Монохромный ватанам

Эти странные существа — люди — начинают рассказывать истории издалека. Обычно это заход сверху, мол, жил да был славный молодец, видом пригож, взглядом хорош, был у него меч из булата, да кольчуга из стали… Ну, и так далее. Мне, мориону, пускай и свободно мыслящему, такие тонкости незнакомы. Я лучше зайду сбоку, буду высматривать из тени и следовать по пятам того, чья роль в этой легенде не очевидна, но ближе к концу моего рассказа станет понятнее, кто на ком стоял, и на чьих плечах лежит ответственность за одну крупную неприятность. Видите вон того паренька, в длинной робе из джута? Да нет, не этого ушастого. Того долговязого, кто замер, как горный козел, чуть подальше, на возвышенности. Вот, поворачивается!.. Пригнитесь, чтобы не заметил. Хотя зачем такие ухищрения, это же я рассказываю историю о том, что давно уж прожито. У конкретно этого товарища зарик в самом центре тыльной стороны правой ладони. Растрепанная и грязная челка сливается с густыми каштановыми бровями. Такого цвета волос в славном Вюрфельшпиле днем с огнем не сыщешь — любые оттенки светлее вороного крыла практически не встречаются среди людей. На шее — яшмовый кулон продолговатой формы с заостренными прямыми углами. Похоже, мальчишка дорожит этой подвеской, раз судорожно хватается за нее рукой. Представили? Отлично. Давайте за ним понаблюдаем немного. Отрок замирает у высоких дверей, макушками щекочущих небесный свод и поблескивающих на зимнем солнце серыми гладкими бликами. Юноша мнется, перетаптывается с ноги на ногу, отбивает чечетку. Озяб совсем, околел. Но вот, открывается треугольное окошко, и смуглая рука с двумя зариками машет вверх-вниз, мол, пошел вон, пошел!.. — Я хотел рассказать! Я только рассказать хотел, айштад Аир!.. — голосит отрок, и что есть мочи стучит в треугольник, ожидая ответа. Напористость и наглость всегда была свойственна этому персонажу. Но мольбы услышаны не были, и сама тишина сопереживала кареглазому юноше, которому в очередной раз не свезло. Мало того, что уродился метисом, так еще и к письму совершенно не способен. От того, видно, все беды с ним приключились, и, как часто бывает в историях, похожих на эту, когда у одного волевого юноши происходят крупные неприятности, еще более крупные неприятности в конце концов случаются у его окружения. Итак, началось всё с того, что у подростка-вюрфельшпильца по имени Анхер однажды закончились его неприятности. Хотя нет, не только с этого. Как же, ну как же, в самом деле, я мог это не спроецировать… Давайте мы пока поставим это воспоминание на паузу, и перелетим на другой конец великой горы, там, где грозною тучею возвышался над Подножьем суровый Обсис — место, где рождались и умирали идеи человеческие. Обязательно вернёмся к Анхеру и его неприятностям, но немного позднее — начать эту историю можно и другим путём — с одного опрометчиво брошенного проклятья. *** — Великий Совет изволит внемлить. — Внемлят судьи, не открывая глаз! — Внемлят, бесчестный взор свой погрузив в кромешный мрак! — Внемлят сердцем, внемлят ушами! — Глаз нового страшится, ядро к новому стремится! — Великие судьи, благородные кости, бесстрашные мужи — собрались мы здесь, чтобы заслушать оступившуюся, оценить, в чем ошибка ея, в чем корень проказы и заблуждения ея, в чем неправда ея. Все ли глаза ваши в помрачении? С трех сторон квадратного зала заседаний Обсиса раздались утвердительные возгласы. Старейшины замерли, закрыв лицо одной ладонью, перпендикулярной к локтю, локоть перпендикулярен плечу — и этот геометрический узор их статичных рук превратился в пугающий и отрезвляющий меандр. Смуглые лица в тени сведенных пальцев казались еще темнее и безучастнее, чем до начала Суда, когда судьи ничем, кроме черно-белых роб, не отличались от своих соотечественников. Каждое заседание ознаменовывалось тремя ударами муталата — металлического треугольника с характерным пронзительным звоном. Звук бросался на квадратные колонны, отскакивал от них и снова возвращался назад. После первого звонка разговаривать и жестикулировать запрещалось по всей строгости вюрфельшпильского заммлунга. Верховный старейшина не прятал своих ярких, изучающих глаз. В этом не было необходимости: каждый здесь присутствующий понимал, что если айштад своей мудростью смог добраться до такой великой должности, то зрение не станет помехой ему в поиске истины, которой можно доверить целое государство. Глава Обсиса был невысоким стариком, высохшим до костей, и прячущим старческую немощь под толстыми слоями трех роб, увенчанных двойным амфором на правом плече. Угольно-черная лента, знак Истинности, выделяла Мудреца среди десятка других Мудрецов. Не покрывал он и голову, оттого волосы, утратившие пигмент, тонкими жидкими прядями плыли по его облачению и путались о заостренные носки искусно выделанных туфель. Судья Арон Лэр, казалось, мог предположить и предвидеть всё, что когда-нибудь случится с подданными в его попечении. Его суждения, основанные на скрупулезном расчете, не подвергались сомнению, ведь в Вюрфельшпиле заведено так: коли ты смеешь иметь возражение, то смей и предоставить нечто совершеннее, чем то, что ты отрицаешь, и позволь своим братьям и сестрам рассудить тебя. Никому после окаянного Насира Ура не выпадала честь оспорить самого Арона. Не один ли из таких споров привел однажды к тому, что заспорщик навеки оставил позади крутые склоны родимой горы? Однако то, чему суждено случиться вот в сию же минуту, совсем скоро, он и представить себе не мог. В центр зала заседаний, в квадрат Обсиса, вышла женщина с зариком во лбу, и под монструозными сводами она казалась хрупким фитильком в общем двадцатисвечнике. Густые черные волосы закруглялись на кончиках и цеплялись за круглые плечи, глаза были ровно подведены угольной иглой, а плечи расправлены в уверенной и храброй позе ожидания. Темными ухоженными ладонями оглаживала округлившийся налитой живот, так, словно касалась самой большой драгоценности из недр вулкана-отца. — Велено ли мне сказать, великий судья? — громко вопрошала моя героиня. — Слово не разрешается. Первостепенно здесь и сейчас озвучить грех твой, о та, кто опорочила честное имя своего благородного отца. Так ли воспитывал тебя Арон Лэр, зара Шэрла Лэр? — было ей ответом. Шэрла покачала головой, зная, что ни один старейшина в этом зале не сможет увидеть всю полноту её разочарования. Кроме, конечно, того, о ком она всегда была лучшего мнения: своего батюшки, что сейчас так грозно и непоколебимо взирал с высоты своей трибуны. — Ты, презренная женщина, считаешь, что раз однажды согрешила, то теперь свободна нести молву как тебе заблагорассудится, закрыв глаза на правила и устои? Жрица Жерла знала — если она сейчас заробеет и опустит глаза, то у отца будут развязаны руки, и не удастся настоять на своём. Ребенок в её чреве придавал храбрости одним своим существованием, незримым, едва ощутимым присутствием. Теперь был смысл биться в прутья позолоченной клетки, чтобы вырваться на волю, ведь появилось нечто более драгоценное, чем яшмовые диадемы, хризолитовые браслеты и платиновые чаши. Каждое дитя — дар самой матери-Горы. Вюрфельшпильцы обречены на тысячи лет созерцания, прежде чем их ядро раскрошится от времени, как любой камень на этой недолговечной земле, а посему дать начало новой жизни получается далеко не у всех. Именно потому, что роженицы обретали особый статус, Шэрла была уверена в своей победе. Но Арон, такой же упрямый, как и его «заблудшая тщерь», не был настроен на уступки. Он считал себя оскорбленным, ведь такой поступок бросал длинную тень не только на него как на родителя «блудницы», но и на весь клан Лэр, а раз так, то и на всё государство Костей, пока он во главе Обсиса. Ведь дочь не только понесла от преступника — она еще посмела утаить сей факт и устроить тайную помолвку со своим праэсертимом. Праэсертимы, они же Избранные, суть ни что иное, как единственная пара для кости. Это выбор на всю оставшуюся жизнь, всегда взаимный, а узы, что рождаются в таком союзе, крепче гранита. Институт праэсертимов священен для Вюрфельшпиля и может оправдать многие деяния, но даже он не может стоять выше клановой структуры управления и культа «почитания отцов». Арон не преминул об этом напомнить. — Как дочь Верховного Старейшины, ты была обязана в первейшую очередь оповестить своего благородного отца о своем выборе, и получить ответ, после чего без пререканий подчиниться, но ты опорочила самое важное и дорогое, что когда-либо случается с вюрфельшпильцем — свою Семью. Ты пренебрегла многовековыми заповедями и сошлась без благословления, которое было бы получено, поступи ты осмотрительнее. Зал заседаний одобрительно заахал. «Уста твои лживы, батюшка», — с тоской подумала Шэрла. — «Ты бы запер меня в Обсисе навеки, и я перестала бы видеть белый свет. Для тебя всегда традиции и обычаи стояли выше, чем потребности моей матери и меня, твоей единственной дочери. Ты солгал сейчас ровно так же, как солгал Насиру. Стыдно ли тебе, или утратил ты само понимание этого чувства?» — Я не отступлюсь от своего решения. Ничто не заставит меня так поступить. Только с Карном я узнала величайшую радость для всякого человека, тем более для гражданина просвещенного государства, заправляемого мудрецами — свободу жить. Ты и сам знаешь, что нет ничего дороже жизни, ужель не разжалобит тебя мое положение? — произнеся это, Шэрла вновь погладила живот. Арон застучал зубами. Необходимо заканчивать этот фарс, прежде чем судьи начнут сомневаться. — Напомню вам, о мудрые судии, — пробасил старший Лэр, сложив руки треугольником в области солнечного сплетения. — Что презренная женщина выбрала себе в спутники жизни того, по чьей вине пострадали добрые мужи и наши сокровища — фруктовые сады, питающие наш народ многие века. Именно Карн Нир ответственен за разрушение главной теплицы и тяжелый неурожайный год. — Всего лишь год, Великий Судья! — возмутилась жрица. — И не разрушил, а сломал одну из подпорок, чтобы вызволить ребенка, этот поступок лишь показывает широту его души! Вы же, похоже, больше заботитесь о сухих зарубках на счетных пластинах, и закрываете сердце от действительно важных вещей. — Получается, этот ребенок стоил голодной зимы для двух десятков семей? Гнусно и подло так считать, зара Шэрла. Гнусно и подло по отношению к своему народу. Нас мало, и мы все как одна большая семья. Не могут и не должны из-за одного ребенка страдать ни в чем не повинные люди в таком количестве. Но тебе безразлична судьба Семьи, и ты дала это понять всем присутствующим в Зале. Шэрла начала давиться спертым и затхлым воздухом, пропахшим ладаном и благовониями. Отцовский цинизм перешел все границы. Он с охотой жаждет наказать свое продолжение, лишь бы остаться чистеньким в ушах своей преданной свиты, прикрывается здравым смыслом и альтруизмом. Каков подлец! И это тот человек, что качал её, юную, на руках и слагал на ночь сказки? — Итак, ты не отказываешься от своего решения? Тогда Суд будет к тебе справедлив: о судьи, не считаете ли вы, что та, кто готов предать свою Семью, недостойна более носить имя славных и доблестных своих предков, и имеет полное право навсегда покинуть Обсис вместе со своим праэсертимом, который тоже подвел свой народ в те дни, когда от его качественной работы зависела комфортная, безмятежная жизнь? Если есть среди вас те, кто имеет основания возражать, и готов узреть Истину, откройте глаза. Ожидаемо, меандр не дрогнул. Ни один из старейшин не опустил руки. Шэрла измученно взглянула на отца: её вновь начало тошнить, беременность давалась тяжело. Однако Арон был непоколебим. Заиграли желваки на его стянутом старостью лице, помрачнели черные впалые глаза. Сохранить репутацию справедливого Судии, который ни для кого не делает исключений, даже для себя и своего окружения — вот, к чему стремилось его честолюбивое ядро. Стремление это само по себе не принесло зла, оно лишь посадило еще одно семя в годами отравляемую почву. Эта почва однажды уничтожит всё, что породила, но пока ни Обсис, ни Вюрфельшпиль этого не ощутил. — Зара Шэрла, ты лишаешься родового имени и теряешь право приближаться к Жерлу. Ребенок, рожденный тобой, никому не принесет счастья, и будет отвержен вовеки веков. Так я реку. — Так Великий изрек! — Такие Его речи! Шэрла выдержала паузу, и со свистом втянула воздух в ноздри. Обхватив себя и драгоценную жизнь руками, несчастная медленно направилась к арочному проёму, ведущему на лестницу в милю длиной, по которой следовало медленно и в задумчивости спускаться, а на следующий день с решимостью и волей подниматься. На первой ступени замерла, обернулась, но из-за проступивших слез так и не разглядела, как исказилось выражение отцовского лица. Возможно, она видела батюшку в последний раз. Остаток века ей суждено провести вдали от родного Обсиса, но тот, кто разделит эту муку, уже ждал внизу, и улыбкой своей указывал верный путь. У лестницы замер отрок с яшмовой подвеской, но так и не решился обратиться, ведь стоило незнакомой жрице спуститься, как его осужденный спаситель приглашающе распахнул объятия, и момент был упущен. Мог ли предвидеть мудрый Арон Лэр тогда, что его проклятье станет пророческим, но совсем не для того ребенка, о котором зашел спор? Верно, он даже не догадывался о том, что мать-Гора ниспошлет его тщери редкое счастье растить двух замечательных детей, и прискорбно, что один из них столкнется с тяжелейшими испытаниями и переживет множество трагедий. Одно из этих несчастий потрясет досель нерушимый порядок вещей. Табула после него уже не будет прежней. *** Я вам обещал вернуться к Анхеру и его неприятностям. Возвращаюсь, такой совершенный морион как я ничего не забывает, ни плохого, ни хорошего. Отчасти поэтому я по сей день с таким отвращением отношусь к своему создателю, и ничего не могу с собой поделать. Итак, на чем я остановился… Да. Однажды у Анхера закончилась черная полоса, и произошло это в тот день, который как раз ничего радостного не предвещал. Моросил неприятный ледяной дождик, сквозь щели в старой двери дул неприятный сквозняк с улицы: наш герой переживал свою шестьсот первую зиму. То воспоминание, которое я вам спроецировал, и то заседание сурового Обсиса, оба этих события произошли ровно двести двадцать пять зим тому назад. Вы меня спросите: а зачем тогда, морион, ты потратил наше время на случайную сценку, которая к истории вовсе не относится? Нет, как раз относится, без нее трудно представить себе, каким человеком вырос метис Анхер, и какова его связь с настоящим главным героем этой легенды, которому только предстоит появиться на свет. — Анхер! Анхер, хватит бруски натачивать, выходи уже! Гость к тебе пожаловал. — крикливый и неприятный голос матери едва пробился сквозь скрежет кузницы. Кость вытер липкий пот с прямого носа-набалдашника, и с неприязнью взглянул на себя в слюдяное зеркало: вроде не урод, так отчего же тогда так тошно от вида самого себя? Был ли он пригоже, когда носил ученическую робу и не расставался с яшмовой подвеской? Теперь, когда возмужал и раскрылся, как настоящий благородный муж и достойный член вюрфельшпильского общества, ему стало еще неприятнее находиться в своем нескладном теле. С трудом окончив Шакум и не получив никакой должности в Обсидиановых Вратах, наш незадачливый господин вернулся, не солоно хлебавши, домой, под крыло разочарованной матери и безучастного отца. Батя родом из людского племени, где мужчины умирают в сорок-пятьдесят, а женщины едва ли доживают до тридцати. Мама не рассказывала, как они познакомились, и как она убедила возлюбленного разделить с ней кровь, чтобы получить то, что обычные существа зовут «бессмертием». Впрочем, может статься, что и убеждать не пришлось. В Вюрфельшпиле, на вид свободном и независимом государстве, у которого нет собственной армии (за ненадобностью — морионы могли защитить от любой напасти), где прогресс и мудрость ценились выше, чем базовые потребности любого человека, существовало множество табу, и одним из запретов был запрет на кровосмешение с недолгоживущими видами. Если, однако, так случалось, что обычный человек уже стал праэсертимом, то к несчастному представителю рода костей относились мягче и с некоторым пониманием. К чему точно не было снисхождения, так это к врожденным недостаткам, которые каким-либо образом стопорили процесс получения новых знаний. Это и мешало Анхеру попасть туда, куда он отчаянно стремился столько лет, сколько себя помнит: к несчастью, у нашего героя сразу начинала кружиться голова, когда экзамен добирался до клинописи, и заканчивалась устная часть, которую молодой вюрфельшпилец знал безупречно. Старейшины отмечали эту уникальную способность считать в уме и запоминать на слух большие объемы мудрости, но каждый год отправляли на пересдачу. Вюрфельшпилю, и Обсидиановым Вратам в частности, не нужны те, кто не способен писать. Знание клинописного алфавита связывали со способностью наносить точные гравировки на морионы, и обществу только предстояло узнать, что на деле эти два навыка ничего общего, кроме скребка, не имеют. Анхер был уверен, что эта беда с клинописью из-за его смешанной крови. Будь он рожден у двух костей, таких бы проблем точно не возникло. Однако родителей не выбирают, а смирение горячему на голову вюрфельшпильцу было пока не знакомо. Таких, как он, учат принятию только невыносимо тяжелые муки совести. Пройдя сквозь невысокую горницу (и согнувшись втрое, чтобы не получить арочным проемом по черепу), Анхер вышел на улицу, и зажмурился от белого света — нещадно заболели глаза. Шубу не взял, но утук с ней. На пригорке ожидал незнакомый муж с острыми, резкими чертами лица и вытянутым черепом. Его усы едва посеребрились, но это уже говорило о том, что сменил тот почти тысячу мудрых зим, прежде чем встать сегодня перед незадачливым шакумиатом. Анхер приложил два пальца, указательный и средний, к запястью правой руки, и немного поклонился. Неизвестный поступил так же, прежде чем заговорил. — Много в Вюрфельшпиле достойных мужей, но выбрали меня слово держать с тобой, шакумиат Анхер Нарец. — тон голоса не был дружелюбным, но сказать, была ли тому причина или это манера вести диалог Анхер не мог. Он лишь нахмурил густые брови и продолжил хранить вежливое молчание. Ему принесли весть, а это означает, что он обязан выслушать своего гостя, не перебивая. Если незнакомец действительно имел мысли на счет вида или происхождения собеседника, то был достаточно воспитан, чтобы не показать это мимически. — И я отвлек тебя от честных занятий лишь за тем, чтобы передать слово, которое рёк Великий Судья Арон Лэр, избранник вулкана-отца, нонешним утром. Готов ли ты внемлить? Анхер тряхнул головой в грубом, кратком кивке. — С сегодняшнего дня тебе дозволено пройти сквозь врата, ведущие в Колыбель мудрости и знаний всего нашего народа, предать себя обсидиану, что тысячелетиями творил нашу гору, и гора творила его. Ты занесен в пластину этой зимы как младший айштад Анхер Нарец. Озаряй же светом разума своего путь нашего ватанама, и не отступай от чистоты своих помыслов. Он правильно услышал? Это не гора мутит рассудок его? Почему так губы дрожат? Почему плывет лицо славного мужа перед его ослабевшими глазами? Почему так дышать стало сперто и больно? Как от одного легкого толчка может раскрошиться треснувшая скала, так и за один день, оказывается, может измениться целая жизнь. Поцелуй на своей щеке, там, где чернел крупный зарик, даже не почувствовал. Это прикосновение — не более чем дань церемониям и традициям. Если бы гость заметил родимое пятно на руке, поцеловал бы руку. — Не стоит лить слезы. Это большая честь и огромное счастье. Верю, что плачешь от радости, но, как и положено достойному айштаду, утрись, и восстань с новой верой. — криво улыбнулся посланник и снова приложил пальцы к запястью. — Пора мне. Завтра, на рассвете, ритуал открытия Врат, не смей задержаться и на мгновение. — Постой! Почему Обсис вдруг изменил решение? Меня годами не подпускали к Вратам, что произошло сегодня?! Посланник из Обсиса не обернулся. Он с достоинством спускался по взгорью, вниз, к нижним ярусам, и горделивый вид его как бы говорил Анхеру: «ты волновал меня, метис, эти несколько минут. Теперь Врата взывают ко мне, ведь только мудрость великой горы имеет истинное значение здесь и сейчас». Даже не назвал свое отеческое имя, не обозначил свой род. Но оскорбиться на это Нарец не смел, ведь этот человек донес до его ушей поистине благую весть, и сделал по-настоящему счастливым. Позади запричитала матушка. Подергала за локоть, пожурила за плохие манеры, но крошечные черные глазки её лоснились живым, неподдельным интересом. Уже очень давно в их скромное обиталище не захаживали гости. В последний раз, восемь зим назад, заходил только Карн из рода Нир, справиться о здоровье дорогого сыночка. Но Анхер, то ли из неловкости, то ли из стыда, так и не вышел к своему благодетелю. Карн прождал несколько долгих часов за одним жалким треугольным черпачком гранатового вина, но так и не дождался. Извинился, сославшись на маленького ребенка, да и откланялся. Анхер выскочил из кузницы сразу же, только спаситель за порог, и тотчас огреб по темени тем самым черпаком за свою неуемную гордыню. — Что, ну что он тебе сказал?! — воспоминание прервалось на полуфразе, когда нетерпеливый окрик ударил по ушам. Да всё ты слышала, негодная женщина, — с презрением подумал Анхер и буркнул сквозь зубы: — Готовь вино с заморозков, матерь. И полноте суетиться, лучше вели отцу печь затопить. Сегодня дома не ночую, так что огнем не займусь. — и дверью громко хлопнул. Услышал гулкий стук и безнадежное ругательство себе в спину, но этот дом отныне беспокоил Анхера не больше, чем муравей под туфлями — это прошедший век. В родной кузне сгреб в суму все свои любимые инструменты (коловорот, долото, рубанок…), сверху бросил пару заношенных роб (одна летняя, хлопковая, едва прячет отбитые колени, другая в пол, джутовая, с теплой подкладкой на груди) и несколько дорогих сердцу браслетов (яшмовый и простой, бронзовый). Последние подарили симпатичные девушки на последнем Гранатовом фестивале, и одна из них, вполне возможно, однажды станет его праэсертимом. Пока рано об этом думать, ведь главная цель сейчас — не обмануть надежд неизвестного, который сумел протолкнуть кандидатуру низкородного метиса и обеспечил проход сквозь Обсидиановые Врата. Уже на Подножье посланца встретил тот, от кого Анхер считал верным прятаться все эти годы. Вюрфельшпилец, передавший глас Арона Лэра, замер и неохотно поприветствовал давнего знакомого. Это было ясно по резкому и спешному движению пальцев у серого запястья. Карн взял крохотного, но излишне резвого сыночка на руки, и поклонился, добродушно улыбаясь тому, кто не был столь обрадован этой встречей. — Братец мой, спасибо. Вовек не забуду твоей доброты. Я знаю, что ты пошел на большие жертвы, чтобы поставить молодого мне на замену. — посланник дернул плечами в ответ на благодарность, и незаинтересованно молвил: — Не меня, Великого судию изволь благодарить, негодный брат, что тот изволил переменить свое решение. Да и весь Обсис держи в голове. Я лишь тот, кто донес прошение. Однако… Я посмотрел на твоего самородка, и думаю, что из него получится что-нибудь сделать. Хотя, конечно, слабоумие будет ему мешать. У младших айштадов время испытаний длится три зимы подряд, на исходе третьей поговорим снова. Привет Шэрле, и не посещай меня, пока не дам о себе знать. — Марек! — позвал Карн кузена, и замялся, прежде чем спросить у него главное, что-то, что осталось между строк. — Почему он передумал? — Папанька? — чирикнул ребенок и выскользнул у кости из рук. Карн отвлекся, шикнул на дитя, и снова посмотрел на двоюродного. Тот, кого назвали Мареком, ответил что-то на авось, и рукой махнул. — Умеешь ты притомить, братец Карн. Скажу так: за теплицами некому смотреть. Работа не пыльная, знай себе наблюдай за морионами, которые и так ломаются раз в десяток стозимий. Даже такой недоумок, как Анхер, с этим справится. На то воля Великого судии, на то воля Врат. Неисповедимы пути Вулкана-отца и Горы-матери. Вот и ты лишнего не думай, лучше повтори за мной — на том и сочтемся. — На то воля Великого судии, на то воля Врат. Неисповедимы пути Вулкана-отца и Горы-матери. — медленно, смакуя каждое слово, прохрипел Карн, и поежился от холодного ветра, полоснувшего по щеке. Мальчик, заслышав эти слова, которые говорили взрослые на неделе по сотне раз, только сейчас понял их истинный смысл, и с опаской взглянул на грозные скалы и бледные заснеженные верхушки, подпирающие собою небо. Ему почудилось, словно те с любопытством мигают, предвосхищая один неозвученный вопрос. Малыш даже у ласковой маменьки никогда не спрашивал его, не ронял ни слова о нем, ведь вместе с вопросом родился и пробирающий до самого ядрышка страх получить на него ответ. Почему нам зачастую становится непередаваемо страшно, когда находится добрый человек, который ответит наконец на то, что нас так неистово беспокоит, терзает и волнует? Наука здесь проста: удастся ли, узнавши, оставить всё как есть? Об этом мальчик (нет, вернее будет сказать, в случае с костями, «это неопределившееся дитя») расскажет вам сам, когда подрастет. И ждать осталось совсем недолго, ведь то была необходимая присказка, а сама сказка вот-вот начнется — когда нога Анхера переступит порог Обсидиановых Врат, Когда на другом конце Подножья раздастся крик новой жизни, Когда последний живой лист опадет с гранатового дерева.