взора. Процесс Когана текуч и спонтанен. Четкость проступает над слоями широких мазков кисти. Цвета смешиваются и трансформируются с течением времени, освещая изображения в поле зрения. Он предпочитает идеализировать картину с помощью выразительного использования света и тона места, которые имеют особое значение, как в картине «Край света» винтажные автомобили переносят зрителей в ностальгическое состояние души, как и туманные углы улиц и городские горизонты. В то время как работа Когана похожа на сон, ее также преследует неотложность реальности. Например, картина «Огонь в небе» прослеживает впечатляющее зрелище оранжевого неба до невидимых и угрожающих лесных пожаров. Изображение эмоциональной взаимосвязи между временем, местом и памятью занимает центральное место в работе Когана. В то время как изоляция, вызванная временным переездом в другую страну, проблематизировала связь художника с его городом, она также обострила его творчество до чего-то более яркого. Как писал географ И-Фу Туан, «Вот кажущийся парадокс: мысль создает дистанцию и разрушает непосредственность непосредственного опыта, но именно благодаря вдумчивому размышлению неуловимые моменты прошлого приближаются к нам в нынешней реальности и обретают меру постоянства». Ким Коган изображает видение города, которое одновременно пережито и вожделенно». На другой значилось: «Меня зовут Ким Пён Кван. В своих работах я хочу выразить простую мысль. Я пытаюсь вывести странность от привычки, которую мы все имеем, на первый план. Речь идёт о той привычке образов, что закладывается в детстве и остаётся на долгое время, например, у человеческого лица овальная форма, а нос всегда посередине. В доме обязательно должно быть окно. Эти образы создают мнимый комфорт, вынуждая нас жить по шаблону, идти по определенной дорожке – я же предлагаю вам с неё свернуть и ознакомиться с тем, что предстаёт перед глазами «за кулисами», где творятся приключения и в воздухе витает вера в чудеса. В своих работах я пытаюсь разорвать шаблон, уничтожить, реконструировать это привычное видение, заставляя вас, зрителей, свернуть с жизненного пути и поискать в нём иные дорожки. Мой главный лозунг: «Странность в своем привычном видении находится вдалеке от вашего жизненного пути»». Остановившись около них, Тэхён двигал слегка головой из сторону в сторону, рассматривая текст под разным углом. Взглянув на вторую табличку, он тихо промолвил «Лаконично» и сфотографировал стену. Они пробыли на выставке несколько часов. Тэхён рассматривал картины издалека, стоя почти вплотную к холстам, развешанным по другую сторону, Чонгуку же нравилось подходить к работам и рассматривать вблизи выпуклые мазки кистей. Желание коснуться масляной корки вызывало в нём благоговейный трепет. Он водил подушечками пальцев по воздуху, представляя, как гладит ими угловатые рты, наполненные кровью, фонарные столбы, залитые холодным голубоватым светом, освещающим перекрёсток. Некоторые картины вызывали на его лице безумную улыбку: например, «Конец дня», нарисованный в 2017 году. Около неё Чон остановился, в изумлении открыв рот. — Нравится? — тихо спросил Тэхён, положив ладонь возлюбленному меж лопаток, и тот медленно кивнул, не сводя глаз. Казалось, на холсте был изображен маленький корейский городок, залитый пустым светом. — Кажется, в тот день было солнечно. — Но солнце совсем не грело, — с улыбкой добавил мужчина, стоящий вдали в чёрной рубашке. — Извините, если отвлёк. — Ничего страшного. Здравствуйте. Предполагаю, вы Ким Коган? — мужчина поклонился. — Не кажется ли вам непривычным кланяться после десяти лет, проведенных в Штатах? — спросил Тэхён, приподняв в удивлении бровь. — Ничуть. Наоборот, чувствую прилив корней, — с лёгкой улыбкой ответил мужчина, сложив руки в замок на уровне живота. — А вы? — он посмотрел на Чона, и тот более уверенным тоном голоса выпалил: — Чон Чонгук. Приятно познакомиться. Ваши работы не имеют себе равных. — Правда? Если честно, с годами я всё больше беспокоюсь, что кто-то равный всё-таки найдётся. — Разве художника волнует конкуренция? — задал вопрос Тэхён, облизывая нижнюю губу, и Чону теперь показалось, что его партнёр флиртует со всеми подряд. — Честно признаться, не стремлюсь в искусстве к коммерции. — Зачем тогда вернулись? Ким говорил ласково, маняще, облизывая каждую букву языком перед тем как выдавить её из себя. Параллельно он скользил взглядом по одежде художника, его волосам длиною по плечи и старательно пытался быть журналистом — выведывал то, что можно прочитать лишь между строк. — Хочется попрощаться с родиной. Быть может, я сюда уже и не вернусь. — Уверены? — Да. Я прожил там слишком долго и уже свыкся, как и вся моя семья. Тэхён хмыкнул. — Хорошо. Мы закончим осмотр через час. Позже я смогу задать несколько вопросов? — Конечно, если посчитаете нужным, — снова лёгкая улыбка, что казалась уставшей. Затем послышались шаги, удаляющиеся прочь и стихающие с каждой секундой. Как только в зале наступила тишина, Чонгук сощурился и тут же повернул голову в сторону Кима. — Флиртуешь тут со всеми подряд, кретин, — фыркнув, зашагал прочь, не замечая улыбки на лице мужчины. Он шагал, будучи взъяренным, намеренно громко, отбивая пятками доски, до последнего заставляя себя не оборачиваться, вгрызался взглядом в каждый холст, мысленно ища в них помощи, поддержки и подсказок. Около одной из картин взгляд его застыл, и уголки рта опустились вниз. «ПОЖАЛУЙСТА ПОДВЕСЬ МЕНЯ_06». Бездыханное бледное тело девушки, что лежит на бетонном полу. Не всматриваясь в мелочи, Чонгук видел выпирающие рёбра, собранные в пучок волосы, похожие на солому, кружевное полупрозрачное чёрное бельё на ней, чулки, прикрепленные подвязками на щепках к краю нижнего белья (такие же кружевные и полупрозрачные). Она заняла позу человека, всматривающегося вдаль, повернув голову. Подойдя поближе, он рассмотрел зияющую дыру вместо виска, из которого лентами цвета бордо стекала кровь. Глаза её были стерты, только сейчас он заметил множественные синяки, покрывающие её тело (как звёзды покрывают небо ночью), кровоподтёки и ссадины под ключицами. Её ноги были согнуты в коленях, и Чон захотел на мгновение сделать свою мысль материальной: сделать её живой. — Что-то случилось? — снова опустил ладонь меж лопаток, ласково надавливая подушечками пальцев на уголки косточек. Чонгук не знал, что ответить. Создалось ощущение, будто из лёгких выкачали весь воздух, и теперь он задыхался в этом зале. Впервые парень оглянулся, и ужас накрыл его второй волной, не дав отдышаться: зал был переполнен мёртвыми телами, девушками с перебитыми головами, кровью, что с них стекала. Казалось, эта кровь омоет и его, но уже выше локтей, выше самих рук. — Ч-что мы тут делаем?.. — спросил так тихо, что слёзы моментально подступили к уголкам глаз. — Это работы Ким Пён Квана, мы на выставке, помнишь? Он резко развернулся и столкнулся лицом к лицу с Тэхёном, во взгляде которого мелькало множество эмоций: беспокойство, злость, нервозность и в то же время нарочитое спокойствие. — Они напоминают мне их. — Их? Чонгук оглянулся по сторонам в попытке найти камеры видеонаблюдения или охрану, но никого не заметил, оттого его голос моментально повысился на несколько тонов: — Идиота кусок, ебланище, как можно не понять? Как будто у меня так много родственников или друзей! Всех людей, которых я убил! Которых прирезал своими руками или которых застрелил! Ты не видишь, что ли?! Все эти трупы, море крови, МОРЕ крови, хён! — Чон орал, размахивая ладонями по сторонам, и Ким через пару мгновений схватил его за кисти рук, сжав вместе, а затем обнял, обхватив ладонью шею. Чон и правда не понимал. Манящий, будто стекающий каплями по телу запах ладана, взывающий к воспоминаниям о доме, и трупы, трупы, трупы. Несочетание остро въелось кинжалом под последнее по счёту ложное ребро, и кто-то прокрутил ручкой холодного оружия несколько раз, вызывая потуги в брюшной полости и желание прочистить в срочном порядке желудок. — Если в названии написано шесть, то их ещё как минимум пять, и все они здесь. Да? — парень поднял голову и всмотрелся в мужчину, тот кивнул. Чонгук горел желанием сбежать оттуда и в то же время остаться в зале навечно. Пить газировку по утрам и рассматривать трупы людей в нижнем белье на картинах — лучшее занятие. Постепенно его дыхание стало приходить в норму, и он взглянул на девушку ещё раз: если бы не отсутствие глаз, он бы решил, что она просто валяется на полу, думая о будущем — слишком искусственно на животе лежала левая рука. Около её смазанного рта в виде длинной линии восседало прозрачное облачко, границы которого, казалось, были очерчены мелом, и надпись внутри гласила: «Пожалуйста! Подвесь меня!». Картина была разделена на квадратные сектора, на месте правого глаза — огромный круг, его заменяющий. По границам секторов застыли стекающие дорожки краски, смоченной растворителем, и они были похожи на линии спермы, что засохла через пару минут. Будто кто-то накончал на эту картину перед тем, как сдать в музей. После появления этой мысли Чонгук больше ни разу не видел глаза Ким Пён Квана. — Перейдолия — мощная вещь, Чонгук, но иногда мы обманываем себя и находим лица там, где их нет. Ты сейчас в ловушке этой иллюзии. — Как я могу быть в её ловушке, если всё чётко вижу? — Вертикальная симметрия гарантированно считывается как лицо. Лицо человека определяет наличие каких-либо схожих черт, у этой девушки они отсутствуют. По крайней мере, я точно не вижу ни глаз, ни шрамов от их удаления, значит, герой вымышленный, но да, соглашусь, безумно похож. Чон выдохнул, а затем глубоко вдохнул и подошёл ближе к картине: что-то было в ней и притягательное, и отталкивающее. Эти слова застряли у него в голове и на кончике языка, и он с удовольствием их выплюнул, лаская уши любовнику. Ким подошёл сзади и снова коснулся ладонью лопаток, успокаивая. — Когда мы смотрим на человека и видим, что с ним что-то не так, мы испытываем сложную смесь как отторжения, так и притяжения, — начал он, — с одной стороны, нам интересна странность во внешности, мы хотим узнать в подробностях причину такого изъяна, найти опасные признаки болезни. С другой стороны, в нас кричит страх заразиться, и мы агрессивно стараемся изгнать его из социальной группы. Если лицо человека и болезненно, и при этом красиво по стандартам, мы начинаем пульсировать кубом Неккера. Эта фишка надолго задерживает внимание зрителя. Ты хочешь найти причину крови, но не видишь болезненности, и нерешенная твоим мозгом задача заставляет думать тебя об этой картине вновь и вновь. Думаю, потому эффект огромен, — улыбка озарила его лицо, и Чонгук вздохнул ещё раз, также глубоко. — Ты про оптическую иллюзию? — Да. Чон ждал Тэхёна в течение получаса около выхода из здания, трогая сигареты, лежащие в кармане куртки, пальцами. Когда тот появился в дверном проёме, Чонгук успокоился окончательно. Попрощавшись с художниками, мужчины покинули выставку. После событий, свалившихся на голову, хотелось покурить. Они присели на лавочку в соседнем дворе и достали сигареты в один момент. Закурив, Тэхён заговорил первым: — Ты помнишь нашу первую встречу? Он смотрел вдаль и будто улыбался целому миру. Чонгук придвинулся к мужчине, обхватив его руку тёплой ладонью, и положил голову на плечо. — Да-а. Странно было увидеть твою анкету в приложении потом, если честно. Тем вечером Кима обязали явиться на открытие нового музея биологических наук. Он припёрся, укрываемый плащом, для пущей эстетики надел очки с золотой оправой, но взгляд его весь вечер мотался с членов комиссии по стенам в поисках портретов ученых, по обычаю развешанных в зале. На фоне разносились эхом голоса других приглашенных, игра скрипок и фортепиано, разные слова о великих начинаниях, что предстоит увидеть собравшимся. Тэхён хотел курить и уныло вглядывался в официантов — он знал, что кроме него никто не запомнит их лиц. Пожилые люди, окружившие себя учеными степенями в попытках стать выше, никогда не обращали внимание на молодых людей, только-только начинающих свой путь. Он рассматривал картину в позолоченной раме, когда кто-то слева от него наклонился к столу. В поле бокового зрения замелькало белое пятно, и Тэхён аккуратно коснулся пальцами чужой белой накрахмаленной рубашки. — Извините, молодой человек, не могли бы вы… — он думал о чём-то своём, произнося те слова, параллельно с этим медленно поворачивая голову в сторону человека. — Нет, не мог бы, — послышался низкий голос, и Ким резко столкнулся взглядом с парнем, который, наклонившись, хитро улыбался. Их положение тел было интимным, но только не в том случае, когда один является клиентом, а второй — официантом. Тэхён сглотнул, а незнакомец прикусил нижнюю губу, аккуратно высовывая кончик языка. Сочащаяся с чужого тела уверенность сбила дыхание. — Разве вы не… — Не-а. Не надейся, красавчик. Я не собираюсь лизать тебе прямо здесь задницу и выполнять твои приказы, — парень подмигнул, после чего ушёл, держа поднос в руке. Ким поймал себя на мысли, которая заставила раскраснеться: «Но я бы тебе его вылизал». Оставшийся вечер превратился в жалкую симуляцию поиска. Без чёрных глаз, увиденных полтора часа назад, Тэхёну казалось, что больше ему не жить. Он жадно вглядывался в парней-официантов, пропуская мимо ушей слова гостей за столом, не делая ни одной заметки. Кожа горела, покрываясь мурашками: то жарко, то холодно; хотелось метаться по углам, выйти из зала и обойти все кабинеты. — Прошу прощения, — с этими словами он встал изо стола, стараясь скрыть волнение. Молодой парень был найден в западной уборной: он расстегивал верхние пуговицы рубашки, разглядывая собственное отражение в огромном зеркале около тумбы. — Я хотел бы познакомиться, — Ким упёрся ладонями в плитку, выстилающую пространство между раковинами. — Нет, — сухо ответил парень, расстегивая рукава, вытаскивая пуговицы из разрезов. Его губы были похожи на малину, которую хотелось облизать, — такие же пухлые и влажные. — Ты не дал мне шанса за тем столом. — Я не встречаюсь с придурками, которые стоят по другую сторону баррикад, — на последнем слове он смерил Тэхёна взглядом, полным пренебрежения. — Такое не по мне. Вы все ходите во фраках и болтаете о какой-то хуйне, думаете, как сделать мир лучше, тратя собранные с горожан налоги. А тем временем мы, — он коснулся ладонью своей груди, — умираем без денег, совершенно не нуждаясь в ваших открытиях. Слишком много полёта мысли в вас всех. — Я журналист, а не ученый, должен был написать статью. Парень приблизился к Киму, намеренно замедляя шаг, поднял руку и снял с его лица очки. — Как же вы так постарались, что сумели заполучить золотые очки, работая журналистом? Сколько проплаченных статей? Ким перехватил его ладонь и поднёс её к своему лицу, забирая очки. — Ни одной, — мужчина вздохнул, — я такой же, как и ты. — Только я без золотых очков, правильно? — едкая улыбка заставила поежиться. Он приблизился к его лицу вплотную, почти касаясь своими губами чужих губ и произнёс: — Мне по душе другие вещи, господин. Люблю читать про убийц и психологию, — Тэхён нахмурился, и оба в одну секунду отошли друг от друга, сделав шаг назад. За одну секунду, казалось, между двумя возникла пропасть. — Ты знал, что точное определение времени смерти после длительного разложения трупа — миф? — Да. Вы знали, что существует сухое утопление, при котором в лёгкие не успевает попасть вода? — Да, знал. Ли Чун Чжэ? — Не люблю идиотов, насилующих жертв. Кажутся мне нелогичными, — парень достал сигарету из кармана и поджег её кончик зажигалкой, Ким нахмурился. — Что? — А как же противопожарная система? — Старикашка будет против, если его пир, наконец, отменят? — рассмеялся, прикрывая ладонью лоб. — Больно надо, чтобы какой-то мальчишка мне указывал, что делать, — хмыкнул. — Мальчишку зовут Чон Чонгук, между прочим. А ты, как я понял, уверенный в себе, да? Или всё же трусливый? — дым струился к потолку, парень улыбался, и в его глазах светилось что-то зловещее, но в то же время трепетное, что-то, что вызывало в мужчине томительную дрожь. — Называй как угодно, главное, чтобы тебе понравилось. — Ох… ещё и джентльмен. Значит, интересуешься трукраймом? — Именно. Быть может?.. У парня округлились глаза. Он быстрым шагом подошёл к мужчине вплотную и, поставив сигарету угольком в сторону небесного цвета глаз, сказал: — Ни за что. Даже не смей это произносить. Такого чучела мне в жизни ещё не хватало — дед в костюме журналиста, который пришёл выпендриться перед хвалёными стариками, окружающими себя статуэтками и никому не нужными наградами из позолоты. Такое мне никогда нужно и не будет, — с этими словами он потянул мужчину к себе за галстук, а тот от шока приоткрыл рот, и Чонгук выдохнул пар в щелку меж зубными рядами, выстилая дым на шершавый язык. Их рты находились в сантиметре друг от друга, и Ким с улыбкой заметил, что они оба возбуждены. Парень потушил сигарету об узел темно-синего галстука Тэхёна, старательно вдавливая в плотную ткань уголёк. Затем поднял голову, они снова встретились взглядами, и Чон прошептал: — Вот тебе подарок от меня. На прощание, — не отрывая взгляда, он коснулся губами, смоченными гигиенической помадой, прожженного следа. А затем также быстро ушёл, оставив за собой звук закрывающейся двери. Не прошло и минуты, как объявили пожарную тревогу, и всех посетителей стали выводить из здания. Тэхён остался стоять в уборной под окропляющими лицо каплями воды с горевшими от смущения щеками и вставшим членом, приложив ладонь к галстуку и потирая то место указательным пальцем. — Чонгук, — мужчина повернулся в сторону возлюбленного, — почему так себя повёл? — Я официант, ты шишка, что сидит в золотых очках и мне приказывает. Такое не по мне. — Кстати, насчёт несуразного поведения… не хочешь и сегодня переночевать у меня? — в горле застрял ком. — Конечно, почему бы и нет? — с улыбкой ответил парень, бросая окурок в урну. — Хорошо. — Хорошо.

***

— Мне нравятся твои марки. А на этой что нарисовано? — Чонгук ткнул в неё пальцем. Тэхён наклонился сзади, касаясь сухими губами горячей шеи. — Мушмула, дерево такое. У неё плоды, как мне кажется, на водоросли похожи. Его губы пробирались сквозь тёмные волосы к мочке ушка, затем влажный язык прошёлся по линии нижней челюсти, и Чон развернулся к мужчине, грубо толкаясь губами и сразу же открывая рот. Он сидел у Тэхёна на коленях, теперь же обвил руками шею и слегка развернулся всем телом. Вязкая слюна перетекала каплями с языка с язык. Отодвинувшись, Ким прошептал: — Что, если сегодня мы продвинемся? Его шёпот был приглушенным, лёгким и нежным. Казалось, это не слова вылетали с его языка, а патока лилась с пухлых губ, наполняя парня сладострастием. Подобные мысли вихрем крутились в голове Чона. Как выглядит любимый, когда безумно возбужден? Если снять с него рубашку и попросить надеть пиджак на голое тело? Он кивнул, пораженный страхом в самое сердце. В ту же секунду Тэхён загрёб своими руками тело парня, вжимаясь подушечками пальцев в мягкую кожу живота, и понёс их в сторону кровати. — Только если больно будет, я тебя убью, — протараторил Чонгук, оглядываясь по сторонам. Приземление на одеяло было мягким. Он намеренно перевернулся на живот и прогнулся в спине, приподнимая ягодицы указательными пальцами, и упёрся головой в подушку, хихикая. — Говоришь одно, а делаешь другое. Как много в тебе иллюзий? Как много в нём иллюзий? Чон не раз задавался этим вопросом, сидя на лавке с сигаретой во рту. Он скрывался от мира за слоями лжи, выстраивая таким образом баррикады. С Тэхёном парень старался показать саму сердцевину, кровоточащую и в то же время пылающую. И лишь изредка с непривычки он снова натягивал несколько чужих слоев кожи, пропахших формалином, в попытке стать другим человеком — уверенным, до безумия спокойным, решительным и в то же время чувствительным, добрым и искренним, принимающим людей такими, какие они есть. Он стянул с себя пижамные штаны, смущаясь. Руки дрожали. Если и заниматься сексом, то заниматься любовью — так, чтобы плакать в конце. Тэхён аккуратно склонился к его лицу, сгибая ноги в коленях, и спросил с очаровательной улыбкой: — Вообще, ты был прав, я всю жизнь считаю себя геем. Не знаю, к чему это сказал, но просто захотелось, — цокнул. — Ты только для этого и наклонился? — пробурчал Чон куда-то в одеяло. — Во-первых, хотел сказать, что геи занимаются сексом иначе. Во-вторых, не знал, что увижу такие красные щёки — я тебя смутил? — Иначе — это как? Трутся анусами друг об друга до потери пульса? — смеясь, спросил парень. Мужчина провёл двумя пальцами Чонгуку по пояснице, казалось, возбуждая каждый нерв, парень покрылся мурашками, проскользил меж лопаток и остановился на копчике, выводя на выпирающей косточке маленькие узоры. — Иначе — это с подготовкой. Подготовка — это со смазкой, презервативами и моими пальцами. — Я думал, геи особо не церемонятся… — Если хочешь потом пару недель не сидеть на заднице, то без проблем, могу устроить, — Тэхён в ту же секунду убрал руку, приподнялся, снимая ремень, приспустил штаны до колен и замер. В губы Чонгуку упёрся член сквозь тонкую ткань нижнего белья. — Так тебе будет лучше? Открывшийся вид был, несомненно, великолепным. Кивнув, парень провёл по шероховатой ткани шершавым языком, смачивая слюной, но ее, казалось, не хватало. Глаза Кима округлились в удивлении, и он тут же отодвинулся, хватая партнера за локоны волос и приподнимая голову вверх, чтобы взгляды их столкнулись. — Сдурел? — Чон облизнулся. — Не думал, что ты столь отчаянный. — Если любовь можно назвать отчаянием. Тэхён промолчал, отпуская голову партнёра, встал с кровати, стянул с себя штаны и бросил их на кресло, после чего подошёл к комоду в поисках тюбика смазки. Мысли его витали: как ответить взаимностью? Как показать свою любовь и преданность? От волнения ладони покрылись капельками пота, и он, стараясь скрыть панику, провёл ими несколько раз по футболке, после чего стянул ее через плечи, загребая хлопковую ткань подушечками пальцев. В этот момент Чонгук лежал на кровати, уткнувшись лицом в одеяло, стараясь скрыть подступающие горькие слёзы и проглотить комок, что застрял в горле, словно сжатая мокрая бумага, покрытая буграми. Он услышал — это факт. Он ничего не ответил — тоже факт; жаль, неумолимый. Сердце бешено колотилось, и Чон вслушивался в его резкие удары, которые, казалось, сжимают вены в руках, которые захотелось раскрыть. Мужчина вернулся обратно, сжав в руках упаковку презервативов и несколько тюбиков смазки, сел около свисающих с кровати ног Чона и, скинув вещи на одеяло, нагнулся, оставляя легкие поцелуи на ягодицах. — Ты прям так и вгрызаешься в лакомый кусочек, да? — пролепетал Чонгук, чувствуя ликование и волнительную дрожь в один момент. Тэхён раскрыл ягодицы ладонями и аккуратно коснулся ануса кончиком языка; послышалось тихое хихиканье. — Ты и есть весь мой лакомый кусочек. Ким взял тюбик смазки, выдавил много вязкой жидкости себе на пальцы и стал растирать их между подушечками, дабы согреть. Язык не прекращал двигаться, оставляя после себя влажные дорожки, и тихий смех постепенно сменился вздохами. Чон хотел коснуться собственного члена, он буквально чувствовал, как что-то вязкое ниточкой стекало с головки на одеяло — его вставший член не умещался в нижнем белье. Ощущения были неизвестными и двойственными, а причмокивания, разрывающие тишину, смущали и заливали краской лицо. Парень не заметил, как спустя пару минут к языку присоединился указательный палец, ласково давящий, будто пульсируя, на сжатое колечко мышц. Именно в тот момент впервые захотелось почувствовать на том же месте не пальцы. — Долго т-ты ещё так будешь? — спросил, иногда прерываясь на стоны, подобные всхлипам. — Да. А что такое? — Ким улыбался, облизывая ягодицы — бархатная кожа блестела под светом настольных ламп. — Хватит церемониться, хочу уже потрахаться! — парень поелозил бёдрами, и Тэхён рассмеялся, оставляя поцелуи, словно бабочки, на коже, покрытой мурашками. Постепенно вздохи становились тяжелее, всхлипы — громче. Мужчина оседлал парня, сев тому на ноги, давя членом на ягодицы. Указательный палец плавно вошёл внутрь, будто всасывая, будто там его ждали. Горячо, адски пульсировало. — Блять, — сорвалось с губ Кима, который тут же застыл на месте как вкопанный. — Как же горячо, Боже… ты горячий, Чонгук. Горячее ещё не видел. — Не дырка, а пекло, да? — спросил в ответ с ехидной улыбкой, насаживаясь на пальцы ягодицами. Услышав эту фразу, Ким покраснел, стараясь не забыть то ощущение. Писателю хотелось сразу же вставить второй палец и войти до конца фаланг, чувствуя, как мягкие стенки, пропитанные гелем, раздвигаются. Он горел желанием поцеловать парня прямо сейчас, хотел повернуть его лицом к себе и плюнуть в приоткрытый рот, тут же проталкивая меж зубных рядов длинный розовый язык. — На что это похоже? — тихо прошептал Чонгук, насаживаясь ягодицами на пальцы с характерным хлюпаньем. — То, какой я внутри. Тэхён с трудом мог это описать. Пламенный, обжигающий. Мягкий и в то же время упругий. Похоже на то чувство, которое испытываешь, когда водишь чужому человеку пальцем по внутренней стороне щёк. Добавить к этому приправу в виде ласк языком, вакуума, создаваемого резким вдохом, и ощущения становятся неописуемыми. Хотелось толкаться и толкаться, продавливая подушечками новое пространство, которое потом будет занято другим. — Кризализм, — ответил, громко шепча. Ким чувствовал, как рёбра разрывало от боли и бушующего грандиозных масштабов пожара, что сметал всё на своём пути. Пожара, которым называют союзы людей, обреченных на счастливую жизнь. Смазка стекала по головке вниз, Тэхён добавил второй палец, не забывая размазывать по кистям рук гель. Наклонившись, он облизал бархатную кожу около члена и аккуратно её прикусил. Чон поёжился, и мурашки пробежались по его телу двумя волнами с малым перерывом. Указательный ощущался цельной структурной единицей, которая заполняла без остатка, средний — как не званный на Новый Год родственник, пытающийся отобрать всё имущество. Парень выгнулся в спине ещё сильнее: развратные звуки его привлекали. Киму казалось, что его пальцы за секунду стали огромными. Дырочка буквально пыталась их вытеснить, упруго сжимаясь, и он тяжело дышал во время каждого подобного мгновения. С каким упоением он проталкивал пальцы внутрь… с каким терпением держал себя в руках, стараясь не сорваться и не причинить боль любимому… с каким трепетом старался не давить уголками ногтевых пластин на стенки… писатель боялся даже пробовать охватить саму мысль того, что случится дальше — настолько был окутан страхом потерять контроль. Он совершал пальцами поступательные движения внутрь, червеобразные. Уперевшись подушечками в упругий комочек нервов на задней стенке, Тэхён сначала его погладил, водя по нему кружочки. — Ч-что-то странное, Тэ- Не успели последние буквы сорваться с кончика языка вниз, как Ким в тот же момент надавил на стенку пальцами, и из глаз Чонгука брызнули слёзы. — А-ах?! — пропищал, упираясь носом в одеяло, и сперма выстрелила, оставляя белёсые капли на одеяле. Лицо горело. Второй рукой мужчина сразу же обхватил член парня, с головки которого все еще продолжала вытекать сперма каплями; стоило лишь коснуться, как Чон попытался отстраниться, двигая бёдрами, забыв, что дырочка еще заполнена. Каждое движение все сильнее задевало простату, и сколько бы парень ни дрожал, елозя тазом, ощущения становились все острее. Горячие слёзы стекали по подбородку, Ким, приспустив край нижнего белья, начал водить головкой меж ягодиц. — Уже? Я только что кончил… — пропищал парень, приподняв голову. — Тогда подождём, когда ты будешь готов продолжить, — ответил писатель, продолжая совершать поступательные действия. Левой рукой он нащупал упаковку, в которой лежала пробка, вытащил её, поддевая длинными пальцами, и стал сжимать в руке, собирая на силиконовой поверхности смазку. Подставив её к дырочке, слегка надавил. — Знаешь, это не выглядит так, будто ты ждёшь, Тэхён! — А как это выглядит? — спросил низким голосом, давя на пробку все сильнее. С каждой секундой миллиметр за миллиметром материал погружался глубже, и мужчина с упоением наблюдал, как сжатые мышцы сфинктера его принимают, раздуваясь на глазах. Он представлял в этот момент, как его член влезет в тугую дырочку, заставит Чона дрожать и покрываться капельками пота. — П-постой, я… ха-а… — он упёрся руками в кровать. — С-слишком мн-ного… Его голос был чарующим, расплывающимся, словно морские волны по берегу утром во время прилива. Вместо характерного шума и плеска — всхлипывания и громкие «ах», которые сочетали в себе чарующее наслаждение и ломоту в голосе. На моменте самого большого радиуса в игрушке Чон почувствовал, что тело ломит, а дырочка зудит, ощущения стали ярче. Ему пришла в голову мысль, что член Кима, быть может, такой же толстый и будет ощущаться также, от чего щеки моментально запылали. — Это выглядит так, словно ты хочешь разорвать меня изнутри, — парень старался произнести чётко каждую букву, стекающую с языка. Начав говорить, он повернул голову к Тэхёну, и взгляды их столкнулись. Чонгук никогда раньше не замечал такого выражения лица: в нём печатями хранилось смятение, дикое возбуждение, робость и сочетающаяся со всем остальным нежность, сглаживающая острые, словно скалы, углы. Не прошло и нескольких секунд, как Ким перевернул партнёра на спину, навалился на него всем телом, потянулся к губам. Их поцелуй был страстным и пылким, рты были полны слюны, которую хотелось излить на чужой язык. Мужчина подминал руками под себя партнёра, сдавливая в цепких подушечках упругий живот, предплечья, бёдра, посасывал губами казавшийся гладким кончик языка, затягивая его внутрь и играясь в недрах своего же рта, слюна с чмоканьем стекала с их уголков. Руками, смоченными гелем, он теребил соски, сжимая вставшие бусины меж подушечек пальцев. Парень под ним хныкал, постанывая. Ким тёрся членом по чужому лобку, чувствуя головкой мягкие короткие волоски, покрытые смазкой, и его головка медленно появлялась и сразу же скрывалась под кожицей. Он не хотел останавливаться. Не хотел. Двигаться в том же темпе, чувствуя под собой влажное разгоряченное тело, теребить чужие соски, гладя ареолы по часовой стрелке, толкаться бёдрами снова и снова — вот о чём он мечтал. Сделать мальчика навек своим. Их глаза были полузакрытыми, и они в смазанных образах узнавали себя — гуляющих по улице за руку, обедающих в кафе, смотрящих кино. Узнавали старые образы, которые являлись неотъемлемым стандартом. Теперь же им выдался шанс увидеть другую сторону — момент, когда человек не способен нести контроль, вытягивая из себя остатки животной натуры на поверхность. Момент, когда бёдра двигаются сами, когда пелена перед глазами делает интимным разгоряченные лица и капельки жгучих слёз в уголках глаз, когда голоса становятся тихими, низкими, буквально шепчущими, умоляющими о большем. Они долго целовались, разглядывая по возможности очертания тел друг друга — Чон улыбнулся, подумав, какое красивое тело у человека, которого он любит. Парень видел, как нежно и в то же время страстно мужские руки обхватывали его кожу, подминая её под пальцами, и ликовал: то была сочащаяся с глаз любовь. Истинная красота. Истинный идеал. Пробка внутри давила на стенки, задевая простату снова и снова, и Чонгук спустя время почувствовал, как его член снова встал. Мужчины терлись о кожу друг друга, постанывая в рот, разбавляя страсть нежным шепотом, в котором мелькали слова «любимый», «родной», «хочу тебя», «прими меня», «обожаю». — Сделай меня своим, — пролепетал парень, часто моргая. — Слишком дерзкое предложение, — улыбнулся, чувствуя, как губы дрожат. — Ты уверен? — теперь голос казался возбуждённым, а глаза — до одури опустошёнными. — Почему мне нельзя быть уверенным? — Почему можно? — Хочу быть с тобой, хочу, чтобы ты был во мне. Это плохо? — Не я определяю, что плохо, а что нет. Всего лишь не хочу, чтобы ты об этом жалел, — Ким поцеловал парня в кончик носа. Он и правда этого не хотел. Смесь отчаяния, страха, борьбы и желаний смешались в нём узлом, и радужки, казалось, лопнули от переизбытка чувств, оставляя вместо себя прозрачные осколки витражных окон. Их отношения не казались прожитыми по отрезку точками, зато первый секс казался той точкой, в которой начинается бесконечный луч, и Тэхён хотел утонуть под его светом, окунуться с головой и перестать дышать. Чон дрожал. Если бы он мог сказать, что чувствовал в тот момент, то промолчал бы. Ему хотелось сбежать и в то же время остаться, приковав себя к кровати гвоздями. — Ты безумно красивый. Парень произнёс это с лёгкой улыбкой и слезами в глазах. Он боялся, что это, быть может, их последняя встреча, Тэхён так и не дал свой ответ. Где-то в недрах собственной души писатель говорил «да». Одно слово, две буквы, три килограмма боли, четыре грамма следующей за ней лёгкости и пять тонн принятия любого исхода. Глаза, напоминающие об облаках, что мирно текут по небу. Он почти не почувствовал, как мужчина вытащил игрушку и приставил головку к сжимающемуся колечку мышц, — Чонгук смотрел в бездонные глаза, напоминающие каждый прожитый им день. Звуки стали приглушенными, слышалось лишь чужое горячее дыхание, парень обхватил ладонями лицо любимого и потянулся за поцелуем. В один момент их губы столкнулись и Тэхён двинул тазом в сторону парня, у того распахнулись глаза, которыми он продолжал выедать в сердцу дыру. Ким сглотнул. — Если ты называешь любовь отчаянием, то я назову её единственной мукой, которую мне довелось испытывать за всю жизнь. Ты — моя пытка, и я готов остаться в тюрьме, если ты меня в ней охраняешь. Хорошо? — ласково провёл по локонам пальцами, Чон несколько раз слабо кивнул. Мужчина прислушивался к чужому учащенному дыханию, боясь сорваться, наклонился, чтобы облизать горошины сосков, но Чонгук тут же поднял его голову обратно, чтобы всмотреться в глаза. Он не хотел упускать и терять взгляд, хотел оставить себя там, на огромной кровати, в томном вечере, наполненном шумом машин с улицы, ладаном, смазкой, терпкой спермой и слезами. Хотел оставить своё сердце печатью рядом с ним. Он видел в голубых глазах морозное небо и горы, покрытые снегом, летние облака, скрашенные лучами солнца, миллионное отражение неба в окнах чужих домов, трещины на толстом слое льда, видел себя и видел его, красивого, с лёгкой улыбкой на лице, и они были рядом. Толчки были лёгкими и слизывали с языка приглушенные стоны. — А как много хранишь иллюзий ты? — прошептал парень, закатывая глаза, с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. — Я бы хотел узнать. Чонгук хотел узнать каждую частицу его души, забраться в его наркотические приходы и столкнуться с каждой галлюцинацией, увидеть мертвого отца, висящего на петле, сестру, курящую за зданием школы, в пустые одинокие ночи, заполненные дорожками и слезами, где сияли попытка за попыткой забыться, забравшись глубоко внутрь в уголок, где сидит сам Чон. Он впервые чувствовал себя взрослее, хотя этот вопрос, конечно, никогда и не волновал. Парень ласково касался ладонями чужого лица, ерошил волосы подушечками пальцев, и Тэхён упирался носом в ямки меж ними, прикрывая в страхе веки. Его ресницы дрожали, и на них скапливалась горячая влага. «Как много в тебе секретов? Я так сильно хочу узнать тебя, и это, быть может, мой последний шанс, я так боюсь потерять тебя, боюсь, что ты будешь отталкивать меня снова и снова» — думал Чон, блуждая пристальным взглядом по мужчине. Идеальный. Как куб Неккера — непонятно, с какой стороны смотреть и всматриваться. Как распознать эту иллюзию? Как заставить её кровяным потоком циркулировать по сердцу, показывая образ снова и снова? Он хотел прицепиться к писателю скрепами, гвоздями, металлической цепью. Говорят, чтобы постичь красоту, надо её разрушить — только так можно узнать саму цену прекрасного, которую придется платить. Только сломав скульптуру возможно понять её монументальность. Только пересадив цветок в землю можно заметить, насколько важен его вклад в мир. Разрушая, получаешь шанс на всё. А разрушение, как говорится, молодит. Мысли кружили потоком в его голове, и их тела продолжали двигаться в такт, когда идея, посетившая его голову, стала безумной, безумной по-настоящему, огромной словно красный воздушный шар, который является бомбой замедленного действия, готовой взорваться возле Парламента. Он не хотел этого делать, но цену заплатить был должен, чтобы шедевр искусства имел право остаться с ним навсегда — вот тут, в самой аорте, застрять в клапанах, в слизи, выстилающей альвеолы, в каждой клеточке тела. Взгляд наткнулся на хрустальную вытянутую вазу, похожую на стебель цветка, стоящую на прикроватной тумбе, в которой стояла сухая гвоздика. Не прошло и пары секунд, как парень схватил её в руку, чувствуя напряжение в тазовых косточках от давления чужих рук. Он замахнулся, целясь попасть прям в глаз, но рука дрогнула, и стекло разбилось о чужую бровь. — Ты с ума сошёл? — спросил Тэхён спокойным голосом, приложив два пальца к коже, а затем посмотрев на подушечки. Кровь. На постельном белье красовались маленькие прозрачные кусочки, алая струйка потекла к губам, и Ким медленно их облизал кончиком языка. Его взгляд столкнулся с чёрными, словно ночь, глазами Чона, который были похожи на огромные пуговицы с четырьмя дырками. Его губы дрожали, и он с ликованием всматривался в мужчину. — Хотел узнать, как долго твоя иллюзия продержится в моей голове. Тэхён мог поклясться, что увидел безумие, разгорающееся пожаром, в чужих глазах. Он съежился, взглянул вниз — живот Чонгука был усыпан осколками словно узорами. Взяв один из них, мужчина вытащил, схватив двумя пальцами, мясистый язык из чужого рта и рассёк его на две одинаковые части одним резким движением. Парень закричал, но безумие в его глазах закричало тоже. Не выдержав и секунды, он прильнул губами ко рту, толкаясь языком внутрь. Липко, сладко, горячо и вязко — он облизывал капельки крови, сочащиеся с раны, размазывая по зубам и нёбу. Его толчки стали более грубыми и глубокими. Чон не знал, куда деться — казалось, зрачки залили отбеливателем, и его изнутри разрывало от ощущений. В огромном котле варились отчаяние, собачья преданность, наслаждение, до безумия красивый Тэхён. Он желал быть мёртвым, он грезил, что все мертвы, и они в том числе. Утонули в топях. Чонгук дрожал, ерзая бёдрами, всхлипывал и просил двигаться быстрее, после чего Ким приподнял его ногу в колене, чтобы увеличить угол. Они покрылись капельками пота, их плечи, щеки и бёдра покраснели, дыхание было сбивчивым, стоны — желанными. Несколько минут в таком темпе, и сперма выстрелила в презерватив, а парень, плача, кончил десятками секунд позже, чувствуя, как член внутри него сжимается. Они снова посмотрели друг на друга трезвым взглядом и даже попытались стесняться, но ничего не вышло; после чего моментально бросились в объятия друг друга, зажимая осколки меж тугих животов. — Спать хочу, — прошептал Чонгук в ушко, чувствуя тяжелость в глазах. — Хорошо, сейчас ляжем, дай только кровать уберу.

***

Тэхён хотел проснуться, вытолкнуть себя из сна, наполненного кошмарами о том, будто море наполнилось нефтью, и она, проникнув в его грёзы, запятнала чёрными пятнами все хорошие воспоминания, которые нашла. Каждая ночь била молотком по голове, заставляла съеживаться, плакать и даже кричать. Он хотел было остановиться, ведь горизонт уже недалеко — в его разуме взрывались петарды, горели в чёрном небе фейерверки, и осколки от них падали прямо на голову. Он хотел сказать, что край близок, потому что сам об этом прекрасно знал — где-то внутри него проходила чёткая граница, за которой ничего нет, кроме концентрированного саморазрушения, которое всегда можно впрыснуть в вены, а после создать по всему телу «колодцы». Руки дрожали. Хотелось забыться. Либо всё, либо ничего. Его «всё» лежало рядом на кровати и мирно сопело, маленькое «всё», захваченное личными демонами, так отчаянно горящими в чёрных глазах. Его «ничего» лежало в пластиковом пакете в верхней полке комода в дальнем левом углу под бежевым блокнотом — вряд ли он смог бы забыть. Тэхёну хотелось многое рассказать и выплеснуть из себя, высунуть язык и показать проблемы, словно все они собраны в марке кислотных тонов. Он хотел довериться Чонгуку и рассказать всё, рассказать в мельчайших подробностях, сделать себя кристально чистым, свою душу — прозрачной. Он знал, что любящие люди так делают. Той ночью небо разрывалось раскатами грома, сияло молниями, заливалось слезами. Ким смотрел в потолок, потирая подушечки пальцев друг о друга, надеясь, что Морфей навестит его и погладит по голове. Увы, нет. Разложить по письменному столу, сдвинуть в ряд ножницами, вдохнуть. Чувствовать, как лёгкие перестают сокращаться, как боль отступает. Перестать чётко видеть, свалиться со стула на пол. Что-то влажное на ресницах, что-то, как казалось, их склеивающее. Бить кулаком по деревянному полу снова и снова, но не чувствовать боли. Окутывающее одеялом ощущение чужих рук на шее. Чон сжимал в руках одеяло, в изумлении уставившись в стену. Звуки его пугали. Что происходит? Что может происходить? Ким смотрел в потолок и видел в разводах свою мать — те же длинные неухоженные волосы, морщины под нижним веком, глазные белки, казавшиеся серыми. У неё руки всегда были тонкими, но сильными, и удары приходились в основном по локтям. — Я хотел ему все рассказать, но разве ты бы одобрила? Знаю, оправдание, и что? В твоих глазах я всегда оправдываюсь! И зачем только написала?! — орал мужчина, и слюна брызгала изо рта. — Тупая идиотка! Идиотка! Идиотка! Идиотка! — он продолжал бить рукой по полу, и содрогающиеся звуки от удара и скрипа досок шли эхом по квартире, натыкаясь волнами под люстрой. У Чонгука дрожало лицо. — Ты припёрлась на мой выпускной, чтобы извиниться, ещё и Чжиын с собой притащила! Тупая идиотка! Извини, извини, бла-бла-бла. Бла. Бла. Бла. Что ты хотела? Что я прощу это? Или мне станет стыдно за то, что моя любимая мамочка извиняется? Я же обяза-ательно должен её простить, правильно? Хороший, блять, мальчик. Парень резко присел, отодвигая одеяло в сторону. Глаза его походили на монетки. Он всмотрелся вперёд: в зале на полу валялся Тэхён, в уголках его рта скопилось что-то белыми кружками, с глаз текли слёзы, под ним была лужа крови. — Тэхён! — Чон вскочил с кровати. — Тэхён, слышишь меня?! — Идиотка, идиотка, идиотка, какая же ты тупая идиотка… вечно только жизнь отравляешь… — Тэхён! — прокричал парень, взяв телефон в руки. Он судорожно листал список контактов, и, найдя нужный, нажал на кнопку «вызов». — Алло? — послышался звонкий голос, шум воды на фоне. — Он валяется на полу с блевотнёй повсюду, весь в крови! — от каждого слова в душе Чонгука что-то сжималось, словно он стал губкой. — Болтает что-то про мать и тебя, снова и снова, у меня крыша едет! — Забыла, как заперла меня в шкафу на несколько часов, чтобы в «прятки» поиграть? А я потом просидел там всю ебучую ночь! Я думал, эта игра про то, кто дольше продержится в шкафу! Одноклассники считали меня чокнутым! Тупая ты сука и дрянь. Дрянь. Слышала?! Дрянь с опухолью, что тебя душит! Я очень надеюсь, что где-то там в своей тёмной квартирке ты задыхаешься кровью так, как задыхался всегда я после твоих ударов по шее! Жаль, что не сдох! Жаль, жаль, жаль! Слышишь меня?! — На безумного похож? — Да! Блять, да!.. да. — Буду через десять минут, вызывай скорую, у него передоз, — короткие гудки. У Чона задрожали губы. Он оглянулся посмотреть ещё раз. Смесь отвращения, боли, счастья. Хотелось сжаться и вывернуться наружу, ничего не видеть и видеть при этом всё. Взять телефон в руки и позвонить снова. Сказать адрес, дополнить словами: «он задыхается в своей рвоте. Вроде», бросить телефон на кровать и взглянуть снова украдкой. Открыть входную дверь — так, на всякий случай. Та ночь была мутной. — Хотя… — Ким улыбнулся. — Хорошо, что не убила. Теперь я наслаждаюсь твоими муками. Теперь-то мы поменялись местами. Да, сука? Поменялись же? — громкий смех, сменяющийся кашлем, разорвал тишину на части топором. Чонгук со сжатыми губами медленно подошёл к парню, присёл на колени, вляпываясь коленными чашечками в вязкую кровь, стал вглядываться в тело Кима. Его левая кисть, сжатая в кулак, больше походила на кровавый улей — была усыпана огромными кровоточащими дырками, сквозь которые проглядывались бежевые участки, и парень, закрыв рот, коснулся одной из них пальцем. Жёстко и склизко. Так же твёрдо, как во время последнего убийства, когда трогал череп с внутренней стороны. Чон поднял кисть вверх, и кусочки тканей ошмётками упали на пол — меж старыми досками выпирал погнутый гвоздь. — Чёрт. — прошипел парень, вглядываясь в глаза Тэхёна. Мутные. — Тэ… Согнулся над ним сверху, хватая ладонями за лицо. Мужчина улыбнулся. Чонгук потянулся к мужчине, чтобы приподнять и перевернуть его набок, хватая кистями рук за шею, когда что-то холодное лизнуло его натянутую кожу. Не обращая внимания, он нагнулся ниже, но понял, что не способен его поднять. — Я с-сильнее тебя, н-но… — дыхание перехватило, и что-то горячее потекло по губам, у парня начался приступ кашля. Он автоматически протёр тыльной стороной ладони рот, провел по локонам волос. В глазах двоилось. — Тэх-хён… м-мне н-нехорошо… Мужчина, облизнувшись, смотрел на него с безумной улыбкой на лице, не говоря ни слова. Опуская Кима на пол, Чонгук начинал чувствовать адскую боль, будто кто-то связывал его кишки морским узлом. Держа его в объятиях, он понимал, что теряет сознание. Оставляя его на расстоянии полусогнутых рук, Чон всматривался в безумную улыбку и глаза, неумолимо проедающие в нём чёрную дыру. Что становится с космонавтами, попадающими туда? А он сам — космонавт? Горькие слёзы потоком лились с глаз по щекам Чонгука, скатывались в ямку меж ключицами, оставляли влажные дорожки на животе и попадали в кровоточащую рану — огромную зияющую дыру, в которой блестел до одури казавшийся чистым кухонный нож. Заметив его, Чон выдохнул и одарил любовника искренней улыбкой. — А я т-то думал… — истерично засмеялся, выдавливая с губ капли крови на каждом выдохе. Он поднял голову, сталкиваясь взглядами с Тэхёном снова. — С-спасибо. И прощай. — резким движением прильнул к чужим губам, насаживаясь на нож до самой рукоятки, мгновенно теряя сознание.