All The Pretty Stars

Римус с раздражённым лицо вчитывался в свои записи, и Сириус не мог не улыбнуться этому. Иронично, что бардак у Люпина всегда был в тетрадке и на языке, но никогда — в голове. Он мыслил здраво — или хотел, чтобы так думали. Как выяснилось, Римус в тот день был вынужден поехать домой. Письмо пришло внезапно, и было написано так судорожно, что он просто не подумал сказать хоть слово своим друзьям. Люпин выглядел таким виноватым, рассказывая об этом, что его было просто невозможно не простить. Сириус даже подумал, что Питер расплачется прямо во время рассказа, а от выражения лица Джеймса ему хотелось смеяться, но у Сириуса всегда были нездоровые реакции на плохие новости. Римус рассказал, что его мать болеет какой-то магловской болезнью, но, когда дошёл до сути, так и не смог объяснить, что происходит. Ей внезапно стало хуже, и он сорвался с места. Сириус не был удивлён тому, что Римус даже не подумал сказать им пару слов. Если бы близкий ему человек мог умереть, он бы забыл обо всех остальных обстоятельствах. Если бы его мать, какой бы строгой и немного помешанной она ни была, находилась при смерти, Сириус бы, не задумываясь бросился домой. Однако лицо Римуса выражало такую глубокую степень вины, что Джеймсу понадобилось целых двадцать минут бесконечных убеждений, что всё в порядке, чтобы он успокоился и сменил тему. Сириус вновь погрузился в бесконечные раздумья. Каждый раз он накручивал, что Римус в глаза их всех видеть не хочет, и каждый раз оказывался неправ. Ему точно стоило перестать делать поспешные выводы в отношении Люпина, да и в отношении всех остальных тоже. С тех пор Римус проводил с ними довольно много времени. Они вместе садились на уроках, вместе делали домашку, вместе доставали Питера разговорами о квиддиче. Римус часто рассказывал им о музыке. О магловской музыке, и по словам Римуса она была совсем не похожа на ту, которой была одержима Вальбурга. Никакой высокопарности и прочих вещей, раздражающих Сириуса. Музыка, про которую говорил Римус была проста и чувственна, была понятна и отзывалась в сердце болезненными ощущениями. По крайней мере, так рассказывал Римус. Их разговоры про музыку за столом привлекали взгляды однокурсниц: Лили Эванс и Марлин Маккиннон. Последняя даже иногда отпускал комментарии по поводу слов Римуса. — Лили нравятся the Beatles, — усмехнулась она как-то и легонько толкнула подругу в бок, но Лили лишь смущённо уставилась в тарелку. Однако Сириус видел, как уголки губ рыжей девочки слегка приподнялись. Джеймс, казалось, стал одержим идеей послушать всю музыку, про которую рассказывал Римус. Он даже звал их к себе на пару дней на рождественские каникулы. Питер и так жил в соседнем доме. Как выяснилось, они с Джеймсом дружили друг с другом чуть ли не с трёх лет. Зная Джеймса, это было абсолютно неудивительно, но зная Питера — как раз наоборот. Джеймс и Питер были совершенно разными людьми. Джеймс был из тех, в ком горела неизмеримая жажда помогать всем и каждому. А Питер, не то чтобы был убогим… хотя должно признать, всё же был. Так что Петтигрю просто повезло встретить Джеймса с его альтруистическими наклонностями. И если с ответом Питера всё было предельно просто, то Сириус и Римус почти синхронно вздохнули. Он хотел, больше всего в жизни хотел бы оказаться на Рождество где-то кроме осточертевшего поместья Блэков. Но Вальбурга его ни за что не отпустит, оправдав это хоть сотней официальных приёмов каждый день. Даже если Сириуса там больше никто не ждёт. Это был повод доказать, что у семьи Блэк всё ещё всё в порядке. Сириус всё ещё был частью семьи несмотря на его «проблемы с факультетом». А ещё был Регулус, и, вспомнив о нём, Сириус невольно сжал зубы. Ответственность за брата никогда не была тяжким бременем. Возможно, потому что у него раньше ничего кроме брата не было. Но теперь у Сириуса появились друзья, появились желания, совсем не связанные с ним. И постоянно маячившие на периферии сознания мысли о Регулусе внезапно стали такими лишними. «Почему он не мог справиться сам?» — спрашивал себя Сириус, и сам же отвечал. Потому что то, что случится с Регулусом будет виной Сириуса, если он не появится в доме в положенное время. Римус тоже вежливо отказал Джеймсу, сославшись на мать. И Сириус понимал его. Бросать дорогого человека на Рождество, особенно когда ей стало хуже, не было хорошей идеей. Джеймс тоже понимал, но на его лице всё равно мелькнула тень разочарования. И это печальное настроение преследовало их до середины ноября. Прямо сейчас Римус всё никак не мог разобрать строчку, которую написал, и Сириус забавлялся, наблюдая, как губы Люпина двигались, беззвучно произнося совсем не то, что было написано, а всевозможные ругательства. Блэк уже подумывал дать Римусу свои собственные записи, которые были написаны намного более понятно. У Сириуса всё было абсолютно наоборот: полный бардак в мыслях, но абсолютный порядок во всём остальном. Прекрасная жизнь в доме Блэков не могла не оставить своего следа. Но Сириус всё оттягивал момент, продолжая лишь с улыбкой наблюдать за другом. Джеймс влетел в их комнату с горящими идеей глазами и громким звуком распахивающейся двери. Питер, который неуверенно плёлся за ним, тоже выглядел радостнее обычного. — Я придумал! — воскликнул Поттер, и Римус со вздохом захлопнул тетрадь и бросил её на стол. — Я придумал, как мне убрать с ваших лиц эти кислые мины, от которых я скоро усохну, как растение без солнца. Люпин вздёрнул брови чуть ли не на середину лба, а Сириус подавился своим смехом. Римус не общался с Джеймсом так давно, как они, и, естественно, не знал о его любви к преувеличениям — Мы должны устроить розыгрыш, — продолжал Поттер. — Огромный, грандиозный, глобальный розыгрыш… Сириус заметил взгляд Римуса, в котором читалось: «Боже, он может подобрать ещё больше синонимов?», и снова невольно улыбнулся. Да, Джеймс мог. В этом был весь Джеймс. Он не рос в семье, которую по всем меркам можно было назвать аристократической, как Сириус, но в его речи тоже проскальзывали слова, Блэк видел, от которых Римусу хотелось рассмеяться. Джеймс больше остальных рассказывал про свою семью. Его родители, Юфимия и Флимонт, всегда были к нему достаточно добры, и казалось, что у Джеймса в детстве было абсолютно всё, что он хотел. Сириус чувствовал проходившую тенью по краю сознания зависть, но всегда отгонял её прочь. Это же был Джеймс. Он был тем единственным, кому Сириус доверил часть своих переживаний. И он принял их, он был рядом именно тогда, когда это было нужно. В Джеймсе не было высокомерия и превосходства, которые отличали всё окружение Сириуса. Поэтому ему было сложно завидовать. Потому что было просто невозможно не любить Джеймса. — И что же ты придумал? — Поттер растерянно провёл рукой по волосам на вопрос Римуса. — Если честно, то я не придумал суть розыгрыша. Они устроили мозговой штурм на целый вечер после того, как Римус закатил глаза на эти слова. Под конец дня, наполненного спорами и вздохами, смехом и улыбками, они пришли к двум соглашениям. Первое: розыгрыш должен быть над учениками Слизерина (Сириус вслух добавил имя Снейпа в скобочки для пояснения, чем заслужил бы осуждающий взгляд Лили, но её же здесь не было). И второе: это должно быть что-то простое, на что не понадобятся заклинания, потому что они ещё не знали практически ничего о магии. — Жаль, нам нельзя в Хогсмид, — разочарованно вздохнул Джеймс. — В Зонко продаётся краска, которая смывается только после того, как человек произнесёт кодовое слово. — И как ты собираешься заставить слизеринцев использовать её? — скептически поднял бровь Люпин, на что Поттер лишь загадочно ухмыльнулся своей любимой идиотской улыбкой. Нет! С ума сойти. Джеймс, мать его Поттер! У Сириуса глаза на лоб полезли, когда он понял ответ на вопрос Римуса. Это было безумие, даже более, чем безумие, просто безрассудство. «Слабоумие и отвага», — рассудил ехидный голос в голове. Типичный гриффиндорец. Джеймс, мать его, Поттер собирался… — Ну, у нас же есть мантия невидимка, — произнёс он. — Почему бы нам её не использовать?

***

Сириус нервно вытер влажные ладони о мантию. Римус стоял напротив него и со скучающим лицом доедал уже третью шоколадную лягушку. Рядом с ними в кладовке стоял ящик с той самой краской, которую (и ещё двадцать навозных бомб) Джеймс неведомым образом убедил купить третьекурсницу с Пуффендуя, Джун Аббот. Сириус был уверен, что дело было в сияющей и невинной улыбке Джеймса, которая могла убедить абсолютно любого. Иногда ему казалось, что Поттер сможет заговорить даже Макгонагалл, но слишком благоразумен, чтобы попытаться это сделать. Они пропускали ужин, и Римус заменил свой обычный рацион горой шоколада. Сириус даже мог спокойно выдохнуть, если бы не постоянно дёргающиеся уголки губ Люпина и его переминания с ноги на ногу. Сириус видел: Римус снова нервничал. Причём вовсе не из-за розыгрыша. В начале декабря его матери вновь стало хуже, и мертвенно-бледный Римус исчез на всю ночь и большую часть дня. Сириус, ощутивший внезапное обострение эмпатии, так и не смог уснуть, рассматривая до пятен в глазах сияющую полную луну. И на следующий день они оба с Люпином держались в лучшем случае на часе сна. Джеймс обеспокоенно окидывал их взглядом, но молчал. Сириус вообще много научился читать по взгляду Джеймса. Последнюю неделю до Рождества, от которой осталось три дня, Римус только и делал, что срывался на них. «Питер, ты можешь не ныть хоть секунду». «Сириус, я тебя умоляю вздыхай в другом месте». «Джеймс…» Но благо Джеймсу хватало ума молчать. Он строго смотрел им (Сириусу) в глаза, заставляя не отвечать на срывы Римуса. Но Блэк и не собирался ничего говорить. Потому что и сам понимал, что приближались Рождество — день встречи Люпина со своей матерью, и судя по настрою и бледности, которая сияла на его лице, когда он вернулся в прошлый раз, ситуация была не из лучших. Питер и Джеймс должны были появиться с минуты на минуту. Оказывается, идти под мантией-невидимкой вчетвером с дополнительным грузом было весьма проблематично и громко («Мерлин, Питер, ты можешь не шуметь?»), поэтому Римус, Сириус и Джеймс принесли сюда ящик с краской, а потом Поттер вернулся за Петтигрю, который был самым неуклюжим членом компании, но Джеймс чуть не отдавил Сириус ногу, когда тот только раскрыл рот на этот счёт. Они с Питером должны были притащить навозные бомбы, которые они хотели взорвать рядом со слизеринцами, чтобы уж наверняка заставить тех воспользоваться шампунями, содержимое которых Римус и Сириус должны были под мантией заменить на краску цвета «фуксия». При взгляде на это слово, глаза Джеймса недобро загорелись. Должно быть, представил Снейпа (ради которого по мнению Сириуса всё и затевалось) с таким цветом волос. Но Джеймса и Питера всё не было, а Блэку невольно передалась взвинченность Римуса, и шелест упаковок от шоколадных лягушек начинал действовать на нервы. Когда Люпин потянулся за четвёртой, Сириус готов был взвыть. — Может, перестанешь? — поинтересовался он шёпотом. — Нет, не перестану, — зыркнул на него Римус. — Мне нужен ужин, который мы пропускаем из-за этого плана. — Так говоришь, словно это была моя идея, — съязвил Сириус. Люпин вернулся к попыткам вскрыть упаковку. И снова шелест картона и фольги. Мерлин, это невозможно! Сириус хотел начать биться головой об стену. Почему он не мог пойти за бомбами с Джеймсом, почему ему нужно было остаться здесь вместе с этим… Сириус глубоко вздохнул. «Пойми его, — прозвучал в голове голос, подозрительно похожий на голос Поттера. — Он злится на себя и ничего не может исправить, поэтому срывается на других. Как будто ты никогда не делал так?» Делал. Сириус всегда так делал. — Как мама? — мягко и неуверенно спросил Блэк, но слова повисли в воздухе. — Не знаю, — коротко ответил Римус, бросая пустую упаковку в мусорку. — Жива, судя по всему. — Римус… — Отстань, — взмахнул он рукой. — Это совсем не то, о чём я хочу сейчас разговаривать. — А о чём ты хочешь? Римус вздохнул и уставился на пол, задумавшись. Он неуверенно поковырял трещину в плитке секунд десять, а потом вновь поднял взгляд на Сириуса. — Расскажи мне, почему ты сказал Джеймсу, что не поедешь. Просьба не застала Сириуса врасплох, он знал, что однажды они спросили бы. Но не прямо сейчас же. То есть… он не мог подобрать слов, чтобы объяснить ситуацию. Потому что его семья — это совсем не «хорошо» или «плохо», это скорее «сложно». — Лезешь в чужую душу, а свои секреты не спешишь раскрывать? — усмехнулся Римус. Сириус растерянно захлопал глазами. Это не было упрёком, скорее просто фактом, но он снова почувствовал себя виноватым: — Забей, можешь не отвечать. Расскажешь, когда будешь готов. Сириус понял: он для Римуса открытая книга. И только ли для Римуса? Питер и Джеймс появились через пару минут, нарушая напряжённую тишину. Сириус взглянул на Люпина неуверенно, не понимая, как вести себя после разговора, но тот как ни в чём не бывало накинул на них мантию. Они узнали пароль от гостиной Слизерина несколько часов назад, и Сириус был убеждён, что им просто повезло, что какой-то младшекурсник забыл что-то в комнате, иначе им бы пришлось торчать часы перед портретом и ждать. — «Благородство и чистота», — практически неслышно буркнул Римус, и Сириуса покоробило от воспоминаний о семье. Дело пошло быстро. Сириус опустошал бутылочки с шампунем, сливая их содержимое в раковины, а Римус наполнял пустые упаковки краской. Периодически они менялись. Через час их руки были цвета «фуксии», а во всех ваннах мальчиков со Слизерина стояли бутылочки, набитые оружием массового поражения. Они вышли из подземелий незамеченными, спасибо идее Джеймса заняться всем во время ужина. Единственное, что портило ситуацию — мысли. Сириус думал, и думал слишком много о своей семье. И о том, как он будет рассказывать о ней друзьям. Они же были друзьями, все четверо: Римус, Джеймс, Питер и он. Они имели право знать что-то о его жизни, но что он мог сказать? «Привет, Джеймс, ты отлично сегодня пошутил на астрономии, кстати, я вам не рассказывал, как моя мать наказывала нас с братом непростительными заклятьями?» или «Что читаешь Римус? О, а я совсем забыл вам сказать, что мои родители помешаны на чистоте крови, поэтому я не могу проводить с вами Рождество и другие праздники, жаль, да?», «Питер, как дела, Питер, знаете моего брата? Он единственное, что у меня есть, и я не могу его бросить, потому что не знаю, что сделает мать». Звучало ненормально и лишний раз напоминало, что Сириус вовсе не из нормальной семьи. Они просто испугаются за него, и это ничему не поможет. — Римус, — протянул он. Тот остановился и обернулся к Сириусу. Под мантией было почти не видно лиц друг друга, только едва заметный свет темнеющего неба за окном позволял разглядеть хоть какие-то очертания тел друг друга. — Если ты опять собрался… — Когда ты спросил про причину, — перебил его Сириус. — Ты правда хотел знать? — Сириус… — послышался вздох. — Честно, я просто хотел, чтобы ты прекратил копаться в моих проблемах и задумался о своих. Блэк молчал. Он не мог не признать, что это сработало. Слова Римуса так и кричали: «А что насчёт тебя?» Это злило. Он хотел помочь. Он хотел дать Люпину возможность рассказать о том, что его мучает, о том, почему он ходит на нервах уже целую неделю, почему так боится приближающегося Рождества. Это было нечестно. С каких пор у Сириуса вообще начали проглядываться идиотские альтруистические замашки Джеймса? «С кем поведёшься…» — Тебе не обязательно… — Ладно, я понял, — прервал его Сириус. — «Не лезь не в своё дело», так? Не буду. Римус не сказал ни слова. Ну и пусть молчит. Раз так, то пусть все секреты остаются секретами. У каждого есть право на свои тайны. — Снег пошёл, — сообщил Люпин. Из окна было видно, как крупные хлопья снежинок пролетали мимо. Погода в этом декабре была непривычно тёплая, но первый снег словно напоминал им: скоро Рождество. «Настоящий кошмар», — подумал Сириус, когда они с Римусом дошли до портрета в гостиную и сняли с себя мантию-невидимку. Всё, что происходило, было настоящим кошмаром.