Беглянка из Ивагакуре

      Кин умела готовить. Мама научила её этому ремеслу с ранних лет, а после отец не видел в старшей дочери никаких других полезных качеств, кроме обслуживающих. Логика у него была странная: он заставлял Кин учиться, погружаться в науку, много читать и писать до тех пор, пока рука не онемеет окончательно, но не видел для неё другого будущего, кроме как до конца жизни быть его служанкой. Кин не была благодарна отцу за то, что она по факту умела почти всё: готовить любые блюда, шить, вязать, вышивать, прясть, заниматься огородом и садом, рукоделием, рисованием, механикой, чинить любые приборы, мебель, кровлю, сантехнику, да она бы и дом смогла построить со своими навыками ремонта. Кин не была благодарна отцу за багаж знаний и наук. Она вообще с радостью не использовала все свои знания и умения весь этот год, за исключением работы в лавке и сопряжённых с ней задач. Те страдания, которые Кин испытала по милости отца, те мучения, с которыми ей приходилось всему учиться под тяжёлым кулаком, — всё это вырвало из Кин любые порывы к познанию и обучению.       Тем не менее, она была очень рада своим навыкам именно теперь, когда встала острая необходимость их использовать на благо хорошего человека. Имари-сан, очевидно, была гордой и самостоятельной женщиной всю свою жизнь, но с возрастом уже многое не могла физически. Кин сетовала на дырку в крыше, которая, разумеется, протекала, и на Имари-сан, которая не пожелала вызвать плотника. Девушка забралась на крышу и с лёгкостью устранила эту проблему, но за ней последовали и другие. Сантехника была старая и довольно часто выходила из строя, засорялась, но и с этим Кин успешно справилась. Как и со скрипом в полу, и с отходящими обоями, и с перебоями в работе газовой плиты. Имари-сан не переставала возмущаться тому, что Кин так много работает в её доме, ведь всего-то надо было просто приглядывать за милой старушкой. Но девушке всё это было только в радость, ведь никому другому Имари-сан не позволяла чинить что-то у себя дома, стеснялась или была слишком гордой.       Теперь Кин, по совету помощницы Цунаде-Химе Шизуне-сан, готовила для Имари-сан специальную диетическую еду, в которой было сконцентрировано много витаминов и минералов. Женщина должна была есть в одно и то же время, строго по расписанию, и Кин с радостью соблюдала этот режим. Ей было действительно отрадно помогать Имари-сан, к тому же старушка была отличной собеседницей. Так Кин жила у неё уже почти неделю.       Итачи заходил почти каждый день, приносил продукты и лекарства, помогал Кин на кухне. Как оказалось, он тоже прекрасно готовил, да и в остальных домашних делах был не промах. Вести быт с ним было ещё и весело, интересно. Они часто шутили или заигрывали друг с другом, старясь не привлекать внимания Имари-сан, которая всегда лежала в гостиной. Будни эти хоть и были рутинными, но всё же делали Кин счастливее. Она чувствовала себя полезной, нужной, чувствовала, что может на что-то влиять, чем-то помочь.       Пару раз к ним заходила и Микото-сан с уже готовой едой и фруктами. Имари-сан была очень рада её видеть, они долго говорили о чём-то, после чего пили чай. Микото-сан помогала Кин на кухне, и из них получился отличный тандем. Итачи сказал, что его мама не скрывает от домашних, куда ходит с продуктами, однако она не стала оговариваться, что с Имари-сан теперь живёт новая девушка Итачи. Он сам рано или поздно скажет отцу о Кин, а она ждала этого с содраганием.       Как и велел Итачи, Кин не выходила на улицу без него. За всю неделю им удалось прогуляться лишь один раз, и тот был ночью. Несколько раз к Имари-сан приходили соседи и другие соклановцы, и она всем говорила, что Кин просто доставщица еды и лекарств. Девушку это устраивало, в конце концов, она и сама не хотела бы привлекать внимания Учих. На какое-то время ей удалось забыть о своём положении беглянки и преступницы, но слишком долго это не продлилось. Чем лучше Кин становилось в Конохе, чем больше близких людей она здесь обретала, тем тяжелее ей становилось скрывать правду и жить с ней. Раньше ей было плохо по умолчанию, это состояние просто стало частью её самой. Но теперь, когда она познала счастье и любовь, страшная тайна и груз вины омрачали эту прекрасную жизнь.       С Чи они не виделись с того самого разговора в госпитале, и Кин продолжала ломать голову над тем, что так волновало её подругу. Она очень скучала по этому яркому вихрю, который скрашивал обстановку непосредственностью и энергией. Кин решила обязательно разыскать Чииоко и поговорить начистоту. Подруга вела себя очень странно.       В этот вечер Кин, успевшая сделать все дела по дому ещё до обеда, читала книгу о приключениях некоего ниндзя-отшельника, которую нашла в домашней библиотеке Имари-сан. Сама женщина отдыхала в гостиной, а девушка устроилась в уютном кресле рядом. Имари-сан выпила чаю и почти сразу уснула, и Кин очень беспокоил тот факт, что у неё было так мало жизненных сил. Женщина действительно очень много спала, и каждый раз Кин с содроганием будила её, опасаясь того, что Имари-сан может уже не проснуться. Однако в этот раз она тихонько окликнула Кин, отчего та вздрогнула от испуга. Девушка тут же подскочила и присела рядом с женщиной.       — Вам что-нибудь нужно, Имари-сан? — Обеспокоенно осведомилась Кин и нагнулась ближе.       Имари-сан не открывала глаза, казалось, будто она всё ещё спит. Кин сжала её сухую холодную руку в своей и принялась растирать, дабы немного согреть. Женщина слабо улыбнулась на этот жест, и Кин поняла, что она не спит.       — Просто… поговори со мной немного, Кин-чан, — слабо и с придыханием отозвалась Имари-сан.       — Конечно, — с чувством проговорила Кин. — Я нашла у вас интересную книгу, она о безымянном ниндзя-отшельнике, который странствует по всему миру и переживает различные приключения.       — Ааа… — ответила Имари-сан, и казалось, будто она стонет от боли, — это книга Джирайи. Старый проказник. Благо, у меня нет других его книг.       — Вы знаете автора лично? — Удивилась Кин.       — А кто ж его не знает? — С некоторой насмешкой вопросила Имари-сан. — Легендарный саннин и ученик Третьего Хокаге, ниндзя-отшельник.       — Значит, он написал о себе, — задумчиво пробормотала Кин. — Призывное животное главного героя — огромная жаба. Я видела такую, когда на Коноху напали. На ней был человек… очень странный.       В гостиной раздался хриплый кашляющий смех Имари-сан.       — Это он, — подтвердила женщина.       — Он спас меня…       — Тебе повезло, милая. Он великий шиноби…       Имари-сан закашлялась, и Кин подорвалась принести ей воды, однако женщина остановила её.       — Не нужно, Кин-чан, — слабо произнесла Имари-сан. — Всё пройдёт. Я хотела спросить тебя… Ты только не пугайся, но я уже давно заметила… Шрамы на твоём теле. Кто же… кто же сделал это с тобой, милая?       Кин похолодела. Каждый раз, когда она сама думала о них, все её внутренности скручивались в тугой узел от боли и тошноты. А если кто-то посторонний заводил эту тему, то девушка цепенела от страха, смятения и стыда. До Имари-сан лишь Итачи и Чииоко видели эти шрамы и ожидаемо задавали вопросы. Кин так старательно скрывала от всего мира свою физическую и душевную боль и достигла в этом кое-каких успехов. Однако как только она начала сближаться с кем-то, скрывать своё истинное лицо становилось невозможно. Близкие люди замечали и внешние, и внутренние признаки того, что Кин пережила нечто страшное.       Пауза затянулась, потому как Кин столкнулась с очередной дилеммой: ей так хотелось рассказать этой милой старушке о своих бедах, хотелось быть понятой и услышанной, но вместе с тем милая старушка была Учихой, да и привычка лгать о себе или недоговаривать прочно засела в характере. Девушка решила действовать с Имари-сан так же, как и с Чи: рассказать лишь часть правды.       — Мой отец, — хрипло и неуверенно ответила, наконец, Кин.       Имари-сан тут же распахнула мутные глаза и пристально посмотрела на девушку с ужасом и сожалением одновременно. Она даже попыталась привстать, однако Кин аккуратно придержала её.       — Ками… — прошептала Имари-сан, и в её глазах заблестели слёзы. — Как же… Родной отец? За что?       — За то, что я родилась в семье шиноби без способностей к ниндзюцу, — на удивление спокойно отозвалась Кин.       Женщина прикрыла дрожащей рукой рот, продолжая с ужасом смотреть на Кин.       — Как же мне жаль, милая…       — Ничего, Имари-сан, — с натянутой улыбкой проговорила Кин и застенчиво опустила глаза. — Всё уже позади, теперь мне гораздо лучше.       — Вот почему ты была такой… — Имари-сан не договорила, но Кин знала, какой она была: закрытой, нелюдимой, напуганной, мрачной.       — Теперь всё иначе, — мягко отозвалась Кин. — Здесь я обрела счастье и покой, со мной люди, которых я люблю. Можно ли желать большего?       Имари-сан нежно улыбнулась сквозь слёзы и сжала руку Кин покрепче.       — Ты очень сильная девочка, Кин-чан, — тихо и осторожно произнесла Имари-сан. — Ты должна гордиться собой.       Кин зарделась от смущения и отвела взгляд с застенчивой улыбкой.       — Нечем гордиться… — пробормотала она.       — Как это нечем? Взгляни на себя: ты так изменилась, стала такой сильной, храброй…       — Это заслуги других людей, а не мои, — мягко возразила Кин, на что Имари-сан снисходительно улыбнулась.       — Ты осмелилась открыть кому-то своё сердце, а это большое дело.       Кин не стала возражать и просто улыбнулась Имари-сан со всей душой. Девушка чувствовала, что её сердце открыто для этой удивительной женщины, оттого видеть её страдания было так тяжело. Часто ли кто-то говорил с ней о ней? Кин решила исправить ситуацию.       — Имари-сан, — несмело начала Кин, — я тоже хотела у вас спросить… Как вы? В смысле… как вы жили все эти годы после… гибели вашего внука?       Имари-сан тут же побледнела ещё сильнее и невидящим взором уставилась в потолок. Кин уже пожалела о своём вопросе и хотела было прервать этот разговор, однако Имари-сан заговорила.       — Это трудно объяснить, — хрипло и еле слышно начала она. — Первое время было хуже всего, казалось, будто я умерла вместе с ним. А потом… шло время, тяжесть эта становилась сносной, иногда даже забывала о ней… Но спохватывалась внезапно: вот тут она, со мной. Эта боль… это то, что у меня вместо внука, потому и берегу её, лелею в своём сердце. Что у меня, у старухи, ещё есть?       Кин было действительно больно за Имари-сан, было непросто слышать её тихий и слабый голос, произносящий всё это. Хотела бы она забрать эту боль из сердца несчастной женщины, но Кин знала, что такое горе ничем не измерить, никак не забыть. Оставалось только помнить.       — Каким он был? — Осторожно поинтересовалась Кин, опасаясь, что этот вопрос ещё больше расстроит Имари-сан.       Но женщина лишь тоскливо улыбнулась, окунувшись в воспоминания.       — Ох, словами и не описать, — с придыханием отозвалась она. — Душа чистая, светлая, как летнее небо… Сердце отважное и любящее. Столько доброты в нём было, столько искренности… Всем помогал с душой, был отзывчивым. И как же он хотел быть воином, хотел защищать нас! Мечтал стать Хокаге. И я верю, что стал бы…       Голос Имари-сан становился всё тише, и она прикрыла глаза, проглатывая подступавшие слёзы.       — Мой сын, его отец*, был таким же в детстве, — продолжала женщина с закрытыми глазами. — Непоседливый, энергичный, мечтательный… Но и его я потеряла слишком рано. Обито был ещё младенцем. Моё сердце… было таким полным, цельным, а теперь только осколки… Война всех ломает, отнимает юные жизни, разбивает сердца и уничтожает души.       Кин не могла не согласиться. Вся её семья воевала, даже мама. Отец уже не смог оправиться от тех ужасов и стал ещё более жестоким, чем прежде, а мама закрылась и отстранилась, особенно от Кин. Ива очень пострадала тогда, многие дети остались сиротами, многие семьи лишились любимых. Не было семьи, которой не коснулись бы ужасы войны. Так было во всём мире. Её дядя Дэичи говорил однажды: «убивать просто, а вот жить с этим далеко не всегда». Кин знала это не понаслышке.       — Спасибо вам, Имари-сан, — от всего сердца поблагодарила Кин. — Не только за то, что поделились со мной, но и… за всё в целом. Вы стали для меня… родной.       Имари-сан открыла глаза, из которых тут же ручьём полились слёзы, и приветливо распахнула объятия, в которые Кин с радостью окунулась. Это невероятное тепло согревало самые тёмные и холодные уголки души, и Кин почувствовала себя наполненной до краёв, такой целой, живой. Имари-сан утешительно поглаживала девушку по спине невесомыми и слабыми движениями, а Кин нежилась в этих уютных объятиях. Отстраняться совсем не хотелось, но Имари-сан очевидно становилось тяжело, и Кин медленно, словно во сне, выпрямилась.       — Это тебе спасибо, милая, — с любовью произнесла Имари-сан. — У меня в доме уже давно не было так оживлённо, хорошо. Ты привнесла в мою жизнь немного радости, как если бы была моей внучкой…       Эти слова очень тронули Кин и одновременно с этим царапнули по сердцу. Нос защипало, а в глазах начали скапливаться слёзы, однако Кин упрямо сдержала их и с теплом улыбнулась.       — И вот ещё что скажу, — уверенно добавила Имари-сан. — Итачи-кун не просто достойный юноша, у него есть все задатки для того, чтобы стать действительно прекрасным мужчиной. У него есть недостатки, безусловно, и он может сбиться с пути, но… если рядом с ним будет по-настоящему достойная его девушка, то он добьётся всего. Помоги ему, Кин-чан. Итачи-кун кажется таким сильным и отважным, будто ему всё по плечу, но на самом деле внутри него прячется ранимая, впечатлительная душа. Его упрямство не доведёт до добра, не дай ему сорваться в пропасть. Думаю, только ты… сможешь помочь ему.       Для Кин подобные речи звучали неожиданно, хоть и приятно. Правда, она не совсем понимала, как должна помочь Итачи, ведь действительно казалось, будто он может всё. Тем не менее, Кин коротко кивнула и легонько улыбнулась. Имари-сан же вновь устало закрыла глаза, после чего засопела. Кин поправила её подушку и подоткнула одеяло и ещё долго смотрела на спящую женщину, и каждую минуту к горлу подкатывал ком горечи. Теперь Кин не смогла бы оставить Имари-сан даже под страхом смерти. В сердце распустился новый бутон для милой старушки из клана Учиха.

***

      — Я давно не видела Тору-сана, как он?       Кин и Итачи сидели на холме за пределами Конохи. Свежая зелёная трава колыхалась на ветру и приятно щекотала ноги, солнце не палило, но легко согревало бледную кожу. В этот день Имари-сан чуть ли не выпихнула Кин погулять с Итачи, у которого выдался целый выходной, поэтому Учиха уверенно взял её за руку и повёл на окраину деревни.       Кин откинулась на Итачи, и он обхватил её талию одной рукой, а другой играл с её локонами. Было хорошо и спокойно, а к этому состоянию Кин ещё не успела привыкнуть. Казалось, всё что угодно могло ворваться в эту благостную атмосферу и разрушить это хрупкое счастье: начнётся ураган, упадёт метеорит, снова приползут огромные змеи, чтобы крушить и уничтожать всё на своём пути. С везением Кин это было бы неудивительно.       — Я тоже давно не заходил к нему, — послышался бархатный голос Итачи возле макушки Кин. — Плохие новости дошли бы до меня, не сомневайся. Думаю, что всё в порядке.       Девушка тихонько хмыкнула в ответ, равнодушно наблюдая за двумя ласточками, резвящимися в небе.       — Я очень беспокоюсь за Имари-сан, — снова подала голос Кин. — Шизуне-сан заходила вчера, осматривала её. Она сказала, что Имари-сан по факту ничем не болеет, что это старость… Но ведь она не такая старая, она ещё многое могла бы…       — Разбитое сердце тоже отнимает много сил, — с грустью отозвался Итачи. — С тех пор, как не стало Обито, Имари-сан начала постепенно увядать. Мы можем только быть с ней и постараться скрасить её одиночество. И ты с этим отлично справляешься.       Кин с теплотой улыбнулась.       — Мне очень нравится у неё жить, помогать ей. Имари-сан, бывает, рассказывает что-нибудь интересное. Когда не спит…       — Знаешь, что она сказала мне сегодня, когда ты собиралась на прогулку? — Спросил Итачи и провёл носом по волосам Кин, опаляя макушку горячим дыханием. — Она сказала, что из тебя выйдет отличная жена.       Кин думала, что расплавится от смущения, и сжалась всем телом. Она напряглась главным образом от интонации, с которой Итачи произнёс это: в его голосе сквозили и гордость, и нежность, и даже энтузиазм. Кин же не была так воодушевлена, она жила одним днём, никогда ничего не планировала, потому что знала, что в одну секунду все её мечты и планы могут разрушиться под давлением прошлого. Больно было осознавать, что, возможно, им с Итачи не по пути, но теперь она была уверена: лучше умереть, чем снова бежать.       — Не нужно так напрягаться из-за одной невинной фразы, — насмешливо проговорил Итачи. — Имари-сан лишь заметила очевидное.       — Нет здесь ничего очевидного… — растерянно буркнула Кин, и Итачи легонько рассмеялся.       — Отчего же? — Бодро вопросил он и выпрямился, усаживаясь напротив Кин. — Смотри: ты добрая, чуткая и внимательная, заботливая, умеешь делать по дому всё, ты умная, наблюдательная, нежная…       Итачи начал пододвигаться ближе, и его полуприкрытые глаза смотрели так томно, в самую душу.       — … ты красивая, весёлая, любящая, — Учиха приблизился к лицу Кин почти вплотную, и его горячие губы невесомо касались её губ, а голос стал глубже, ниже, — и кроме тебя мне никто не нужен…       Кин не сдержала счастливой улыбки и блаженно прикрыла глаза. Она чувствовала то же самое, но не могла сказать об этом вслух. Чувствовал ли Итачи, что тоже много значит для неё?       Учиха легонько и даже целомудренно коснулся своими губами губ Кин, опаляя горячим и прерывистым дыханием. На самом деле, они не так уж часто целовались. Итачи не был человеком, который мог с лёгкостью внедриться в чьё-то личное пространство, к тому же он, очевидно, был довольно сдержан в проявлении чувств. Лишь в редкие мгновения Итачи мог позволить себе проявить эмоции, в эти мгновения он становился неудержимым, страстным. Кин давно подозревала, что в этом человеке пылает огонь, который он запер глубоко внутри себя, и ей льстила мысль о том, что именно ей удалось высвободить это пламя. Кин нравилась сдержанность Итачи, как нравилась ей и его страсть, такая редкая, но желанная.       Вот и сейчас этот огонь вновь разгорелся, обжигая её тело до самых костей. Кин сама потребовала большего, сама потянула Итачи к себе вплотную, чтобы со всей страстью забрать у него поцелуй. Учиха прижал её к себе так крепко, что стало нечем дышать, их губы впились друг в друга, а языки слились в горячем, порочном танце.       Итачи был сильнее, проворнее, он явно лидировал в этом страстном противостоянии, и Кин млела от этого головокружительного ощущения. Она позволила ему взять всё в свои руки и просто расслабилась, поддавшись этому щекочущему ощущению внутри живота. Девушка не заметила, как ловко Итачи посадил её на свои бёдра, но с готовностью обхватила его ногами и руками, прижимая к себе ещё сильнее. Теперь его руки блуждали по её спине, вызывая дрожь в позвоночнике, а после опустились ниже, что в первую секунду смутило Кин. Впрочем, смущение сменилось новой волной желания, и девушка уже не думала о морали и нравственности. Итачи был самым чистым и благородным человеком из всех, кого она знала. Если уж и отдавать себя кому-то целиком и полностью, то только ему.       Но в отличие от него Кин не была чистой и благородной, она волочила за собой тяжелейший груз вины, лгала, убегала, скрывалась. С этими мыслями Кин уже лежала на траве, пока Итачи нависал над ней и смотрел с такой всеобъемлющей любовью, как будто она была смыслом всего его существования. В этих чёрных, немного мутных от страсти глазах Кин видела всё, о чём мечтала бы каждая девушка, однако она понимала, что для Итачи она сама — червоточина.       Страсть не унималась со всеми этими мыслями. Напротив, Кин заметила в себе нездоровые порывы, возникшие в результате угнетающих мыслей. Как утопающий в море, девушка хваталась за спасательный круг в виде Итачи, а он тем временем, ни о чём не подозревая, тонул вместе с ней. Учиха прильнул губами к её шее, пока его правая рука плавно проходила от обнажённого колена к краю легкого ситцевого сарафана. Кин вдруг посетила неуместная мысль о том, что сарафаны не тот элемент гардероба, который она предпочла бы бриджам или штанам. Но именно сегодня она решила нацепить на себя этот летний и воздушный наряд, хоть и с опаской: сарафан хорошо закрывал и спину, и плечи, и весь торс до самых ключиц, но шрамы всё равно кто-нибудь мог увидеть от её неловкого движения или неудачного дуновения ветерка.       Все мысли о шрамах тут же растворились, когда пылающая немного шершавая рука Итачи добралась до бедра под сарафаном. Кин чуть не задохнулась от переизбытка ощущений и вцепилась двумя руками в футболку Итачи. Она и не думала, что может испытывать нечто подобное, ей казалось, что Учиха уже подарил ей всевозможные ощущения, какие только мог. Кин ошиблась и теперь поняла, что весь спектр эмоций и ощущений, которые она могла бы испытать с Итачи, был неисчерпаем.       Тем временем он вновь поцеловал Кин, но теперь гораздо медленнее, основательнее, словно смаковал, наслаждался вкусом. Рука Итачи аккуратно проскользнула между коленями девушки, медленно и осторожно раздвигая их. В этот момент Кин снова напряглась, ведь ситуация становилась опасной. Если бы не эти горячие губы, которые так страстно и искусно распаляли в ней желание, Кин непременно бы вскочила и унеслась со всех ног.       Девушка податливо раздвинула ноги, и Итачи устроился между ними, слегка придавливая нижнюю часть тела Кин своими стальными бёдрами. Это было до умопомрачения приятно, эта сладостная тяжесть твёрдого, как сталь, и горячего, как пламя, тела доводила до исступления. Кин знала, что он хочет её, она знала, что хочет его, но внутренние барьеры были сильнее всех желаний и страстных порывов.       Пока Итачи нежно ласкал и целовал её, Кин вспомнила всё, что заставляло её чувствовать себя ущербной: неприятие родной деревней, ненависть отца, каждый его удар, каждое его слово, каждый шрам, который он оставил на теле, слабость матери и её неспособность защитить собственное дитя, насмешки и презрение окружающих, одиночество и целый ящик страхов, боль и бесконечные слёзы, скитания, нищета, голод, липкие руки бандита, его мерзкое тяжёлое тело, его презрительный, полный отвращения оскал…       — Нет… — простонала Кин и попыталась оттолкнуть Итачи. — Не надо, пожалуйста…       Его не надо было умолять остановиться, Итачи тут же отступил. Сперва он просто смотрел на Кин сверху вниз, а после, кажется, всё понял. Пока девушка сгорала от стыда и вины, Итачи осторожно слез с неё и сел рядом, а Кин не могла посмотреть ему в глаза.       — Прости, — прошептала она, еле сдерживая накатывающие слёзы. — Я…       — Всё хорошо, — бархатный баритон звучал успокаивающе, — ничего не объясняй. Я не должен был…       Итачи не договорил, и Кин осмелилась взглянуть на него. Он отвернулся и, видимо, чувствовал себя виноватым, судя по напряжённому выражению лица. Кин села напротив него и обняла свои колени.       — Я никогда раньше… ничего подобного не испытывал, — довольно рассудительно произнёс Итачи, глядя куда-то вдаль задумчивым взглядом. — Пойми правильно, я обычный человек с обычными потребностями, но раньше… никто не вызывал во мне столько желаний. Не только физических, но и…       Ему были трудно говорить всё это, Кин понимала, что вряд ли Итачи делился с кем-нибудь такими вещами. Правда, её действительно удивил этот факт: Итачи ещё не был с кем-то в интимной близости. Конечно, он не создавал впечатления похотливого бабника, который непременно должен был попробовать близость со многими девушками, но Кин отчего-то была уверена, что Учиха имел опыт в таких делах. Он двигался так уверенно, всё делал так умело, что подумать иначе было невозможно.       — Ты всё меняешь, Кин, сама того не подозревая, — с тоскливой улыбкой добавил Итачи и посмотрел, наконец, на девушку.       Они смотрели друг другу в глаза в немом диалоге, и слова тут не требовались. Итачи понимал Кин, понимал, что ей нелегко так открываться. В конце концов, их нынешняя близость — это уже гораздо больше, чем Кин могла бы осилить раньше. А Кин в свою очередь понимала его. Итачи тоже был закрыт для внешнего мира, а теперь девушка невольно заставляет его быть другим человеком.       Они просидели до самого вечера, болтая о всяких пустяках. Было решено забыть неловкий эпизод, хотя как тут забудешь? Кин знала, что теперь все эти ощущения, все эмоции, которые она испытала здесь, будут с ней всю жизнь.       Пара вернулась затемно, и по дороге в квартал Кин одолело плохое предчувствие. Она постоянно подгоняла Итачи, и совсем не зря.       В доме было тихо и практически темно, лишь свет настольной лампы освещал гостиную оранжевым светом. Имари-сан по обыкновению лежала на своём диване, и Кин тут же побежала к ней.       — Имари-сан, мы пришли, — шёпотом произнесла Кин и аккуратно потрясла женщину за плечо.       Уголком своего разума Кин всё поняла, как только коснулась Имари-сан, но не желала в это поверить. Девушка вновь потрясла женщину уже сильнее, а из глаз брызнули слёзы.       — Имари-сан, — немые рыдания застревали в горле и мешали говорить, голос совсем пропал.       Кин продолжала молча трясти женщину, пока Итачи не оттащил её. Он прижал Кин к своей груди, пока ту сотрясали рыдания. К такому нельзя подготовиться, даже если уже знаешь, что это скоро произойдёт. Осознание всё ещё не приходило в растерянный и ошарашенный разум Кин, пока Итачи беспощадно не заключил:       — Её больше нет.