Венец из меди

      Они проснулись в одной постели.        Не в том смысле, в котором в глубине души хотелось — после того, как Мэн Яо выпил чаю и принял душ, А-Хуань попросту отказался отпускать его от себя.        Недавний эмоциональный всплеск притупил чувства, но лечь с ним в одну постель всё равно было волнительно. Сичэнь, видя его сомнение и нерешительность, истолковал его поведение по-своему, коснулся маленьких ладоней, мягко поглаживая.        — А-Цзы, мы просто поспим рядом. Я не трону тебя, пока ты сам этого не захочешь.        О, в этом и была проблема.        Мэн Яо хотел.        Они не заходили дальше поцелуев и совсем лёгких прикосновений. Сичэнь даже не трогал его под одеждой, но целовал с таким жаром и жадностью, что Мэн Яо задыхался от желания и цеплялся за его плечи в поисках опоры, лишь бы не упасть.        Поэтому он не сомневался в Сичэне, только в самом себе.        Он попытался устроиться на краю кровати, но Хуань посмотрел на него так, что стало стыдно за свою холодность, и Мэн Яо придвинулся ближе. Сичэнь сразу же обвил его руками и притянул к себе. В его объятиях было так спокойно, что Мэн Яо сам не заметил, как уснул. А проснулся от лёгких ласковых поцелуев в макушку.        Потом был утренний кофе и Сичэнь, который явно намеревался довести его до сердечного приступа.        Сичэнь поднимает на него глаза, словно спрашивая разрешения, и Мэн Яо, удивляясь этой внезапной робости, сам притягивает его к себе за шею. Для этого, конечно, приходится встать на носочки.        Сичэнь целует сначала медленно и нежно, но с каждым движением губ всё настойчивее. И стоит отстраниться хотя бы на секунду, глотнуть воздуха, тут же притягивает обратно, целуя ещё жарче и глубже. Покрывает короткими поцелуями скулы, веки и нос в перерывах, а потом целует чувствительное местечко рядом с ухом и, скользнув распахнутыми губами вниз по шее, оставляет влажный поцелуй.        Мэн Яо дёргается от прокатившегося по телу удовольствия и громко стонет.        — И как мне теперь ехать на работу? — хрипло выдыхает Мэн Яо, — я же теперь совсем не смогу думать.        — Тогда не едь, — Сичэнь утыкается ему в ворот рубашки, где слабый нежный запах сильнее всего, целуя и прикусывая ключицы.        Мэн Яо сжимается, рвано вздыхая, пытаясь свести бёдра, но делает только хуже — внизу всё сводит судорогой удовольствия. Тело враз становится слабым.        — Сичэнь, хватит. Сичэнь, отпусти… давай… Тебе ведь самому нужно…        Ладони вокруг его талии сжимаются сильнее.        Сичэнь выдыхает,в последний раз прикасаясь губами к порозовевшей коже, и отстраняется, но ненадолго. У него горящий взгляд и дыхание сбитое, и Мэн Яо внутренне просто воет от восторга, что может сделать Сичэня таким.        — Дядя приглашает нас на ужин.        Возбуждение тут же растворяется. Мэн Яо напрягается и Сичэнь, конечно, тут же это чувствует — целует в уголок губ:        — А-Цзы, я буду рядом. И нам не обязательно ехать туда. Это просто приглашение. Моя семья хочет узнать тебя лучше, а я хочу, чтобы ты лучше узнал их, но выбор всё равно за тобой.        — Я хочу.        Взгляд Сичэня теплеет. Теперь в нём больше нежности, чем страсти. Он переплетает их пальцы и, поднеся сцепленные руки к лицу, целует пальцы Мэн Яо.        — Спасибо, А-Цзы. Ты не пожалеешь, обещаю.        — Знай, я рассчитываю на твою защиту от каверзных вопросов господина Вэя.        — Всё что угодно для моего драгоценного жениха, — Сичэнь наклоняется, и Мэн Яо совершенно точно не визжит, когда его снова крепко целуют.        — Сичэнь! Мне уже пора ехать, ты не можешь… Сичэнь… ох, бог с тобой, поцелуй меня ещё раз.                             Итак, это был день, когда всё покатилось в пропасть, и к тому времени, как он это осознал, было уже поздно что-то исправлять.        Мэн Яо собирался ехать на объект, чтобы лично проконтролировать процесс, когда получил сообщение от Вэй Усяня с просьбой привезти что-нибудь, чем можно отмыть маркер и гуашь с пола, а ещё влажные салфетки, если тебе не трудно.        Не углядев в этом подвоха, через полчаса он стоял у дома. Из-за двери доносились чьи-то крики.        Он как раз подумывал оставить вещи у порога и сбежать, как дверь открылась.        — Господи, помоги, я сейчас умру, — трагически прошептал Вэй Усянь и повис у него на плече. — Их не забирают родители. Видимо, решили, что у них есть более важные дела, а это муниципальный детский сад.        — Что происходит?        Мэн Яо перешагивает порог с такой осторожностью, словно впереди его ждёт минное поле.        — Сегодня какой-то семейный праздник и меня забыли предупредить?        — Нет, к А-Юаню всего лишь пришли друзья, а сразу после них приехали родители Цзинъи и попросили посидеть с ним. И знаешь, не сказал бы, что моё согласие было решающим, но теперь в доме немного шумно, — Вэй Ин выдыхает, пока Мэн Яо старается не выдавать своей растерянности. — А ещё месяц назад сюда переехала пара с девочкой возраста Цзинъи, и они позвали её тоже.        В этот момент из гостиной раздаётся странный, рвущийся звук и сразу за ним детский хохот.        Вэй Усянь становится задумчивым:        — Кажется, это была коробка из-под новой стиральной машины. Как думаешь, они додумаются пробить пакеты с пенопластом и силикагелем?        — Я забыл чистящее средство и влажные салфетки в салоне, — делает вялую попытку избежать конца света Мэн Яо, делая шаг к двери.        — Сиди-сиди, — сладко улыбаясь, подскакивает Вэй Усянь, надавив ему на плечи, чтобы усадить на диван. — Я сам схожу и возьму. Это твои ключи от машины?        Мэн Яо успевает только рот открыть, чтобы ответить, что он, вообще-то, не нянька и на детей у него аллергия (даже на таких послушных как Сычжуй), но Вэй Усяня уже и след простыл.               Ладно.        Он просто будет воспринимать это как одно из заданий.        Он проводил психологические тренинги стажёрам компании и подсовывал Цзысюаню воду перед его первым заседанием. На крайний случай, благодаря постоянному посещению больниц, у него богатый опыт складывания оригами и раскрашивания диаграмм.        К счастью, его навыков дипломатии хватает, чтобы убедить четырёх детей в том, что альбом подходит для рисования лучше, чем паркет.        Но это всё равно напоминает переговоры с террористами, и за недовольный взгляд в сторону Вэй Усяня ему ничуть не стыдно.        И даже свежесваренный кофе и торт из супермаркета не умаляют его недовольства.        — Послушай, у тебя нет никаких болезней? — внезапно спрашивает Вэй Усянь.        Вопрос застаёт его врасплох.        Мэн Яо хлопает глазами.        — Не подумай лишнего, — неловко смеётся Вэй Усянь. — просто в последнее время ты выглядишь не очень. Не обращай внимания, мне часто говорят, что я веду себя невоспитанно.        — Отчасти они правы.        — Я к тому, — продолжает Вэй Ин уже серьёзно, — что в этой семье все серьёзно относятся к здоровью, ну, ты мог заметить: никакой острой пищи и алкоголя, — снова смеётся он. — Поэтому А-Чжань каждый год заставляет меня проходить полное медобследование. И А-Юаня, конечно, тоже. У него есть предрасположенность к… что-то трудновыговариваемое. Поэтому я и спросил.        — Нет, ничего — качает головой Мэн Яо, всё ещё видя в этом не просто праздный интерес, — в детстве у меня была анемия, но сейчас всё в порядке.        — Вот как, — Вэй Усянь дёргает уголком губ. — Это хорошо, боюсь, Сичэнь не переживёт, если с тобой что-то случится.               «Ты собираешься заставить меня пройти полное медобследование?»        «В каком смысле?»        «Вэй Усянь только что прочитал мне лекцию о вашем отношении к здоровью. Должен тебя предупредить — моя страховка такое не покроет»        «После того, как ты отправил дяде домашний кекс на этих выходных, у тебя самые большие поблажки в этой семье»        «Вот как? Значит, теперь я любимчик? Бедный Сичэнь-гэ»               Кое-как припарковавшись, Мэн Яо спрятал телефон во внутренний карман пиджака и уткнулся лицом в руль. Ему нужно было подышать. Догадывался ли Сичэнь, какое влияние на него имеет? Каждое ласковое слово, каждый нежный взгляд переворачивали что-то внутри. Мэн Яо, жадный до ласки, тонул в этом и не делал никаких попыток выбраться.        Он почти дёрнулся, когда в окно машины постучали.        Сюэ Ян улыбался самой мерзкой из своих улыбок, говорящей о том, что он всё видел и теперь будет припоминать об этом каждую секунду своей жизни.        Мэн Яо разблокировал двери, чтобы не привлекать лишнего внимания, и Сюэ Ян залез в машину, принося с собой горький запах сигарет и дешёвого кофе.        — Лучше бы тебе помолчать.        — Вы такие мерзкие, что оторопь берёт.        Напряжение копилось, делало Сюэ Яна нервным и зубастым: колкие замечания сыпались из него совсем как в подростковые годы. Кто знает, до чего бы этот язык его довёл, если бы не Мэн Яо. Но и его не всегда хватало, чтобы удерживать Сюэ Яна от импульсивных поступков. Власть над ним имела только одна женщина — госпожа Мэн. Только под её взглядом зубастая дворняжка приглаживала холку и переставала скалиться, послушно делая всё, что ей говорят.        Идея Мэн Яо привела его сначала в восторг, а потом в полнейшее негодование, когда он осознал, какой ценой тот собирается это провернуть.        Сюэ Ян бесился, чуть не щёлкал зубами от бессилия, а когда Мэн Яо завёл речь о том, чтобы он улетел в Осаку к Сюаньюю, едва не перевернул стол.        Цзысюань звонил ему по несколько раз на дню, такой же нервный и вымотанный, отчего Мэн Яо чувствовал вину перед Цзян Яньли. У него была куча работы и он буквально зашивался, мечась между офисом, помощью брату и семьей. Не забывая, конечно, каждый раз повторять, что план Мэн Яо настоящее безумие и он презирает всё это, потому что выглядит всё как полное…        Иногда Мэн Яо праздно мечтал о том, как хорошо было бы стравить его с Сюэ Яном и посмотреть, что получится. Разум, правда, тут же говорил, что эти двое скорее заключат союз против него самого и запихнут в самолёт на ближайший рейс до Сингапура. Исключительно из заботы и братской любви.        — Я узнавал у наших старых партнёров из Пекина, которые ещё сотрудничают с отцом — никаких распоряжений по поводу комплекса пока не отдавалось. И похоже, что планы остаются неизменными.        Едва ли Гуаншань стал бы топить собственное детище, в которое вложил столько средств и даже пошёл на обман. Мэн Яо не стоил того, чтобы ради него рушить перспективный и дорогой проект, окончательно испортив все связи с Ланями.        — Зачем тогда была вся эта свистопляска с подменой? Лани, как ни крути, рано или поздно обо всём догадаются. И тогда любые отношения с ними будут разрушены. Гуаншань не мог этого не понимать.        — Выход есть. Лани в любом случае будут жертвами, и, чтобы им нечего было предъявить Гуаншаню, он должен стать такой же жертвой.        Сюэ Ян пристально посмотрел на него, начиная осознавать.        — И никаких документов, подтверждающих, что твой прилёт — тщательно спланированная Гуаншанем афера, а не твоё желание, и что ты не обманул всех, заперев настоящего Цзинь Цзысюна у себя в подвале, конечно же, нет.        Мэн Яо вздохнул и отпил ещё кофе.        — Повесят на тебя всех собак, а сами отделаются штрафом. Отношения будут подорваны, но что мешает через некоторое время попытаться восстановить их, верно? Можно позаламывать руки и попричитать, что пригрели змею у себя на груди. И тогда отказаться от комплекса у Ланей не будет никакой возможности. СМИ в наше время стоят не так уж дорого, но власть имеют огромную. И тогда даже те, кто знает натуру Гуаншаня, ничего не скажут, потому что в глазах общественности жадным и неблагодарным сыном будешь ты. Разве можно их не пожалеть?               Сюэ Ян говорил очень дельные вещи. Дельные и неприятные — как горький кофе у Мэн Яо на языке. Видимо, его многочасовые лекции всё-таки дали свои плоды.        Но он выкрутится. Всегда выкручивается. Это не заденет ни маму, ни Сюаньюя, ни Сюэ Яна. Не должно задеть.        Только вот Сичэнь… только Сичэнь.        — Клянусь, в последнее время, я в шаге от идеи взломать базы национальной безопасности и передать им координаты для авиаудара, — сказал Сюэ Ян, злобно тыкая в магнитолу.        — Сиси надо было покупать тебе меньше шпионских фильмов.        — Не наговаривай на Сиси, — Сюэ Ян притворно угрожающе наставил на него палец. — Вам, снобам, никогда не понять, что такое «хорошее кино».        Для Сюэ Яна «хорошее кино» — то, где герои поменьше говорят и побольше стреляют. И непременно кровь по стенам и кишки наружу. Мэн Яо знал, что день, когда Сисы принесла им «Убить Билла» на старой кассете, был началом конца.        — Тогда порадую тебя хорошими новостями: ты сможешь поучаствовать, в «шпионском» фильме, — Мэн Яо изобразил пальцами кавычки. — Нужно вывезти маму из больницы.              ***                      Умение держать лицо дети семьи Лань впитывали ещё в младенчестве, с молоком матери. Сичэнь, несмотря на отзывчивый и чувствительный характер, исключением не был — он просто предпочитал равнодушной, холодной маске более тёплую и располагающую. Он искренне любил людей во всех их проявлениях, но о своей роли наследника Гусу не забывал ни на секунду.        Но прямо сейчас ничто не могло скрыть удивление и беспокойство на его лице, нездоровый румянец на скулах.        Не далее как несколько часов назад они с Цзысюном были вместе, и А-Цзы позволял целовать себя, цеплялся за его плечи и издавал такие умопомрачительные звуки, что Сичэнь напрочь терял голову. Он едва заставил себя разжать руки и отпустить жениха на пару шагов, хотя всё внутри кричало об обратном: заключить в свои объятия и не отпускать никогда.        Не надо было его отпускать.        — Вэй Ин проник в базу Ланьлина и взломал банковские операции?        — Мы взломали, — Вэй Усянь без тени сожаления на лице кивнул в сторону Цзян Ваньиня, чрезвычайно гордый собой. — Сам бы я не смог.        Дядя поджал губы, не одобряя, но не вмешался. Он тоже выглядел обеспокоенным.        — А посмотреть там есть на что. С момента его прилёта ему на карту постоянно поступают переводы, суммы просто бешеные, и от кого бы вы думали, — Вэй Ин не дожидается ответа, — от Цзинь Гуаншаня, конечно.        — Родители часто поддерживают своих детей. Посмотри хоть на Вэнь Чао — парню уже перевалило за тридцать, а он до сих пор проматывает отцовские деньги, — Не Минцюэ, который неведомо каким образом попал на семейный ланч, досадливо морщится.        Вэй Ин возмущённо ахает, словно это замечание оскорбляет его самого:        — Но Цзысюн совсем не такой! Вэнь Чао только и знает, что швыряться деньгами и гонять ночью по трассе. А Цзысюн весь в работе с утра до вечера. И даже машина у него хоть и новая, но совсем не люксовая.        — Как раз об этом, — Цзян Ваньинь перерывает этот поток, отодвигая Вэй Усяня от ноутбука. — Последняя покупка — шестьдесят тысяч долларов. В Шанхае, неделю назад. А Цзысюн почему-то находится здесь. Другие отчисления мизерные по сравнению с этим, но перенаправляются за океан, а оттуда — в больницу и пансион в Японии.        — Благотворительность? — предполагает Не Хуайсан, обмахиваясь веером.        — А ещё знаешь, что странно? — продолжает Вэй Ин, не обращая на него внимания. — Эта карта появилась у него как раз перед приездом в Америку. Зачем заводить себе две карточки?        Лань Сичэнь хмурится.        — Возможно, предыдущую он потерял?        — На имя Цзинь Цзысюна постоянно производятся оплаты в Шанхае, и никто не спешит её блокировать. Похоже на то, словно пока он здесь, в Шанхае кто-то пользуется его картой.        Минцзюэ хмурится.        — Это довольно личная вещь.        — К тому же, Цзысюн не одобряет политику отца и правда не похож на ни одного из Цзиней. У него совсем нет этой павлиньей привычки везде задирать нос и пытаться всё купить! По сравнению с тем, чего мы ожидали, Цзысюн — настоящий ангел. И слава богу, не думаю, что смог бы продержаться в комнате с кем-то похожим на Цзысюаня дольше пяти минут, — сморщил нос Вэй Ин.        — К слову, Сичэнь-гэ, — Не Хуайсан смотрит внимательно, уже безо взякой игривости, — ты упоминал, что во время вашей первой встречи Цзысюань был всего лишь стажёром. Это тоже не вяжется с избалованным наследником.        — Гуаншань поставил сына на место стажёра? Слабо верится, — фыркнул Минцзюэ.        — Если только он сам не попросил.        — В таком случае он весьма ответственный и самокритичный юноша, — с нажимом ответил дядя и припечатал тяжёлым взглядом.        Кто-то закашлялся.        — Возможно, стоит поговорить с Цзысюанем, — куда спокойнее продолжил Хуайсан. — Он точно должен что-то знать.        — Ты не хочешь сказать об этом Цзысюну? — Ваньинь посмотрел очень внимательно. — Всё же вы вроде как… вместе.        Вместе.        Они вместе настолько, что последние несколько дней у Сичэня висит на компьютере закладка с каталогом ювелирного магазина. Белое золото так хорошо смотрелось бы на тонких пальцах Цзысюна.        — Мы только начали немного доверять друг другу. Я не хочу обвинять его в чём-то. Цзысюн не заслуживает такого.        — Сичэнь-гэ, — внезапно встрял Вэй Ин. — это ещё не всё.        Сичэнь невольно напрягся, потому что Вэй Усянь впервые выглядит серьёзно. Он не выглядит серьёзно никогда, отчего подсознание начинает придумывать самые ужасные и глупые варианты: смертельную болезнь, преследование, наркотики…        — Сичэнь–гэ, ты знал, что Цзысюн-сюн составил завещание?               Что.        Что?        У Сичэня шумит в ушах. Он крепко сжимает подлокотник.        — Цзысюн сделал что?        — Оно лежало у него в машине. Уже заверенное.        Завещание. Завещание. Завещание.        Это слово молоточком стучит в голове.        Сичэнь чувствует себя так, будто на него вылили ведро ледяной воды.        Этого просто не может быть.        Что это значит?        Я бы заметил, если бы…        А если…        А-Цзы        — Сичэнь, успокойся, — дядя кладёт руку ему на плечо.        — Это ещё не всё, — с сожалением говорит Вэй Усянь. — Он оформил страхование жизни.        Минцзюэ едва не роняет бокал и тут же забористо ругается, и даже Лань Цижэнь не может сдержать удивления, отчего его рот немного приоткрывается.        — Что происходит, Сичэнь?        — Страхование жизни? — голос Минцзюэ, как всегда мощный, прозвучал громом в притихшей гостиной.        — Сумма солидная и… треть предназначена тебе. Остальное -- другим трём людям. Я не смог найти их данные.        К счастью, в этот момент дядя выступает вперёд:        — Мы должны что-то сделать. Что-то происходит с этим мальчиком.        — У него даже инстаграма нет, — Хуайсан надулся. — Я проверил все возможные варианты и даже заглянул в профили его одноклассников. Абсолютно ничего! Словно после выпуска он исчез и появился только в самолёте. Я даже в окружное управление полиции запрос делал.        Сичэнь поставил бокал на стол.        — Зачем?        Минцзюэ вяло огрызнулся:        — Найти то, что обычно остаётся после развлечений богатых детишек: штрафы за превышение скорости, травку и аварии по неосторожности.        — Цзысюн не такой человек, — холодно заметил Сичэнь.        — Эй, успокойся, — Минцзюэ ободряюще сжал его руку. — никто не говорит, что Цзинь Цзысюн такой. Это просто статистика.        Не Хуайсан попытался его успокоить:        — Я ничего не нашёл, Сичэнь, так что Цзысюн абсолютно чист.        — А вот папаша Гуаншань совсем наоборот. Ты знал, сколько у него несанкционированных транзитов и спекуляций через дочерние и партнёрские компании? Да тут на несколько сроков хватит, а если ещё добавить отмывание денег… — с азартом начал Вэй Усянь.        Цзян Ваньинь предусмотрительно пихнул его локтем в бок, прерывая этот нескончаемый поток.        — Но Цзысюн, судя по всему, ни в чём не замешан. Я проверил счета и переводы по центру и там всё чисто.        Вэй Ин нахмурился.        — Но поведение Цзысюна всё равно странное, Сичэнь-гэ.        В памяти тут же всплыли все его робкие улыбки, затравленность во взгляде, то, как он скрещивает руки на груди, словно пытается защититься, его недоверие и боязнь сделать что-то, что не понравится Сичэню — она, эта боязнь, едва начала пропадать в последние дни. О боги, а что если…        — Этот мальчик может быть напуган, — говорит дядя. — Будь осторожен, Сичэнь.        Сичэнь всегда был осторожен. Но Цзысюну что-то угрожает, и он не может больше ждать.        Просто скажи мне. Скажи мне, и обещаю, мы со всем справимся. Я помогу тебе, я смогу защитить тебя. Я же так тебя…        — Постой! Ты куда? — Вэй Ин приподнялся, обеспокоенно глядя снизу вверх.        — Я поеду к Цзысюаню прямо сейчас.        Хватит этой недосказанности.       ***                      — Мы с Цзинь Лином идём на кухню.        Поудобнее перехватив сына, Цзысюань, игнорируя возмущённый окрик Вэй Усяня, вышел из кабинета.        Это не было побегом.        Во-первых, Цзысюань — взрослый женатый мужчина, руководитель юридической фирмы, и он никогда не позволял загнать себя в угол ни конкурентам, ни совету директоров.        Он думал так ровно до того момента, пока Сичэнь не опустился в соседнее кресло, а Цзян Чэн с Вэй Усянем не уселись вместе на диван напротив. Да еще и Не Хуайсан с грацией ленивого хищника переплёл длинные пальцы и улыбнулся.        Вот тут он и почувствовал себя пойманным в ловушку.        Многим людям повезло не сталкиваться с Лань Сичэнем в открытой конфронтации, и поэтому они ошибочно считали его мягким и чутким. Добросердечным. Не представляющим опасности и не способным на жестокость.        Цзысюань же видел, что происходит с теми, кто оказывается по ту сторону стола — как эта мягкость превращается в стойкость, когда дело касалось принципов, и как хорошо Лань Сичэнь умеет обозначать границы, пересекать которые не стоит. Лань Сичэнь умело превращал конкурентов в партнёров при помощи своей улыбки и доброты, но был неумолим и непреклонен с теми, кто переступал черту.        И с приездом Мэн Яо в Бостон Цзинь Гуаншань балансировал на грани.        Возможно, им всем ещё предстояло узнать, насколько жестоким может быть Лань Сичэнь.        Во-вторых, визит был нежданным, а беспечно брошенное Вэй Усянем «Ты точно знаешь, что происходит с Цзысюн-сюном и не посмеешь скрыть это от нас, иначе нам придётся рассказать всё шицзе» вызвало ярое сопротивление и абсолютно детское желание сделать всё на зло.        Так что никто не может обвинить Цзысюаня в недовольстве и попытке привести мысли в порядок, потому что выйти сухим из воды у него явно не выйдет. Он никогда не умел выпутываться из ситуаций так, как Мэн Яо.        Он предпочёл бы забыть то унизительное время, когда брат курировал его в фирме. Неотступное ощущение, что он не на своём месте и, будь Мэн Яо законным сыном, он бы подошёл на роль преемника куда больше, мучало его днём и ночью. Стыд за собственные мысли и за поведение отца душили, а собственная несамостоятельность раздражала до трясучки — он отчаянно нуждался в помощи Мэн Яо первое время, и их без того напряжённые отношения становились всё более неловкими, потому что все всё понимали.               Ещё подростком Цзысюань прекрасно знал, что отец не был верным и любящим мужем, но только с приходом Мэн Яо он понял, насколько он может быть жесток и несправедлив к другим людям.        Было дико смотреть на то, как отец унижал Мэн Яо, а тот как ни в чём не бывало улыбался, шёл вытирать Цзысюаню сопли и разгребать последствия его вспыльчивости и высокомерия.        «– Он мой брат, как ты можешь так с ним, как ты можешь так с нами — со мной и мамой…»        Цзинь Лин в его руках начинал нервничать и нетерпеливо ёрзать.        — Шушу…        Цзысюань, преисполненный нежности, пригладил ему топорщащиеся волосы:        — Да, твой шушу наделал дел.               — Семейный ужин, — мрачно произнёс он. — А-Хуань сказал, что это обычный семейный ужин, чтобы его семья могла лучше со мной познакомиться, и что если я ещё не готов, то мы можем отложить это. Но после моей прошлой выходки, очевидно, отказаться я не могу. Кажется, меня ждёт допрос.        Цзысюань на том конце провода сдавлено выматерился. Мэн Яо не замечал этого за ним раньше, видимо, родство с Вэй Усянем и Цзян Ваньинем накладывало отпечаток.        — Тебе конец.        — Я знаю.        — Лань Цижэнь сожрёт тебя и не подавится.        — Это я тоже знаю.        Цзысюань ненадолго затих и вздохнул, словно у него что-то очень сильно болело:        — Вариант признаться во всём Сичэню ты не рассматриваешь, верно?        — Как ты себе это представляешь? — саркастично выдохнул Мэн Яо. — Хуань-гэ, прежде, чем мы войдём туда и твой дядя начнёт меня препарировать, я должен признаться — я не я, имя не моё и, кстати, отец подсунул вам фальшивку вместо оригинала, поэтому уже месяц рядом с тобой спит и ест совершенно незнакомый человек, не мог бы ты не сдавать меня копам сразу?        — Ты идиот, — мрачно сказал Цзысюань. — Он смотрит на тебя как на божество. Боже, да половина Бостона видела, как он на приёме тебе руки целовал и едва не съел взглядом. Вы хуже Вэй Усяня с Лань Ванцзи.        Мэн Яо вспыхнул мгновенно. Кончики ушей загорелись, пальцы, держащие телефон, задрожали и только то, что в любую минуту может зайти Мянь-Мянь, удержало его порыв лечь лицом в стол.        — Это ещё ничего не значит.        — Я по твоему голосу слышу, как это «ничего не значит». Послушай, — Цзысюань прочистил горло, — ты знаешь, я никогда не верил во всю эту чушь с Ланями и их любовью на всю жизнь, и даже Вэй Усянь с Лань Ванцзи не смогли меня переубедить. Они оба в своём мире единственные и неповторимые, — саркастично замечает он и тут же продолжает, вернув серьёзный тон. — но ты и Сичэнь — совсем другое дело. Я бы… знаешь, я бы сказал, что даже после того, как он всё узнает, он до последнего будет защищать тебя.        — Это глупо. Никто не будет защищать обманщика. Цзысюань, после того, что я сделал…        — Что ты сделал? — теряя терпение, повысил голос Цзысюань, — повёлся на шантаж человека, в чьих руках жизнь твоей матери и судьба брата? Остался один в чужой стране без поддержки, без возможности получить помощь?        Молчание в ответ.        И Цзысюань продолжает.        — Ты всю жизнь давал мне советы, так позволь теперь и мне дать тебе один: расскажи всё Сичэню.               — Так ты расскажешь, что происходит с Цзысюном? — продолжает напирать Вэй Усянь.        Отступать он не собирался — за его плечом маячил Цзян Ваньинь, и это служило Вэй Усяню лучшей поддержкой.        Цзысюань спешно отгораживается от него папкой.        «Код красный, Мэн Яо. План начинает трещать по швам — твой жених и его семья требуют у меня ответов, которые я не могу им дать»        — Твоё желание сунуть нос в чужую жизнь поражает. Ты никогда не меняешься, Вэй Усянь…        — Цзысюань, — наконец произносит Сичэнь.        Тишина вокруг словно становится осязаемой.        Цзысюаню неуютно — Сичэнь выглядел так, словно готов вытащить Мэн Яо из самой глубокой ямы, в которую тот угодил, и не понимает, почему ему не позволяют это сделать.        — Прости за то, что мы явились вот так, без приглашения, и вынуждаем тебя всё рассказать. Но Цзысюн отвергает любую помощь, которую я ему предлагаю. Я должен знать, что происходит.        — Он болен? — не выдержал Вэй Усянь. — Это неизлечимо, и поэтому он решил скрыть всё от нас?        Цзян Чэн незамедлительно отвесил ему подзатыльник.        — Следи за языком, придурок!        Цзысюань понял, что окончательно запутался.        — По какой причине ты уже хоронишь моего брата?        — Я видел документы в машине! — воскликнул Вэй Усянь, потирая затылок. — Страхование жизни и завещание. И все они были заверены в твоём офисе!        От чужого взгляда не может укрыться, как застывает лицо Сичэня при этих словах. Он слышит их не впервые, но реакция тела выдает его с головой.        Чёрт возьми, Мэн Яо. Пока ты играешь в шахматы с отцом, твой жених тебя уже хоронит.        Сичэню очень не нравилось действовать за спиной у Мэн Яо, и Цзысюань мог только представить, насколько тяжело ему далось это решение.        — Послушай, я правда не могу сказать, — Цзысюань изо всех сил надеялся, что его голос прозвучал не так жалко, как ему показалось. — Если ты знаешь о завещании, то знаешь и о том, что я обязан хранить тайну клиента.        Он не должен оправдываться, но весь вид Лань Сичэня буквально кричал о том, что тот сходит с ума от беспокойства.        — Ага, так значит, Цзысюн-сюн попросил тебя молчать!        Проницательность Вэй Усяня всегда проявлялась крайне не вовремя.               — В таком случае, ты должен понять, что Сичэнь-гэ не отступится.        Цзысюань медленно выдохнул, решаясь. Даже если Мэн Яо назовёт его предателем, он по крайней мере останется живым.        Я сделал всё, что мог.        Он мог бы продолжать тянуть время. Мог бы напирать на юридическую тайну. Или соврать, что ничего не знает.        Но в глубине души ему уже давно хотелось, чтобы кто-нибудь вытащил Мэн Яо из этой мясорубки, не спрашивая разрешения. Потому что его брат не заслужил всего этого.        — Выйдете все из кабинета. Сичэнь, я скажу всё тебе и только тебе.        Вэй Усянь зашелся в возмущении и не останавливался всё то время, пока Цзян Ваньинь подталкивал его к двери, обещая, что сейчас подтолкнёт его в другое место, если тот не поторопится и не закроет свой рот.        Цзысюань потер лоб ладонью - стакан виски бы сейчас точно не помешал - и подняла взгляд на Сичэня.        — Прежде всего: М… Цзысюн не болен и не умирает. Ты знаешь, каким предусмотрительным может быть мой брат, поверь мне, медицинскую комиссию он проходит каждый год.        — Я живу с ним уже два месяца, Цзысюань. И всё это время он выглядит так, словно боится, что я собираюсь причинить ему боль.        — Он расскажет тебе, — последний раз предпринял очередную вялую попытку бегства Цзысюань.        — Я не сомневаюсь, — и уже мягче, — я знаю, что у него есть причины, но боюсь, что к тому моменту, когда он решится довериться мне, может быть слишком поздно.        Цзысюань кивнул, окончательно сдаваясь, и пододвинул ближе свой ноутбук, открыв несколько ссылок и повернув экраном к Сичэню.        — Смотри.        Сичэнь пододвигается ближе, а Цзысюань сплетает пальцы в замок и сжимает их до побеления. Невозможно держать лицо, когда внутри всё скручивает от страха. Если сам Цзысюань так сильно переживает о реакции Сичэня, то что же чувствовал Мэн Яо?        Он ведь такой недоверчивый, словно дикое животное, которое однажды уже попало в капкан и теперь угрожающе скалится на протянутую руку. Каково ему было осознать свои чувства к Сичэню?        Сичэнь хмурится, разглядывая лицо своего жениха. На фотографии он моложе, с короткими волосами, в чистой, но как будто бы поношенной форме (и это повергает в недоумение), в окружении других парней и девушек. Подпись под фотографией гласит: класс А-1, выпуск 20? года.        Сичэнь недоумевающе смотрит:        — Разве Цзысюн был не на домашнем обучении?        Цзысюань усмехнулся уголками губ:        — Цзысюн — да. Читай дальше, Сичэнь.        Под фотографией перечисляются имена учеников: Фэн Цухэй, Чжао Цзя Минь, Ян Цзинь, Фэ Му… он всё читает, не до конца понимая, что пытается показать ему Цзысюань.        Его взгляд скользит дальше, ко второму ряду, который начинается с Цзысюна, но вместо знакомого имени, он видит совсем другое.        Мэн Яо.        — Что это?        — Хочешь увидеть настоящего Цзысюна? — хмыкнул Цзысюань почти истерически.        А затем выводит на экран другую фотографию.        Сичэнь никогда не видел этого человека, но инстинктивно чувствует неприятие. У этого парня надменный взгляд и выражение лица человека, уверенного в полной вседозволенности. Он одет в брендовую одежду и так ярко контрастирует с Цзы… с Мэн Яо, что ослепляет. У них есть схожие черты, но теперь Сичэнь может с уверенностью сказать, что на фотографии, которую он нашёл совсем недавно, был именно он.        — Это… — не в силах закончить предложение, Сичэнь поднимает глаза на Цзысюаня.        — Настоящий Цзинь Цзысюн. Фото из семейного архива. Сделано за месяц до подписания контракта между компаниями. Именно он должен был приехать и стать твоим женихом, но… моя тётя выступила против. Как оказалось, отец не поставил её в известность. И тогда к тебе отправился мой брат.        — Твой брат, — безжизненно повторил Сичэнь.        — Ты знаешь, что пишут в газетах о моём отце. Мэн Яо — не единственный брат, который у меня есть. Но он единственный, кого отец принял в свою фирму и кому позволил настолько приблизиться. Мэн Яо это принесло только боль и потери. Он шантажировал его, чтобы тот отправился к тебе. Его мать находится в больнице, все счета и дорогостоящее лечение оплачивает отец.        Только благодаря феноменальному контролю Лань Сичэнь не вздрогнул. Шантажировать человека его единственной семьёй? Шантажировать своего сына? Это не укладывается в голове.        Цзысюн, нет, теперь он Мэн Яо — мягкий, готовый отдать последнее ради дорогого ему человека, искренне старающийся угодить, Мэн Яо — как его вообще можно обидеть? Как можно угрожать ему оборвать жизнь матери?        Осознание обмана накатывает волнами, оно сбивает с ног, но не шокирует — словно Сичэнь ожидал чего-то подобного.        Он так долго искал причину поведения Цз… Мэн Яо, подозревал самые худшие варианты, что теперь, несмотря на злость, не может испытывать ненависть. Не может даже подумать о том, чтобы причинить ему вред.        Даже если он лгал, Сичэнь уверен — он никогда бы не причинил Сичэню вреда. В своих чувствах Мэн Яо всегда был искренен.        В памяти всплывают все моменты, когда Мэн Яо останавливал его руки, когда те пытались проникнуть под рубашку, и те отметины на лодыжках, которые он заметил, когда помогал своему жениху снять обувь. Кровь в жилах леденеет.        Ради безопасности Гуаншаня лучше бы ему ошибаться.        Потому что если это правда…        Лань Сичэнь сжал губы.        — К нему когда-нибудь применяли насилие?        Цзысюань вздрогнул, словно ему влепили пощёчину.        На секунду ему даже мерещится звон в голове.        — Что?        — Он дёргается, когда кто-то рядом совершает резкие движения. Пытается скрыть это, но я всё равно замечаю. Он никогда не снимает при мне одежду, но это не стеснение. Это страх.               Цзысюань выглядит подавленным. И через секунду кивает.        А Сичэнь впервые в жизни хочет ударить человека. И не кого-нибудь абстрактного, а вполне конкретного.        Мэн Яо едва достаёт ему до линии подбородка, Сичэнь может с лёгкостью удержать его запястья одной рукой. Да, у него чрезвычайно острый ум и сводящая с ума гибкость, и сильные, цепкие пальцы, но что он мог против Гуаншаня? Против человека, который заведомо сильнее его и которые имеет безотказный рычаг давления — жизнь дорогого тебе человека.        — Отец называет это «воспитанием». Я не подозревал об этом, пока не увидел, как он ударил его по лицу и наступил на пальцы из-за двух отклонённых условий в договоре с партнёрской фирмой.        Этого достаточно. Остальное он узнает сам. Он спросит об этом самого Мэн Яо, даже если у него так сильно болит в груди от одной мысли, что это может оказаться правдой.        Его выдержка подвергается огромному испытанию прямо сейчас. Ему нужно на воздух, чтобы хоть немного успокоиться, вспомнить, что насилие — не выход. Оно не поможет Мэн Яо.        Как же странно -- спустя столько времени называть его другим именем.        — Сичэнь!        Цзысюань выбегает за ним, без пальто и в домашних тапочках, растеряв весь свой выверенно-высокомерный вид. Словно не способный решиться, он открывает и закрывает рот, а потом подходит ближе и хватает Сичэня за запястье, крепко сжав его.        Сичэнь вопрошающе приподнимет брови, ничем не высказав своего удивления.        И тогда Цзысюань, наконец, говорит:        — Не делай ему больно. Пожалуйста.                     ***        Щелчок дверного замка раздался в тот момент, когда Мэн Яо бронировал Сюэ Яну билеты до Токио.        Он замер, пытаясь унять нервную дрожь. Не успел.        Конечно, не успел, Цзысюань даже не позвонил, просто сбросил сообщение:        «Прости»        Он тут же всё понял, едва не задохнувшись от ужаса, ледяной волной пробежавшего по позвоночнику.        Сичэнь всё знает, всё знает        Знаетзнаетзнаетзнает        Шаги раздаются в коридоре.        Он заставляет себя обернуться, но не может заставить посмотреть Сичэню в глаза.        — Цз… Нет, Мэн Яо.        Для пущей драматичности не хватает только тарелки в руках, которая, по закону кино, непременно должна выпасть из ослабевших рук и разбиться.        Сичэнь делает шаг вперёд, взволновано следя за его лицом.        — Цзысюань мне всё рассказал.        Ну конечно.        — О договоре и обо всём остальном.        Сердце сжимается, его начинает тошнить.        Но Мэн Яо — злобная лисица. И он ещё побарахтается, а его отец со своими завоевательскими планами подождёт. Он поклялся уберечь семью Сичэня и сделать так, чтобы Сюэ Ян, Сюаньюй и мама были в безопасности, когда эта бомба замедленного действия взорвётся.        Это происходит прямо сейчас, и Мэн Яо осознаёт себя самым большим трусом на свете, потому что судорожно выпаливает:        — Мне жаль, мне так жаль, Сичэнь. Я так виноват перед тобой, поверь мне, я не хотел! Прости, я понимаю, как это выглядит. Я знаю, что поступил ужасно…        — Мэн Яо, — Сичэнь, явно не ожидая такой реакции, делает ещё шаг, поднимая руки, словно пытаясь успокоить дикое животное.        Но Мэн Яо должен сказать.        — Клянусь, я сделаю так, чтобы это не задело твою семью! Я возьму всё на себя, тебе не придётся ничего объяснять. Возмещу все убытки и во всём признаюсь, тебе даже не придётся общаться с прессой!        Сдержанность и отстранённость были его щитом, его спасительным тросом, за который он хватался. Теперь верёвка рвётся, и Мэн Яо утягивает в этот водоворот, в этот океан чувств, силы которых он до этих пор не ощущал. Эти чувства обжигают ему глаза.        Сичэнь приближается к нему — и Мэн Яо каменеет, не позволяет себе зажмурится, нет, он примет все, какой бы силы не был этот удар, только пусть…        Но вместо того, чтобы ударить, Сичэнь обнимает его.        Обхватывает руками, цепляясь то за плечи, то за талию, словно не зная, как удержать его, буквально вжимая в себя, будто боясь, что Мэн Яо может вырваться и сбежать. Будто он — самое драгоценное, что у Сичэня есть.        Когда он понимает, что Мэн Яо не собирается вырываться -- скользит ладонью в его волосы, прижимая лицо к своему плечу. Скорее всего, Сичэнь и сам не замечает, как начинает мягко поглаживать его затылок. Замечая, как сжалось тело в его объятиях, он шепчет:        — Ты правда подумал, будто я тебя ударю?        — Ты мог бы. Я бы сам себя ударил, если бы мог, — зажмуривается Мэн Яо.        Ладонь вжимает его сильнее в плечо, призывая умолкнуть.        — Не говори так. Не надо. Ты такая же жертва, как и все мы, нет, больше, чем все мы. Цзысюань рассказал мне: тебе приходилось терпеть это годами. В одиночестве. Как ты… — он затихает на середине предложения, словно ему не хватает воздуха, — как ты вообще справился со всем этим? Совсем один. И как я ничего не понял?        — Сичэнь, — Мэн Яо сжимает рубашку на его спине, — не нужно оправдывать моё поведение.        — Оправдывать?        — Боги, Сичэнь, ты должен ненавидеть меня за это! Любой бы так и сделал! И это было бы правильно!        Сичэнь обхватывает его лицо и заставляет приподнять подбородок, чтобы взглянуть в глаза.        — У тебя было столько возможностей передать своему отцу что-то о моей семье, но ты не воспользовался ни одной. Ты только и делал, что заботился о нашем совместном проекте, даже не пытался выбить более выгодные условия для Ланьлина. Ты носился с этим проектом, не жалея себя, а потом шёл ко мне с кофе, лекарством или зонтом. Искренне беспокоился о моём дяде и своём племяннике. Ты защищал меня. Так скажи мне, как я могу тебя ненавидеть, А-Яо?        А-Яо.        Это простое слово заставляет его задыхаться.        — Тшш.        Раньше он не замечал за Сичэнем этой привычки.        — Ты и так уже сказал достаточно. Я ещё о многом спрошу тебя и теперь ты никуда не убежишь. Я буду рядом.        Он ласковым жестом заправляет ему прядь волос за ухо.        Нежности в нём больше, чем Мэн Яо когда-либо получал за всю свою жизнь.        — Теперь всё будет хорошо.